Синий на бизани

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

– Мой дорогой Стивен, как я рад вас видеть! – воскликнул сэр Джозеф, с чувством пожимая ему руку. – Скажите, вы уже ели? Может, поспешим в клуб и закажем отбивные? Хотя нет... – сказал он, подумав. – Нет. У меня здесь есть небольшая комната, и, возможно, вы захотите поговорить без лишних ушей?

– Маленькая уединенная комната отлично подойдет. Но, прошу вас, дорогой Джозеф, нельзя ли послать гонца в "Лозу", в районе Савой, чтобы сообщить им о моем прибытии? Я не только планирую там остановиться, о чем миссис Броуд и девочки еще не знают, потому что я приехал сюда прямо из Пула, но там, по крайней мере, у меня есть приличная одежда, – я же постоянно держу там комнату, знаете ли. Как вам известно, я не из тех, кого принято называть щеголями, но я бы не осмелился появиться здесь в таком убогом виде...

– Нет, ну что вы...

– ...если бы не крайняя срочность. Хотя, – пробормотал он, взглянув на свою манжету. – несколько лет назад это была неплохая рубашка. Да, крайняя срочность, – продолжил он и, достав из кармана так и не расшифрованное письмо, положил его на стол, разгладив лист рукой.

– Не могу сразу разобрать, – сказал сэр Джозеф. – А какой ключ вы использовали?

– "Аякс" с одним смещением, – ответил Стивен. – И для первой страницы этого было достаточно.

– Я вообще ничего не могу разобрать, хотя я довольно хорошо знаю "Аякс" со смещением, – Блейн позвонил в колокольчик и сказал: – Попросите мистера Хепворта подойти ко мне.

Мистер Хепворт взглянул на Стивена со сдержанным любопытством и быстро опустил глаза. Сэр Джозеф сказал ему:

– Мистер Хепворт, будьте так добры, возьмите это письмо и определите систему, которой оно было закодировано. Получаса будет достаточно?

– Думаю, да, сэр Джозеф, – мне кажется, я вижу знакомые комбинации.

– Тогда потом отправьте его вместе с расшифрованным текстом в нашу комнату.

Напряжение было слишком велико, чтобы кто-либо из них мог есть отбивные с аппетитом, и они окончательно отказались от трапезы, когда вернулся мистер Хепворт, с серьезным видом несший расшифровку письма.

– Джентльмен, который закодировал это, сэр, – сказал он. – пользовался новой книгой кодов, и поскольку и книга, и код были ему незнакомы, он перепутал целую группу шифров, приняв ее за прямое продолжение "Аякса три". Действительно, выглядит очень похоже; такое случалось и ранее, когда шифровальщик торопился или был чем-то взволнован.

– Благодарю вас, мистер Хепворт, – сказал Блейн и, когда дверь закрылась, продолжил: – Давайте прочтем его вместе. Боюсь, наш прогноз оказался слишком точным.

Они отодвинули в сторону уже застывшие в жире отбивные, и Блейн подвинул свой стул, чтобы сесть рядом со Стивеном. Они внимательно прочитали послание, и из этих коротких, нервных абзацев стало ясно, что значительная и достаточно обеспеченная группа чилийцев стала контактировать с сэром Дэвидом Линдсеем, бывшим офицером Королевского военно-морского флота, весьма предприимчивым человеком, который согласился приехать и командовать их военно-морскими силами. Информатор подробно перечислил свои источники, и хотя Блейн пробормотал вслух несколько имен, – известных союзников или, возможно, агентов, – он ничего не сказал о Бернардо О'Хиггинсе[15] и Хосе Сан-Мартине[16], с которыми Стивен тесно общался во время своей почти увенчавшейся успехом попытки склонить перуанцев к провозглашению независимости от Испании. Некоторые имена людей, ставших источниками информации, Стивен прочитал с удовольствием, а вот имена членов нового комитета вызвали у него, в основном, отвращение, гнев, а иногда и недоверие, и он в очередной раз осознал хрупкость всех этих движений за освобождение: слишком много людей хотели руководить и слишком мало – уверенно следовать за лидерами.

Когда они закончили чтение, Блейн сказал:

– Неудивительно, что доктор Джейкоб перепутал шифр. Мы действительно опасались чего-то подобного, но и не подозревали, что дело могло зайти так далеко... Войдите!

– Прошу прощения, сэр Джозеф, – сказал Хепворт. – Я просто подумал, что вам будет интересно узнать, что такой же сигнал только что пришел по семафору.

– Спасибо, мистер Хепворт. Из какого источника?

– "Геба", сэр, в Плимуте.

Они помолчали, а затем Стивен сказал:

– Имя сэра Дэвида Линдсея звучит знакомо, он, конечно, из военно-морского флота, но я не могу связать его с каким-либо конкретным событием.

– Он, безусловно, очень способный морской офицер, который заслужил свою репутацию благодаря нескольким удачным схваткам один на один с вражескими кораблями, но, возможно, по своей натуре он был более склонен отдавать приказы, чем выполнять их, и, достигнув более высокого звания, он уже не смог себя так проявить, поскольку был вынужден подчиняться дисциплине эскадры или флота. По-моему, в Индии была какая-то история о неподобающем вызове на дуэль, – возможно, даже о нападении, – и обвинение было снято при условии ухода со службы. Но я ничего не утверждаю. Я знаю только, что с тех пор он не служил ни на одном военном корабле Королевского флота и что некоторые люди стараются избегать знакомства с ним.

– Кажется, теперь я вспомнил, – сказал Стивен, прекрасно понимая, что, хотя его друг и сказал правду, он многое недоговаривал.

– Возвращаясь к ошибке доктора Джейкоба, – Боже, я удивляюсь, что такое не случается чаще, – полагаю, я прав, говоря, что ни одно из имен в его чилийском комитете не совпадает с именами джентльменов, с которыми мы изначально вели переговоры?

– Это так, и хотя я слишком мало знаю об этой стране, чтобы утверждать наверняка, разница вполне может быть такой же, как между севером и югом.

– Уверен, что вы правы, – Сэр Джозеф некоторое время обдумывал это предположение, а затем, взглянув на длинную узкую полоску Чили на вращающемся глобусе, продолжил совсем другим голосом: – Конечно, мне придется сначала переговорить со своим начальством, но, думаю, общее мнение будет таково, что капитану Обри следует придерживаться первоначального плана, несмотря на, к сожалению, вынужденную задержку на верфи Сеппингса, и как можно быстрее добраться до Вальпараисо, где вы прозондируете почву, оцените возможности и будете действовать в соответствии с обстановкой. Несмотря ни на что, у нас есть представитель в Буэнос-Айресе, который очень хорошо ладит с властями и может обеспечить достаточно быструю связь, – во всяком случае, более быструю, чем те сообщения, которые приходится отправлять вокруг мыса Горн. Крайне маловероятно, что сэр Дэвид вас опередит, но, в любом случае, некоторая степень сотрудничества кажется самым разумным решением, хотя официальной поддержки ему оказывать не следует. Вряд ли у него найдется судно, которое сможет превзойти "Сюрприз", но я должен признать, что, пока мы не получим отчет военно-морского атташе из Мадрида, мы ничего не знаем о силах нынешнего правительства Чили и о количестве вооруженных торговых судов, находящихся в их распоряжении. Позиция вице-короля Перу, естественно, имеет первостепенное значение, но вы знаете это так же хорошо, как и я, – возможно, даже гораздо лучше. Однако позвольте мне проконсультироваться с нужными лицами и сообщить вам результат нашей коллективной мудрости завтра. Не выпьете ли вы со мной чаю на Шефердс-Маркет, – я хочу вам кое-что показать, – а потом в "Блэкс"?

– С большим удовольствием. Джозеф, не могли бы вы мне одолжить полкроны?

В "Виноградной лозе" Стивена ждал теплый прием. Его маленькие чернокожие крестницы, Сара и Эмили, так выросли, что ему не пришлось наклоняться, чтобы поцеловать их, и обе были в отличном настроении, поскольку последние полчаса они провели в компании приглашенного Стивеном на ужин Уильяма Рида, который показал им флотскую версию "Кошки в углу", – более сложную и тонкую игру, чем та, что была распространена в их районе.

Но миссис Броуд, хотя и была приветлива, насколько этого требовали приличия, была просто шокирована внешним видом Стивена, который, несомненно, не сделал бы чести и последнему бродяге.

– Ох, уж мне этот Киллик – ни стыда, ни совести, – сказала она, выслушав объяснения. – Так относиться к доктору... Не дай ему Бог когда-нибудь здесь появиться. И я ему все выскажу, не сомневайтесь. Он у меня обо всем узнает.

Тем не менее, к ней вернулось природное добродушие, когда она разложила перед ним прекрасную лондонскую одежду, – строгий, но элегантный черный костюм и блестящие ботфорты, – и в этом великолепном наряде он сидел в гостиной, пока маленькие девочки, волнуясь, показывали ему свои тетради, задачи по математике и географические упражнения с картами. Прерывающимися голосами, подсказывая друг другу, они декламировали посредственные стихи на английском и французском языках и с уже большей уверенностью демонстрировали свое вязание, шитье и вышивки. Девочки не отличались особым умом, но были удивительно аккуратными, – их тетради порадовали бы даже самого привередливого гравера, – и они были очень привязаны друг к другу, к миссис Броуд и к Стивену. Однако была одна вещь, которая его озадачивала: они по-прежнему могли говорить на английском как нижней палубы (теперь с некоторым оттенком говора Биллинсгейта, где они делали покупки для "Лозы"), так и шканцев, легко переходя с одного на другой, но ни одна из них не научилась хотя бы сносно говорить по-французски.

Но свои настоящие и весьма значительные таланты они смогли проявить за ужином. Миссис Броуд, вместе со своей кухаркой, горничными и официантами, занималась обычными делами в довольно оживленной гостинице, а Стивен и Рид играли в нарды, попивая херес и обсуждая плачевное положение своих товарищей-моряков в распадающемся на глазах военном флоте, когда вошли Сара и Эмили, одетые в длинные фартуки, и накрыли на стол.

Воцарилось молчание.

– Ну же, джентльмены, просим к столу, – воскликнули они, пододвигая стулья. Стивена драпировали особенно широкой салфеткой; Риду было позволено позаботиться о себе самому.

Первым блюдом был простой, но идеально свежий зеленый горошек, который нужно было есть ложкой; затем, с некоторой тревогой, они подали большое овальное блюдо, еще шипящее по краям, где филе камбалы, клешни и хвосты омаров, а также кое-где огромные жирные мидии плавали в сливочном соусе. Сара наполняла тарелки, а Эмили наливала вино – золотистый рейнвейн.

Все рассмотрев, понюхав и попробовав на вкус, Стивен воскликнул:

– О, мои дорогие, какое греховное наслаждение! Что за великолепное блюдо! Милые мои, я вас сердечно поздравляю!

– В жизни ничего вкуснее не едал, – сказал Уильям Рид. – И вряд ли попробую, даже если дослужусь до адмирала флота.

– Надеюсь, вы помогали его готовить? – спросил Стивен.

– Сэр, – сказала Эмили. – Мы с Сарой все это приготовили, только Генри для нас разбил клешни тупой стороной своего ножа.

– Я очень, очень рад и доволен. Вы очень хорошие и чрезвычайно талантливые девочки. Благослови Бог вас обеих.

Чаепитие с сэром Джозефом в его очень уютном доме на Шефердс-Маркет, конечно, нельзя было сравнить с ужином в "Лозе", но оно тоже было очень приятным, хотя и по совершенно иной причине. Блейн, проходя мимо Сомерсет-Хауса[17], заглянул повидаться с тем очень ответственным человеком, который принимал и присматривал за образцами, присылаемыми для членов Королевского научного общества, – которыми были и сам Блейн, и Стивен, – и принес с собой посылку от Кристины Вуд, адресованную доктору Мэтьюрину. Это был очень аккуратно препарированный и собранный заново скелет его потто, редкого и любопытного западноафриканского зверька, номинально относящегося к числу приматов, – тихого, медлительного, безобидного и удивительно ласкового. Стивен был очень привязан к своему потто, и теперь он открыл посылку, разглядывая скелет со смесью дружеской симпатии и научного интереса, а необычная форма указательного пальца и нижней части грудной клетки снова произвели на него большое впечатление, усиленное былым чувством привязанности.

– Полагаю, вам без сахара? – спросил сэр Джозеф.

– Без сахара, благодарю вас – ответил Стивен, закрывая коробку и тут же принимая вид пристального внимания, поскольку выражение лица и поза Блейна говорили о том, что тот собирается перейти к главному вопросу. Однако, к его удивлению, сэр Джозеф продолжил притворно небрежным тоном: – Я полагаю, вы хорошо знакомы с герцогом Кларенсом, принцем Уильямом? – Стивен поклонился: он несколько раз лечил принца Уильяма, но был не из тех врачей, которые обсуждают своих пациентов. С некоторым смущением Блейн продолжил: – Я случайно встретил его сегодня утром в Адмиралтействе. Какой-то чрезвычайно неосторожный человек сообщил ему, что гидрографическое плавание под командованием капитана Обри все же состоится. Но и только: не было никаких упоминаний о чем-либо, даже отдаленно напоминающем политику. Принц, как, я полагаю, вам известно, испытывает к капитану Обри почти благоговейный трепет. Он слишком его уважает, чтобы явиться без приглашения, хотя обычно он не отличается робостью или скромностью в таких вопросах.

– Наглый, самоуверенный подонок и сквернослов, – очень тихо произнес Мэтьюрин.

–...и он был очень дружен с Нельсоном, который его ценил. Но дело вот в чем: у него есть сын.

– Видел я этих маленьких Фитц-Кларенсов: сборище невоспитанных засранцев, что довольно странно, если учесть, какая милая, жизнерадостная и по-настоящему красивая у них мать.

– Вы знакомы с миссис Джордан?

– Достаточно неплохо, и я не раз видел ее на сцене.

– Но я говорю не о них. Это мальчик от другой женщины – ребенок, которого он открыто не признает, возможно, из страха разозлить миссис Джордан. Этого сына зовут Горацио Фицрой Хэнсон. Ему лет четырнадцать-пятнадцать; у него приличные манеры, сносное образование, и я думаю, что это единственный из детей принца Уильяма, кого он действительно любит. Нужно сказать, что Горацио понятия не имеет о том, кто его настоящий отец: знакомство, пусть и довольно близкое, с Кларенсом, то есть дядей Уильямом, объясняется тем, что он был товарищем по кораблю предполагаемого отца мальчика. К сожалению, его мать была довольно неуравновешенной особой и уехала в Канаду, когда Горацио было два или три года; его воспитывал дедушка, суровый сельский священник. Все, что вы говорили о Кларенсе, – правда, и я понимаю, что ни вы, ни капитан Обри не можете его уважать, но, тем не менее, у него есть несколько достойных качеств: он привязчив, довольно щедр и добр к бывшим товарищам по плаваниям. Более того, он искренне боготворит военный флот и испытывает огромное уважение к капитану Обри. Короче говоря, он хочет, чтобы я попросил вас использовать свое влияние на Обри, чтобы зачислить мальчика к нему в мичманы на время предстоящего плавания.

– А вы можете рассказать мне больше о семье мальчика?

– Мистер Хэнсон, его официальный отец, был морским офицером; они с принцем Уильямом вместе служили в Вест-Индии. Мать Горацио жила в Кингстоне с родственниками. Они с мистером Хэнсоном были обручены, но, несмотря на это, сильно ссорились. Говорят, что их брак был более или менее незаконным. В любом случае, Хэнсон погиб на "Сераписе", а его беременная жена уехала в Англию. Я узнал об этом от трех разных людей, но ни один из них не мог рассказать последовательную или хотя бы связную историю. Я только знаю, что Кларенс ее утешил и что он убежден, что это его ребенок.

– Уверен, что Джек согласится хотя бы взглянуть на парня, пусть даже только из-за его имени[18]. Я сообщу о нем, когда буду писать ему насчет нашего путешествия; возможно, было бы лучше не упоминать об этой предполагаемой связи. Но скажите мне, имел ли тот чрезвычайно неосторожный господин, который сказал герцогу, что гидрографическое путешествие должно состояться, какие-либо основания для своего утверждения?

– О, разумеется... Извините. Я должен был сразу сказать вам об этом; в конце концов, это касается вас больше, чем кого-либо другого. В последнее время я, к сожалению, начинаю забываться. Вы же не должны обо всем сами догадываться, и кроме того, нужно сказать, что меня утомили и расстроили все эти бесконечные аргументы за и против проекта, выдвигаемые людьми, которые мало что смыслят в этом вопросе, а также неприлично продолжительные публичные разглагольствования Кларенса об этом парне. Да, да, вы туда поплывете, но я должен предупредить вас, Стивен, что теперь, когда война закончилась, во всем жесткая экономия, и вы не получите ничего подобного тому, что когда-то смогли взять с собой в Перу.

Стивен кивнул и сказал:

– Поскольку мы туда все-таки отправимся, я думаю, что должен немедленно написать капитану Обри. Его тендер "Рингл" – необычайно быстроходное судно, которое, несомненно, обгонит любой пакетбот. Я отправлю его сегодня с вечерним отливом и попрошу Джека, не теряя ни минуты, отправиться на верфь Сеппингса для необходимого ремонта. Если бы вы могли убедить своих коллег оформить эти слова в виде приказа, должным образом подписанного и скрепленного печатью, я мог бы приложить его к своему письму.

– А вы сами останетесь в Англии?

– Да, я еду навестить свою дочь, Бригиту, а также Софи Обри и ее детей.

– Пожалуйста, передайте им от меня наилучшие пожелания, но, прежде чем уехать, не могли бы вы сопроводить меня в министерство иностранных дел и казначейство для уточнения технических вопросов?

– Разумеется. Полагаю, миссис Оукс я тоже увижу. Уверен, вы ее помните?

– Конечно, и я ей очень благодарен. Она дала нам самую подробную, самую ценную информацию, какую только можно себе представить. К тому же, это необычайно, удивительно красивая женщина. Как и некоторые из моих последних приобретений, присланных одним корабельным хирургом с Сейшельских островов.

Некоторые из его жуков были действительно замечательными, но все же Мэтьюрин считал намного более красивыми свою дочь, Софи и даже ее детей, хотя они и уступали тропическим насекомым в яркой окраске. Из-за чрезвычайно затянувшихся бесед с чиновниками в Уайтхолле и других учреждениях он не смог предупредить о своем приезде и застал их совершенно неподготовленными, когда они играли во что-то вроде крикета на свежескошенном газоне возле дома.

Бригита, стоявшая у ворот, в которые должен был бить Джордж, первой увидела, что на дорожке остановилась карета и из нее кто-то вышел.

– Это же мой папа! – воскликнула она, бросила биту и помчалась по траве, как заяц, подпрыгивая от нетерпения. То, как она обняла его за шею, – без робости, без колебаний, – тронуло его до глубины души.

– Моя милая, ты стала почти хорошенькой, – нежно сказал он, опуская ее на землю, чтобы поприветствовать остальных.

– Дорогой Стивен, – сказала Софи. – я очень надеюсь, что вы удовольствуетесь яйцом, на кухне почти ничего другого нет, но зато завтра... Видите, вон идет Кларисса с одним джентльменом? Это ее муж, приходской священник в Витертоне и очень ученый человек. Они поженились в прошлом месяце. Кларисса, уверена, вы же помните мистера Мэтьюрина?

– Я очень раз вас видеть, моя дорогая, – сказал Стивен, целуя ее. – Ваш покорный слуга, сэр, и примите мои поздравления, – добавил он, пожимая руку священника. – Мои дорогие, – продолжал он. – как приятно видеть, как вы резвитесь на солнце и на такой чистой зеленой лужайке. Простите, я отлучусь на несколько минут, чтобы забрать то немногое, что, возможно, уцелело во время путешествия.

– Я понесу ваш багаж, сэр, если позволите, – сказал Джордж, находившийся в отпуске с 74-пушечного "Льва", которым командовал старый друг Джека Хинедж Дандас.

Какие прекрасные это были дни: английское лето в самом разгаре, сельская местность во всей ее прелести, в холмах достаточно ночных дождей, чтобы ручьи с форелью были чистыми и быстрыми, а в приходе Чиддингфолд трижды видели удода. В этот год было необычайно много птиц (во время гнездования погода была особенно благоприятной), и Стивен с Бригитой бродили по аккуратным сенокосным лугам, мимо колосящейся пшеницы и вдоль берегов водоемов, и он показывал ей бесчисленных насекомых и множество птиц: зимородков, оляпок, поганок и редких чирков, лысух и куропаток, а также, конечно, особо любимых им луней, ястреба-перепелятника и пустельгу, а однажды – великолепного сапсана, сокола, который без видимых усилий стремительно пролетел на небольшой высоте над их головами. Они видели зайца, двух сонь, детеныша ласки, который совершено их не боялся, и огромное количество бабочек. Он был очень рад тому, что теперь она стала гораздо более восприимчивой, хотя его дочь все еще оставалась чрезвычайно чувствительным ребенком, и он совсем не был уверен, что ей понравится охота, стрельба и рыбалка. Но до этого было еще далеко, и к тому же она должна была со временем ко всему привыкнуть, ведь все, кого она любила и уважала, были более или менее увлечены этими занятиями.

Общественная жизнь тоже была довольно приятной и совсем не утомляла. Пару раз на обед приглашали старых друзей, было несколько утренних визитов, а мистер и миссис Эндрюс приезжали на своей двуколке, чтобы провести несколько часов в великолепной библиотеке, собранной несколькими поколениями семьи Обри, в которой многие любили книги.

Хотя бывали и печальные моменты: окончание войны означало, что почти все солдаты и матросы, а также те многочисленные люди, которые обслуживали армию и флот, теперь были вынуждены искать себе занятие в мирной жизни, и, соответственно, заработная плата упала, если вообще можно было получить какую-либо работу. К тому же, в результате стремления правительства сэкономить на всем, налоги взлетели до небывалых высот: агент Джека в поместье в Милпорте в отчаянии написал, что с единственной фермы приличных размеров (триста акров), которая только-только начала давать хоть какой-то доход после осушения, пришлось заплатить 383 фунта, 11 шиллингов и 4 пенса налогов и сборов. К счастью, ни земли кузена Эдварда, ни земли Обри никогда не были огорожены, так что жители деревни и окрестные фермеры, а также их вернувшиеся с войны сыновья и младшие братья, смогли вернуться к более или менее привычному образу жизни; правда, количество дичи на землях Джека довольно заметно сократилось, но в соседнем поместье, подвергшемся строгому огораживанию, – никакой общинной земли, на которой можно было бы выпасать скот, срезать кустарник или дерн, – не осталось ни единого кролика. Кроме того, хотя хлебные законы[19] смогли удержать цену пшеницы на уровне 4 фунтов стерлингов, облагая импорт соответствующим налогом, в страну теперь легально или нелегально поступало большое количество продуктов из континентальной Европы и Америки, и фермерство стало значительно менее прибыльным. Конечно, пострадали землевладельцы, а большинство фермеров пострадали еще больше, но по-настоящему тяжело было тем мужчинам, женщинам и детям, кто жил с общинной земли, – тем, у кого после огораживания не осталось даже простого огорода.

Очевидно, что все это не происходило непосредственно в окрестностях самого Вулкомба, но зато было очень заметно на прилегающих землях, что уменьшало радость от жизни в нем.

Разумеется, как и большинство жен морских офицеров, Софи с величайшей радостью предвкушала почти неограниченное время совершенного мира и покоя в обществе своего мужа, и когда она услышала о том, что это гидрографическое плавание в самую отдаленную точку обитаемого земного шара все-таки состоится, ее охватили сильнейшая злость и обида. Стивен выдвинул робкое предположение, что это значительно повысило бы шансы Джека получить адмиральский чин, но, даже повторенный, этот довод, казалось, не принес особого эффекта.

– Полагаю, – сказал он после одной из этих бесполезных и, в сущности, даже раздражающих попыток утешения, – ведь, в конце концов, утешение подразумевает превосходство в опыте или просто в интеллекте со стороны утешителя, которое крайне расстроенный человек вряд ли примет. – сегодня после обеда я поеду в Шелмерстон.

– Не забудьте, что вечером к нам приедут Эндрюсы.

– А кто такие Эндрюсы?

– Кларисса с мужем.

– Дорогой папа! – воскликнула Бригита в своей непринужденной манере, но на английском, поскольку ирландский в доме разрешался не чаще, чем мальтийский на борту военного корабля. – Милый папа, если бы вы взяли двуколку, мы могли бы поехать вдвоем.

– Вчетвером, – заметил Джордж. – Там задние панели откидываются.

– Впятером, – воскликнули его сестры-близняшки. – Мы такие худые, что обе поместимся.

– А как же Падин? – спросила Софи, которая почти никогда не ездила на этой быстрой, лихой, высокой двуколке.

– О, ну что вы, – воскликнули они – впрочем довольно мягко, сочувствуя ее невежеству. – Он же бежит рядом с двуколкой.

– Это в карете он всегда становится сзади, – сказала Фанни. – но он бежит рядом с двуколкой.

– Разве он не самый быстрый бегун в Коннахте? – спросила Бригита.

Стивен давно поддерживал хорошие отношения со стройным и длинноногим желтоватым мерином, которого, очевидно, не беспокоили не только кобылы, но и болтливые дети, и они с удовольствием покатили вниз к побережью, а затем повернули налево по песчаным дорогам к пруду Святого Петра, где люди уже прокладывали каналы для его осушения, но где в дальнем верхнем конце плавали, бродили и ныряли доверчивые водоплавающие птицы.

– Ну, вот, – сказал Стивен, с бесконечным удовлетворением складывая подзорную трубу. – пурпурные цапли снова вывели птенцов: единственная пара во всех трех королевствах.

Мерин и дети, приученные молчать и не двигаться во время этих, как правило, коротких наблюдений, расслабились, перевели дух и громко рассмеялись в предвкушении чаепития в Шелмерстоне, до которого уже было рукой подать.

Они спокойно проехали еще километров пять, и мерин поднял голову, принюхиваясь к запаху жилища, доносившемуся с легким ветерком, и ускорил шаг; песчаные дороги остались позади, узкая тропинка (по которой ехали осторожно, и Падин вел лошадь под уздцы) вела, петляя, вниз к неудобной, усыпанной скалами бухте, на берегу которой стоял Шелмерстон, внешне ничем не примечательный порт, населенный рыбаками и моряками, каждый из которых мог в любой момент стать контрабандистом, причем очень умелым и предприимчивым, по секретному сигналу с французского судна, находящегося неподалеку (флагами днем, фонарями ночью), – порт с совершенно особенными приливами и отливами, коварной отмелью, но все же на удивление любимый теми, кто считал его своим домом. Именно в Шелмерстоне Джек Обри снарядил и укомплектовал "Сюрприз", действовавший в качестве капера, во время своего временного отстранения от службы на военном флоте, пополнив его не только матросами с военных кораблей, которые последовали за ним в его тяжелом несчастье, но и местными уроженцами, на редкость умелыми моряками, как будто созданными для частного военного судна. Они со Стивеном хорошо знали это место и его жителей, а местные дамы были особенно добры к их детям, которые тогда были гораздо меньше, так что за ними был нужен глаз да глаз, и поездка туда, даже на неделю или около того, считалась лучшим развлечением, чем вояж в Бат или Лайм.

Мерин прошествовал в знакомую конюшню, и пока Падин пытался вытащить детей из двуколки, где во время своей возни они умудрились запутаться в половинке рулона мелкоячеистой сетки, Стивен зашел в "Голову Уильяма".

– Миссис Хейк, – сказал он. – доброго вам дня, мэм. Как вы поживаете?

– О, это же доктор! – вскричала она. – Очень хорошо, сэр, спасибо, и надеюсь, вы сами в добром здравии?

– Да, благодарю вас, и я буду вам еще больше признателен, если вы накормите детей. Последние полчаса они только ссорились и ныли, но чай и эти круглые штучки со сливочным кремом помогут им стать добрее, ведь по сути своей они совсем не злые дети. Я приехал узнать, нет ли у вас каких-нибудь новостей о "Сюрпризе" и капитане Обри.

– Капитан Обри, сэр? – ответила она, и на ее побледневшем лице отразился если не настоящий ужас, то полное непонимание, смешанное с тревогой и чем-то, похожим на страдание. – "Сюрприз" и капитан Обри? – Она тяжело опустилась на стул, все еще пристально глядя на него. – Но они же были здесь сегодня утром, прихватили с собой с десяток старых товарищей по плаваниям, о, ха-ха-ха! А те еще как обрадовались, ха-ха-ха! И промчались над отмелью, когда отлив был в три четверти, а ветер был как раз попутный, чтобы отправиться на верфь Сеппингса. А вы даже и не знали. О, ха-ха-ха-ха! – Она хлопала себя по коленям и все смеялась и смеялась. – Да благословит вас Бог, сэр, и, пожалуйста, простите меня. Я сейчас же накормлю этих прожорливых детей. Пойдемте, дети, – крикнула она в сторону двери, которая вела на конюшню. – Чай будет готов сию минуту, – Потом она сказала Стивену: – И он послал молодого джентльмена на пони сказать миссис Обри, что с ним все в порядке и что завтра он должен быть дома, – Она поспешила на кухню, где было слышно, как она говорит служанкам: – А доктор мне и говорит: "Я только приехал узнать, нет ли у вас каких-нибудь новостей о "Сюрпризе" и капитане Обри", а я ему и говорю...

Стивен вышел на хорошо знакомый берег; новость о его прибытии быстро распространилась, и несколько его бывших товарищей по плаваниям, особенно те, кого он лечил, подошли пожать ему руку, пожелать доброго дня и сказать, как хорошо выглядит фрегат, даже несмотря на его израненный нос; но некоторые, даже большинство, стеснялись и этого, что его озадачило. Вскоре он пригласил пятерых или шестерых моряков, которых знал особенно хорошо, выпить с ним кружку эля; и когда они уселись в главном зале, он спросил старшего из них, бывшего квартирмейстера:

– Что у вас здесь в Шелмерстоне случилось? Я вижу, что многим из моих бывших товарищей явно не по себе.

– Что ж, сэр, – сказал Проктор. – дело вот в чем: когда война закончилась, то есть две войны, – когда вы были на "Беллоне", и эта последняя, что завершилась после Ватерлоо, – ну, вот тогда для большинства людей здесь наступили трудные времена. Ни тебе постоянных харчей, ни денег, даже небольших, что можно посылать домой. Нас всех рассчитали и отправили на берег. Чаще всего для моряка, живущего в обычном порту, это означает, что нужно найти другой корабль, и это не так сложно, когда торговля идет бойко. Но это ведь не обычный порт. С этой проклятой отмелью и чертовыми скалами сюда почти не заходят торговые суда. Когда-то это была рыбацкая деревня, но рыбная ловля пришла в упадок, и осталось всего несколько лодок. Так что вскоре мы стали чем-то вроде каперского порта; и, как вы знаете, дела у нас шли неплохо, сэр, пока были враги, на которых можно было нападать, – французы, испанцы, португальцы, иногда американцы, голландцы и суда из северных портов, вроде Папенбурга[20] и так далее. Но где они все теперь? Заключили мир.

– А разве здесь не промышляли контрабандой?

– Что ж, сэр, врать не буду, некоторые люди – хотя я никого называть не буду, – не упускали случая иногда подзаработать на контрабанде. Для этого нужно было быть чертовски хорошим моряком и уметь управлять судном в любую погоду, но, я думаю, вы прекрасно знаете, сэр, что за счет бренди кормилась половина Шелмерстона.

– Ну и?

– Ну, сэр, наклонитесь и посмотрите вон туда, немного на юго-восток.

– Куттеры?

– Да, сэр. Новенькие куттеры таможенной службы, очень хорошо укомплектованные и очень прекрасно построенные, – вон они маячат, и я не знаю, как у молодого мистера Сеппингса рука поднялась их строить. Они любое из наших судов догонят. А еще высоко на скале у них наблюдательный пост. Эти собаки получают половину от суммы штрафа и половину от товаров. Просто сердце кровью обливается, когда посмотришь на то, как они теперь шустрят.

– Вполне верю.

– Итак, видите ли, когда сегодня утром мы увидели "Сюрприз", это было похоже на... ну, не хочу показаться непочтительным, но это было просто чудо. И когда его честь взял на борт дюжину из наших, чтобы доставить судно на верфь, мы были очень рады, что после ремонта он отправится в плавание.

– А капитан Обри сказал вам, куда он направляется?

– О, да, сэр. Он сказал, что они там будут проводить съемку мыса Горн, проливов и побережья Чили, – шансов на какую-нибудь добычу мало, если только мы случайно не наткнемся на пирата. Тяжелая работа гарантирована, а вот с достойной оплатой туговато будет. Но те, кого он выбрал, были просто в восторге! Они кое-что знали об удаче капитана Обри, – мы все кое-что знаем об Счастливчике Джеке, – и если бы вы могли замолвить словечко за кого-нибудь из нас, сэр, мы были бы вам очень благодарны.

Хотя детям очень хотелось двинуться дальше, до самой верфи Сеппингса, Стивен не поддался на уговоры, и вскоре двуколка уже ползла по каменистой горной дороге из Шелмерстона.

– А вот и часовня сетиан, – сказал он, кивая в сторону белого здания с огромными блестящими латунными буквами на фасаде.

– Сет, – прочитали они. А что это за Сет? Кто это, Сет?

– Он был одним из сыновей Адама, братом Каина и Авеля.

– О, смотрите! – закричала Бригита. – Вон там, над горизонтом! Это же "Рингл" несется на всех парусах.

– Мы всех их завтра увидим, – ответил Стивен. – Чудесно!

Однако сначала им пришлось подобрать юного джентльмена с "Сюрприза", мистера Уэллса, чей пони сбросил его в глубокую канаву, выложенную камнями и окруженную кустами ежевики, а затем умчался прочь. К счастью, он был довольно низкорослым даже для юнги, и они смогли втиснуть его в двуколку, – правда, он все вокруг заляпал кровью.

Дома им пришлось менять одежду, раздевать мистера Уэллса, мазать бальзамом, свиным салом и накладывать пластыри и даже кое-где несколько швов, а потом всех, включая мистера и миссис Эндрюс, нужно было накормить. Стивен даже после морских боев не всегда так уставал, и поэтому пораньше отправился отдыхать в свою комнату.

У доктора Мэтьюрина были определенные привычки, которые у других людей он бы осудил как вредные для здоровья, отвратительные и даже аморальные, – например, курение табака и индийской конопли (или бханга), употребление алкоголя во всех его формах (от слабого эля до бренди), опиума и листьев коки, а также вдыхание веселящего газа. Но когда дело касалось его самого, то доктора это совершенно не смущало. Более того, он считал их воздействие исключительно благотворным, поскольку никогда (или очень редко) не допускал ни малейших злоупотреблений. Однако было еще одно занятие, от которого он часто отказывался как от неподобающего и к которому столь же часто возвращался, несмотря на угрызения совести. Это было ведение дневника – достаточно безобидная и даже иногда полезная привычка, но не для агента разведки. Он прекрасно понимал, что дневник может попасть в чужие руки, от него могут потребовать объяснений, даже взломать шифр, что поставит под удар его коллег, союзников и информаторов. Это, конечно, было крайне маловероятно, ведь он знал много языков и пользовался ими всеми; но даже при этом он испытывал чувство вины, когда открыл свою сумку и достал очень маленькую записную книжку, – с годами тома становились все меньше, чтобы от них можно было быстрее избавиться, а почерк все более мелким, так что немногие люди вообще смогли бы это прочесть, в то время как самому Стивену приходилось надевать сильные очки.

"После долгих размышлений", писал он, "я решил, что должен считать замечания Блейна о Горацио и его выводы конфиденциальными". И, добавив краткое описание того, что было допустимым, он отложил перо, откинулся на спинку стула и задумался о том, как ему следует подойти к этому вопросу с чисто военно-морской точки зрения. Он долго размышлял о характере Джека, о его удивительной, бесхитростной открытости и откровенности, похаживая взад и вперед и почесываясь, а потом, сказав "Полагаю, это возможно", отправился спать.

На следующее утро, которое выдалось чудесным, когда на лужайке еще искрилась роса, приехал Уильям Рид с самыми обнадеживающими новостями с верфи Сеппингса. Молодой мистер Сеппингс был в восторге от того, что диагональные распорки, установленные его отцом, так хорошо держались; днище судна, которое тщательно осмотрели на слипе во время отлива, оказалось прочным, как колокол; и он пообещал за десять рабочих дней сделать нос фрегата более прочным, чем целая колокольня. Но он настаивал на том, чтобы ни один офицер, плотник, боцман или их помощники не появлялись на борту. Он позаботится о том, чтобы обеспечить всех подходящей пищей и жильем, – в случае необходимости, для офицеров и в самом Помпи[21], – но ему и его корабелам нельзя было мешать никакими советами, какими бы добрыми ни были намерения тех, кто их давал. И если капитан Обри согласится, ему нужно будет только послать сообщение с телегой торговца рыбой, и они завтра же приступят к делу.

В это время года не было настоящей охоты, но можно было играть в крикет и рыбачить, и они провели несколько прекрасных дней за этими занятиями, потому что Стивен, наконец-то постигший принципы этой сложной игры и вспомнивший свои старые навыки в ирландском хоккее на траве, отбивал мяч по всему полю и носился между воротами, как угорелый, крича на бегу Падину (своему частому напарнику).

Однако в одну несчастливую пятницу прибыл посыльный из Портсмута, где семафором было получено сообщение о том, что капитану Обри необходимо немедленно прибыть в Лондон. Его офицеры, большинство из которых сейчас жили у него, вместе с несколькими мичманами, которым было слишком далеко до дома, и сводным братом Джека Филипом, искренне сочувствовали ему, когда они со Стивеном уезжали в почтовой карете, и заверили его, что сделают все возможное, чтобы сокрушить команду из деревни в завтрашнем матче.

Но это было уже не Адмиралтейство военного времени; там, конечно, дежурили ночные привратники, и для их приема был вызван младший чиновник, но он был вынужден сообщить, что, к величайшему сожалению, сэр Джозеф уехал за город и его не ждали раньше понедельника. Чиновник не мог утверждать наверняка, но он полагал, что вызов был связан с получением каких-то новейших карт.

– Что ж, – сказал Джек, когда они выходили из здания. – в таком неустойчивом мире, как этот, будем надеяться, что в "Блэкс" нас хотя бы накормят ужином и устроят на ночлег. Уилсон, – обратился он к привратнику. – будь добр, вызови нам экипаж. И погрузи наш багаж.

– А куда вы поедете, сэр?

– В "Блэкс", на Сент-Джеймс-стрит.

Здесь их действительно приняли, как полагается, и обещали предоставить постели, и они поспешили наверх выпить по бокалу вина, пока готовился ужин. Хотя в пятницу в клубе было довольно пусто, они встретили несколько знакомых, и прошло некоторое время, прежде чем их позвали к столику.

– Господи, как я наелся, – сказал Джек, глядя на идеально чистую тарелку, и обратился к официанту: – Чарльз, не принесешь ли ты мне немного поджаренного сыра? Я знаю, что доктор будет есть пирожное с хересом, но я бы предпочел идеально приготовленный поджаренный сыр.

– Сделаем, сэр, – ответил Чарльз.

Не прошло и трех-четырех минут после ухода Чарльза, и Джек рассматривал графин, – не осталось ли там двух полных бокалов? – как вдруг заметил высокую, массивную фигуру: какой-то мужчина остановился совсем рядом с их столиком. Подняв глаза, он увидел ленту Ордена Подвязки, узнал характерное лицо и встал; то же сделал и Стивен.

– Капитан Обри, добрый вечер, сэр. Здравствуйте, доктор, – повернувшись обратно к Джеку, он продолжил: – Меня зовут Кларенс, сэр. Возможно, вы меня не помните, но я имел честь познакомиться с вами сразу после вашей великолепной вылазки для захвата "Дианы".

– Я прекрасно вас помню, ваше высочество.

Принц Уильям довольно смущенно рассмеялся, пока Чарльз обходил его с пирожным и поджаренным сыром.

– Представьте себе, я думал о вас только сегодня днем, – и вот вы здесь! Ха-ха! Некоторое время назад мой друг из Адмиралтейства сказал доктору Мэтьюрину, что я проявлял интерес к сыну погибшего товарища по кораблю. Я не знаю, упоминал ли об этом доктор. Его зовут Горацио...

– Лучшего имени и придумать нельзя, сэр, – сказал Джек, стоически глядя на свой поджаренный сыр, идеальная корочка которого быстро застывала.

– Горацио Хэнсон, а Хэнсон погиб на "Сераписе"... – Принц Уильям принялся довольно подробно рассказывать о том самом шторме и о своей службе с Нельсоном в Вест-Индии. Затем, опомнившись, он сказал: – Но я отрываю вас от ужина, заставляю стоять на ногах, это возмутительно, особенно в случае с таким офицером, как вы... прошу меня простить. Вы не могли бы выпить со мной кофе, когда закончите с трапезой? Вопрос не срочный.

Они сказали, что будут очень рады, и, когда он отошел на положенные три или четыре метра, снова сели. Немного поковырявшись в своем безнадежно застывшем сыре, Джек допил остатки вина и сказал:

– Есть что-то очень симпатичное в том, чтобы заботиться о сыне бывшего товарища по кораблю.

– Безусловно, вы правы.

– Но вы мне не говорили, что он тоже работает в Адмиралтействе.

– Разве?

– Впрочем, это не имеет большого значения: я скажу ему то же, что и вам, когда мы ехали от Хэслмира до Гилфорда, – что я не могу брать в такое плавание юнцов, у которых молоко на губах не обсохло. Хотя я припоминаю, – сказал Джек, помолчав. – я слышал, что он очень заботится о своих бывших матросах в Гринвиче. Ну что, пойдем?

Герцог скромно устроился в дальнем углу, и, хотя голос у него от природы был громкий, как и подобает морскому офицеру, в комнате могло бы находиться гораздо больше людей, и это не доставило бы им неудобства. Он явно нервничал, а поскольку полные люди в таких случаях потеют, его крупное лицо блестело.

– Роджер, сукин ты сын, где этот проклятый кофе? – крикнул он официанту, когда они приблизились. – Джентльмены, – Он сделал движение, как будто собирался встать. – позвольте предложить вам немного бренди. Садитесь, прошу. Роджер, тащи лучшего нантского, да поживее.

Принесли кофе, сразу за ним появился бренди, и наступила неловкая пауза. Джек, отхлебнув кофе, решил начать беседу и сказал:

– Ваше высочество, доктор Мэтьюрин говорил мне о Горацио и вашем желании отправить его в море в мичманской каюте "Сюрприза".

– Да. Я хотел бы отдать его под начало капитана, к которому я испытываю величайшее уважение, настоящего моряка.

– Вы очень добры, сэр. Но что касается мореплавания, я не думаю, что смог бы в чем-то превзойти вас самих, – Герцог выглядел чрезвычайно довольным и сделал большой глоток бренди. Джек продолжил: – Но, сэр, я сказал доктору то же, что хотел бы сказать и вам, если позволите, ведь между моряками лучше всего говорить откровенно...

– Другого я и не ожидаю, – сказал Кларенс.

– Я сказал ему, что предполагаемое плавание будет долгим и по своей природе опасным – пятьдесят и даже шестьдесят градусов южной широты, сэр, не считая всего остального, – и что в моей мичманской каюте будет несладко. У меня на борту сейчас несколько юнг, и самых нежных я собираюсь отправить по домам. Поблажек я никому делать не собираюсь. И, конечно, сначала я должен хорошенько присмотреться к нему, чтобы понять, подходим ли мы друг другу: когда речь идет об очень долгом плавании, у обеих сторон не должно быть никаких сомнений. Итак, поскольку вы, сэр, будучи моряком, проявляете столь похвальную заботу об этом мальчике, и если то, что я сказал, вас не беспокоит, могу ли я предложить вам отправить его со слугой в "Виноградную лозу" – гостиницу, где мы с Мэтьюрином часто останавливаемся, в районе "Савой".

– А почему не сюда?

– Потому что, сэр, – сказал Джек, глядя ему прямо в глаза . – это слишком общественное место: осмелюсь предположить, что здесь бывает по меньшей мере половина оппозиции, а то и больше, и несколько министров; и я не хочу, чтобы подумали, будто я каким-то образом добиваюсь благосклонности двора. При всем моем уважении, ваше высочество, я этого не делаю, самым решительным образом не делаю. Если мы с Горацио понравимся друг другу и если я сочту, что он способен совершить это плавание и , в конце концов , стать морским офицером, я возьму его с собой. Если же нет, то на свой корабль я его не возьму.

– Что ж, сэр, вы действительно откровенны, – сказал явно озадаченный Кларенс, переводя взгляд с одного на другого. Он вытер нос тыльной стороной указательного пальца , – жест, хорошо знакомый Стивену, – а затем, после недолгого молчания, продолжил: – И я благодарен вам за это. Когда бы вы хотели увидеть мальчика?

– В полтретьего в понедельник, сэр, если это будет удобно.

* * *

В понедельник, в двадцать девять минут третьего, Люси постучала в дверь их гостиной и сказала:

– Будьте любезны, сэр, внизу мужчина в черном и молодой джентльмен. Мне их проводить наверх? А, доктор, аптекарь спрашивает, не нужен ли вам еще один аспид в банке?

– Пожалуйста, веди их сюда, – ответил Джек.

– Конечно, пусть присылает, – ответил Стивен.

Посетители вошли. Джек сказал:

– Мистер Хэнсон, прошу вас, присаживайтесь, – Он обратился к солидного вида слуге: – Я, вероятно, задержу мистера Хэнсона примерно на час. Вы предпочитаете подождать в гостиной, или мне отправить его потом домой в карете или наемном экипаже?

– Я подожду, если это возможно.

Молодой человек – стройный, светловолосый, довольно симпатичный юноша лет пятнадцати, – ужасно нервничал. К тому же у него, похоже, начиналась простуда, и он наблюдал за уходом своего единственного союзника с едва скрываемой тоской. Но, собравшись с духом, он обратился к Джеку:

– Сэр, мой дядя Уильям передает вам свои наилучшие пожелания; он сказал мне, что вы очень, очень любезно согласились принять меня, чтобы решить... – Он запнулся, но затем начал снова : – ...чтобы решить, могу ли я поступить к вам в мичманы.

– Все верно, – сказал Джек как можно более приветливым тоном. – И сначала я хотел бы задать вам несколько вопросов, чтобы понять, как далеко вы продвинулись. Поскольку вы еще не были в море, я не стану утруждать вас расспросами о парусах и такелаже, но, полагаю, вы уже знаете, что математика имеет первостепенное значение для морского офицера?

– Да, сэр.

– Я уверен, что вы знаете азы арифметики, но изучали ли вы алгебру и геометрию?

– Немного, сэр. Я довольно хорошо справляюсь с квадратными уравнениями и неплохо разбираюсь в евклидовой геометрии.

– А могли бы вы дать определение гипотенузы?

– Конечно, сэр, – ответил Горацио, впервые улыбнувшись.

Джек нарисовал знакомую фигуру и сказал:

– А теперь, пожалуйста, скажите, как можно доказать, что квадрат гипотенузы равен сумме квадратов двух других сторон.

Горацио знал и это, его голос звучал все яснее и увереннее, и Стивен стал терять нить разговора. Он слышал, как где-то в отдалении мальчик рассказывает о природе секансов и косекансов, тангенсов и котангенсов, синусов и тому подобного; и когда в следующий раз он прислушался, то обнаружил, что они с неподдельным оживлением беседуют об астрономии, с которой Горацио и викарий его деда, мистер Уокер, сумели познакомиться с помощью сделанного в домашних условиях прибора, достаточно мощного для наблюдения в ясную и безлунную ночь за лунами Юпитера, этими его восхитительными спутниками. Веки Стивена начали тяжелеть.

– Сэр, – мягко сказал Горацио на ухо Стивену, тронув его на плечо. – Я полагаю, капитан обращается к вам.

Стивен не был склонен врать без особых на то оснований, но ему, как и любому другому человеку, не хотелось признаваться, что он заснул, и теперь он решительно заявил, что "размышлял над некоторыми из самых спорных утверждений пифагорейцев".

– Доктор, – сказал Джек, – могу я попросить вас поговорить с мистером Хэнсоном по-французски и по-латыни? Требовать с него греческого, вероятно, было бы слишком, да и ни к чему он морскому офицеру. Вы знаете греческий, мистер Хэнсон?

– Нет, сэр, – ответил мистер Хэнсон с особенно очаровательной и счастливой улыбкой. – Только алфавит, но я собирался начать в следующем году с мистером Уокером. Греческий и даже иврит.

Пока Стивен и Хэнсон болтали по-французски и по-латыни со странным английским произношением, Джек набросал черновой вариант обещанного письма. Он почти закончил его, когда услышал, что разговор на другом конце комнаты закончился в дружеской манере.

– Ну, вот, – сказал он, вставая. – я почти закончил и допишу его, когда доктор скажет мне свое мнение. Так что, если вы хотите прогуляться полчаса, то река со всеми судами как раз неподалеку, а я перепишу все это для вашего дяди Уильяма... что это за адский шум?

Это были Сара и Эмили, которые вернулись из школы, восторгаясь своими новыми ботинками; они ворвались в комнату, поцеловали Стивена, Джека, а затем уставились на совершенно неожиданного здесь Горацио, который смотрел на них в ответ с не меньшим удивлением.

– Мои дорогие, – сказал Стивен. – это мистер Хэнсон, который, возможно, пойдет с нами в море. Мистер Хэнсон, это мои крестницы, Сара и Эмили. И поскольку у вас есть свободные полчаса, я уверен, что они покажут вам все прелести реки, с которыми они знакомы очень хорошо.

– Как они вытянулись, – сказал Джек, когда их шаги загрохотали по лестнице. – Милые девчушки. Я помню их жалкими, несчастными существами, годными только на приманку. Но мне надо поскорее закончить чистовик письма. Однако сначала скажите, что вы думаете об этом парнишке.

– Он показался мне приятным, простодушным, хорошо воспитанным юношей; его французский намного лучше среднего для Англии, а латынь вполне сносная.

– Я очень этому рад. Я скажу его дяде, что у него удивительные познания в математике, – особенно в том, что касается навигации и астрономии. У него есть задатки морского офицера. Он получает истинное удовольствие, и даже больше, от этих занятий, и я сообщу принцу, что при условии обычного денежного содержания в сотню фунтов в год и надлежащего обмундирования я был бы счастлив взять его с собой, тем более что вы сказали, что у него довольно хороший французский и сносная латынь. Но, прежде чем полностью связать себя обязательствами, я чувствую, что необходимо переговорить с его высочеством, поэтому, поскольку у меня очень мало времени, я попрошу о встрече завтра рано утром. Как вы думаете, этого будет достаточно?

– Более чем, любезный. Пока вы переписываете письмо, я узнаю, что у нас на обед.

На обед была дичь. Но еще до того, как ее начали жарить, вернулись Горацио и девочки, которые, очевидно, быстро подружились. Горацио поспешил наверх.

– Надеюсь, сэр, я не пришел ни рано и ни поздно? Мой дядя всегда говорит, что на флоте пунктуальности придется огромное значение.

– Нет, – ответил Джек. – Вы как раз вовремя. Что ж, вот письмо для вашего дяди; в нем я говорю, что, со своей точки зрения, я был бы рад видеть вас на борту, – Мальчик покраснел, и его подбородок задрожал. – Но, естественно, окончательное решение остается за ним. Если он согласится на мои условия, я предложу ему встречу при отправлении портсмутского дилижанса в субботу. Вот вам письмо. В нем также указано, что я хотел бы с ним поговорить завтра рано утром. Возможно, он отправит слугу, чтобы сообщить удобное время? А теперь поспешите, не стоит отвлекать его от обеда.

Ранним утром следующего дня в отеле "Флэдонг" Кларенс, ждавший на верхней площадке лестницы, с некоторым беспокойством заметил, что лицо капитана Обри, обычно смуглое от ветра и солнца, теперь было неприятного желтого оттенка, под глазами темные круги, а выражение, хотя и почтительное, уже не было таким дружелюбным, как вчера. Это было результатом вчерашнего долгого прощального застолья со старыми товарищами по плаваниям и неумеренного употребления вина, но герцогу такая причина не пришла в голову, ведь для него Джек Обри был не только одним из самых успешных боевых капитанов, но и воплощением добродетели.

– Прошу вас, входите и присаживайтесь, – сказал он, а затем, помолчав, добавил: – Не могу передать, как мне понравилось ваше письмо, но могу я спросить, согласны ли вы взять его с собой?

– Что ж, сэр, он показался мне очень хорошим юношей, и я был бы счастлив взять его на борт, но при условии, что с ним будут обращаться как с обычным мичманом. Я бы не хотел, чтобы во время прибытия на корабль его бы сопровождал кто-либо из командного состава флота, – Кларенс уже давно имел адмиральский чин. – Это могло бы создать видимость фаворитизма, что весьма не приветствуется в компании молодых людей, которые обычно не имеют больших связей и достаточно средств, и, вероятно, привело бы к тому, что такой привилегированный молодой человек – особенно если он впервые отправляется в плавание, – станет изгоем. И хотя есть несколько выдающихся исключений, – Он поклонился. – я очень редко встречал, чтобы мичман с такими прекрасными связями становился хорошим офицером. И должен заметить, что я самым решительным образом предостерег бы его от малейшего упоминания о своих влиятельных друзьях или родственниках.

– Полностью с вами согласен, сэр, – ответил Кларенс. – Я сам очень сильно ощущал на себе влияние этого, и много-много раз говорил себе, что никогда бы не получил бы чин капитана, не будь я сыном короля Георга.

– О, сэр, я уверен, что вы этого заслужили, – сказал Джек в ответ на необычайно трогательный взгляд. – Однажды мы стояли бок о бок с "Пегасом" в Вест-Индии, и я никогда не видел фрегата в лучшем состоянии.

– Ну, что вы, – сказал Кларенс, явно польщенный. – очень любезно с вашей стороны так говорить, честное слово. Может быть, заказать кофе?

– Вынужден отказаться, спасибо.

Кларенс поднял голову, прислушиваясь.

– Я думаю, это наш юноша на лестнице, – сказал он. – Если это ваше единственное условие, я принимаю его полностью, от всего сердца, – Он пожал Джеку руку и открыл дверь. – Входи, Горацио, – позвал он. – Мы обо всем договорились, и капитан Обри будет так добр, что возьмет тебя на борт "Сюрприза".

– О, спасибо вам, сэр, огромное спасибо, – воскликнул растроганный парнишка. – Я уверен, что мой дорогой дядя, должно быть, был очень рад это услышать.

Он определенно выглядел очень счастливым, хотя и странно растроганным, когда привел Горацио к "Белой лошади" в сопровождении носильщика, который, согнувшись, нес новый морской сундук.

– Я так рад вас видеть, Обри, – сказал он. – Очень рад, что перечитал ваше письмо еще раз, вы все превосходно изложили, и, конечно, я согласен со всем, что вы сказали. Лучше не скажешь. Доктор, я ваш покорный слуга. И, уверяю вас, я вам чрезвычайно признателен... но, прошу, простите меня, мне нужно бежать. На другой стороне меня ждет Морнингтон, и я совершенно не выношу расставаний.

С этими словами он, еще раз пожав Джеку руку, действительно буквально убежал прочь, проталкиваясь сквозь толпу. Горацио выглядел слегка озадаченным, но в этот момент Джек крикнул:

– А, мистер Дэниел! Вот и вы, доброе утро. У нас четыре места в экипаже, так что грузите ваш сундук в багажное отделение и залезайте внутрь. Но сначала позвольте мне представить вам мистера Хэнсона, который присоединяется к вашей каюте, – Молодые люди пожали друг другу руки. – Он первый раз выйдет в море, но уже хорошо знает математику, и я надеюсь, вы с ним поладите.

Люди забирались внутрь и заползали, как пауки, на крышу дилижанса; друзья обнимались, некоторые громко прощались; и еще гораздо более громкий голос крикнул: "Дьявол вас раздери, прочь с дороги, чертовы рогоносцы", и Кларенс протиснулся сквозь толпу, поднялся по ступенькам и сказал: "Да благословит тебя Бог, Горацио", склонился над ним, вложил что-то ему в руку и попятился, бормоча Джеку что-то вроде "забыл... подарок... спасибо..." И больно было видеть, как по этому большому, бледному, голому лицу текли слезы.

– Поехали, – крикнул возница, и через мгновение этот громоздкий экипаж двинулся, внося свой вклад в общий грохот уличного движения утром в субботу, исключительно шумную и многолюдную субботу, так что до тех пор, пока карета не покатила по недавно выровненной и сравнительно тихой дороге через Патни-Хит, никто не разговаривал. Горацио, растроганный до глубины души, не говорил ничего, кроме "Да, сэр" или "Нет, сэр". Но вот, во время этой спокойной поездки, когда в и так довольно тихих разговорах возник перерыв, откуда-то донесся звонкий колокольчик, пробивший одиннадцать, и Горацио с изумлением уставился на сверток, который дядя Уильям сунул ему в руки. В наступившей тишине собственный репетир Стивена на брелоке издал похожий, но едва слышный звон.

– Я полагаю, сэр, – сказал он, вынимая часы. – что у вас почти такой же механизм, как у меня. Давайте их сравним?

У обоих действительно были репетиры работы Брегета, удивительно точные и чрезвычайно прочные, – часы были у Стивена (пережившие конфискацию в плену и возвращенные владельцу) бессчетное количество лет, и их тихий звук сопровождал его в течение многих бессонных ночей.

– Когда мы сядем за наш обед, – сказал он. – который, даст Бог, состоится в Гилфорде, я покажу вам, как их можно настроить на быстрый и медленный, громкий или тихий звон, количество повторений и будильник. Это по-настоящему чудесные маленькие приборы.

– Да, конечно, сэр, – сказал Горацио и смотрел на элегантный циферблат и ползущие по нему стрелки почти всю дорогу до Гилфорда, лишь время от времени отрываясь, чтобы задать Дэниелу, чью доброту он сразу почувствовал, вопросы о морской жизни.

– Значит, на самом деле я вовсе не мичман? – спросил он, когда остальные были заняты разговором.

– Нет. Поскольку вы поступаете на борт фрегата, где мало места, вы будете зачислены в мичманскую каюту, и, поскольку вы уже довольно взрослый, к вам не будут относиться как к юнге, хотя это ваше первое плавание; но в книгах "Сюрприза" вы будете числиться добровольцем первого класса, и вы не станете полноценным мичманом до тех пор, пока капитан не повысит вас в звании. Тем не менее, вы носите форму мичмана и находитесь на шканцах; вы, конечно, только первое звено в прогрессии, но все же вы ее часть, и это самое замечательное.

Прогрессии, арифметические, геометрические или любые другие, как правило, бывают очень длинными; и что касается эмоционально вымотанного Горацио Хэнсона, то этот первый урок в его обучении показался бы почти вечным, если бы не регулярные ободряющие звуки часов на его груди. Джек попросил кучера остановиться в "Лани", где они немного перекусили, а затем погрузились со своими морскими сундуками и другим багажом в две местные почтовые кареты и отправились в последний перегон до Вулкомба.

Это действительно было долгое и утомительное путешествие для Горацио, державшее его в постоянном нервном напряжении, и в его конце он был представлен семье капитана и большому количеству своих будущих товарищей по кораблю, некоторые из которых, как штурман, казались невероятно старыми, а другие были из его коллег-мичманов. Стали испытанием и ужин, и длинные незнакомые коридоры, и огромная чужая спальня, где он сомневался, можно ли воспользоваться ночным горшком.

Но долгий ночной сон может творить чудеса, как и обильный завтрак в компании, в основном, моряков, большинство из которых были довольно приветливы, и, в любом случае, никто не задавался. Непринужденность и спокойная уверенность дочерей капитана, а также свободная манера, с которой юный Джордж ходил к буфету и обратно, угощаясь невероятным количеством блюд, произвели на него глубокое впечатление, хотя и не такое, как подробный рассказ мистера Хьюэлла о том, как команда поместья наголову разгромила сборную деревни, несмотря на присутствие в ней пастора, опередив их на восемнадцать очков.

Но даже эта удивительная история была полностью перечеркнута появлением Хардинга со словами "Сэр, мы на плаву!", из которых капитан Обри и все его офицеры мгновенно поняли, что мистер Сеппингс закончил работу намного раньше обещанного срока, фрегат стоит на якоре в фарватере, плавучие краны готовы ставить мачты, а боцману не терпится скорее начать натягивать такелаж.

Эти слова высвободили необычайное количество энергии среди моряков, хотя и вызвали достойно сдерживаемое горе у Софи, менее достойно скрываемое огорчение – у ее детей, а разрыдавшуюся Бригиту пришлось вывести из комнаты. Хотя это и расстроило мужчин, но не замедлило их движения, чрезвычайно быстрого и скоординированного: некоторые направились, действуя скорее инстинктивно, чем следуя приказам, в назначенные им места со всей скоростью, на которую были способны лошади, колесные экипажи или простые ноги; другие, на самых быстрых лошадях, направились в Портсмут, чтобы подготовить обычно медлительных местных жителей к погрузке запасов: пороха и дроби, соленой говядины и свинины, пива, сухарей, рома, необходимой воды, нескольких погонных километров тросов и снастей и квадратных километров парусины, запасов плотника и боцмана, – всех тех бесчисленных предметов, которые требовались и сравнительно небольшому военному кораблю для длительного плавания, ведь даже обычного слабительного из ревеня было целых семь бочонков.