Сионизм: теория и практика

Глава 2. Реакционная сущность философских концепций и догм сионизма

Философские концепции, принятые на вооружение современным сионизмом, отличаются крайним эклектизмом. В основе их лежит по сути дела антинаучная религиозно-националистическая догма иудаизма: миф о союзе евреев с богом и вера в исключительность («богоизбранность») евреев. Мистический мессианизм и расизм— два взаимосвязанных и дополняющих друг друга фактора, составляющих реакционную сущность сионизма. «Несомненно, что сионизм вырос на почве мессианизма»[23],— свидетельствует «Еврейская энциклопедия». Это подтверждает и один из идеологов сионизма, М. Нордау. Он пишет: «Мессианство и сионизм были в течение двух почти тысячелетий тождественными понятиями… Не легко будет отделить молитвы о появлении обетованного Мессии от молитв о не менее желанном возвращении в историческую родину (Палестину)»[24].

Положения о всемирно-историческом предназначении, расовом превосходстве, или «мессианстве», евреев формулируются в зависимости от того, интересы какой социальной группы и какого течения в сионизме отражает данное философское направление. Для «своих» цели и средства их достижения проповедуются открыто. При обработке мирового общественного мнения склоняются на все лады высокие слова: гуманизм, прогресс, социальная справедливость, проповедуются моральные преимущества «иудейского образа жизни» для народов всего мира[25].

Сионистские «теоретики» любят подчеркивать разнообразие взятых ими на вооружение философских концепций, способных поражать довольно большое количество идеологических целей. В самом деле, формально разнообразие есть. Спорят друг с другом традиционные библейские, либеральные, рационалистические, натурфилософские, эмпирические и мистические варианты сионистской «философии». Но их суть единообразна. Это, во-первых, откровенный шовинизм, обоснование «исключительности» евреев, противопоставление их как «актуальных», «вечных», «реальных» существ всем другим — «потенциальным» и «фиктивным» людям.

Во-вторых, это воинствующий фидеизм, неприкрытое служение иудаизму, преклонение перед Торой, вера в существование бога Израиля, который, конечно, трактуется как бог любви и гарант природы и этики. Наконец, это постоянное выпячивание иррационального «активизма», «динамичности», «темпорализма» еврейского мышления и отношения к миру.

Сразу же отметим, что «философия сионизма» — это собрание реформированных догм иудаизма. Сионизм стремится подчинить себе иудаизм, использовать его как подсобное средство в идеологической борьбе [26].

Однако в век научно-технической революции ссылками на «священное писание» трудно кого-нибудь убедить. Перед сионистскими лидерами встала задача обосновать свои домыслы и притязания с помощью философии, социологии, истории. И послушные им «теоретики» с готовностью приняли этот социальный заказ, предоставив хозяевам на выбор целый набор философско-социологических интерпретаций: от неокантианства и экзистенциализма до позитивизма и псевдомарксистских положений. Но как бы изощренны и экстравагантны ни были методы сионистской маскировки, классовый подход к оценке исторической действительности позволяет за различными «философскими» построениями увидеть интересы вполне определенных группировок, борющихся за власть и влияние как в самом сионистском движении, так и вне его на протяжении довольно длительного времени.

Уже в XVIII в. наметились два главных конкурирующих религиозных течения в идеологической и общественной жизни евреев. Условно их называют иногда «западным» и «восточным», хотя в основе и того и другого лежали религиозные догматы иудаизма. Дело в том, что социально-экономическое положение евреев в Западной Европе существенно отличалось от условий жизни восточноевропейских евреев. Капитализм в западных странах развился раньше, и еврей, по выражению К. Маркса, успел стать в условиях коммерческого процветания «сущностью», олицетворением современного общества[27]. Попав под влияние европейского просвещения и протестантизма, выполняя социальный заказ еврейской буржуазии, западные еврейские идеологи типа М. Мендельсона (1729–1786 гг.) пытались реформировать и рационализировать традиционный иудаизм, истолковав его основные догмы в интересах промышленного капитала.

Иначе обстояло дело в странах Центральной и Восточной Европы. Евреи, например, польско-галицийского гетто находились в несколько иной экономической и социальной среде — в условиях медленного развития капитализма, опутанного феодальными пережитками. Позиции ортодоксального иудаизма были здесь гораздо более сильными, а идеологическая инициатива принадлежала мелкой и отчасти средней еврейской буржуазии. Их религиозно-философской платформой стало мистическое «учение» — хасидизм, отражавшее в религиозной форме социальный протест еврейских низов против эксплуатации их раввинской верхушкой[28].

Вполне естественно, что первые же попытки религиозно-философского обоснования политического сионизма привели к появлению в самом сионизме двух конкурирующих направлений — «восточного» и «западного»[29]. Лидерами и идеологами западного сионизма были Т. Герцль, автор книги «Еврейское государство», и известный философ М. Нордау. Противоположное им восточное течение, «духовный», или «тайный», сионизм, возглавлял Ахад-Гаам (псевдоним А. Гинцберга).

Хотя ни Герцль, ни Нордау, ни Ахад-Гаам не были философами-профессионалами, их взгляды и их полемика наложили существенный отпечаток на дальнейшее развитие сионистской «философии».

Герцль был типичный «западник». Человек с обычным европейским образованием, венский журналист, сотрудник прессы Ротшильда, он начинал с того, что сам был «убежденным антисионистом»[30]. «Если бы евреи, — писал он тогда, — действительно «возвратились домой», они на другой же день открыли бы, что давно уже не имеют ничего общего друг с другом. Они в продолжение столетий укоренились на новых родинах, где и национализировались»[31]. И если всего через год после этого он уже проповедует сионизм и как цель «еврейское государство», то политическая суть его эволюции ясна: рост социалистических настроений в среде евреев. Сионизм для него модель надклассовой идеологии, затушевывающей социально-экономические антагонизмы буржуазного общества с помощью демагогических лозунгов, вроде того, что «все наше движение имеет в виду улучшение участи именно наших беднейших» [32].

В противоположность Т. Герцлю и М. Нордау, для которых сионизм был, прежде всего, средством отвлечения еврейских трудящихся от борьбы за социализм, Ахад-Гаам подчинил сионизм расизму и шовинизму, воспитанию у евреев чувства превосходства над другими народами. Уже в первой своей работе «Не тем путем», посвященной философскому обоснованию сионизма (1889 г.) и подписанной «Ахад-Гаам» («один из народа»), А. Гинцберг указывал в качестве «единой и исключительной цели» моисеева учения (Торы) создание «национального коллектива» на его «исторической земле». Тут же вводилась категория «народа», единого «во всех своих поколениях», причем «отдельные личности» каждого из поколений аналогичны «маленьким клеточкам в живом организме»[33]. В возрождении этого «коллективистского» религиозно-националистического учения Моисея Ахад-Гаам видит задачу «духовного", или «тайногож, сионизма.

В целом ряде трактатов («Положительное и отрицательное», 1891 г.; «Преждевременное и запоздавшее", 1891 г.; «Жрец и пророк", 1893 г., и др.) Ахад-Гаам постепенно подводит читателя к принятию сионистской «веры". Исходная философская позиция его — некое абстрактное развитие «духа» — «спиритуальный эволюционизм»[34].

Природа, согласно Ахад-Гааму, есть лишь случайная «гармония" непримиримых противоречий[35]. В душе человека борются противоположные начала: абсолютное зло, в котором «нет ни искры добра», и «абсолютное добро", которое «гнушается» суетных мелочей этого мира[36]. Соответственно и «дух общества» неустойчив и изменчив, мечется «то вперед, то назад», а бывает и так, что, не найдя материальной формы для воплощения, этот «дух» блуждает в «бесформенном состоянии» [37]. Отсюда следует, что народ живет «не по законам логики»[38], и познание социального развития невозможно, невозможно и существование объективных закономерностей развития природы и общества.

Каков смысл этих писаний сионистского автора? Оказывается, в этом хаосе, в этой «гармонии» непримиримых противоречий могут разобраться только евреи, ибо их путь национального «я» заранее «предначертан и предопределен первоначальной его сущностью»[39]. А сущность эта, согласно иудаизму, к помощи которого часто прибегает Ахад-Гаам[40], состоит в признании существования «сверхнарода»[41], для которого все окружающее служит лестницей, и по ней он будет восходить все выше и выше, не обращая внимания на размеры ущерба для всей «массы низших существ»[42].

Таким «сверхнародом» и являются, по мнению сионистского «теоретика», евреи, «этическая гениальность»[43] которых обеспечивает их права на мировое господство. «Страна Израиля должна охватить все страны земли, для того чтобы исправить мир царствием божиим»[44],— таково расистское кредо философствующего сиониста.

Однако для основной массы евреев Ахад-Гаам уготовил согласно его «теориям» отнюдь не «царство божие». Поделив «сверхнарод» на трудящееся большинство и «праведное» меньшинство, Ахад-Гаам полностью разоблачает всю реакционную классовую сущность своей философии, когда провозглашает, что «цель большинства не в его собственном существовании, а в том, что с его помощью создаются необходимые условия для существования меньшинства»[45].

Таким образом, «философ» от сионизма Ахад-Гаам не только воинствующий расист, но и последовательный защитник эксплуатации человека человеком.

С настойчивостью, достойной лучшего применения, Ахад-Гаам свою «теорию» стремился воплотить в практику. Он был полон желания оказывать реальное политическое воздействие на сионизм. Это приводило его к постоянным столкновениям с официальными лидерами движения, Герцлем и Нордау. Грызня в сионистских кругах заставляла иногда и противников Ахад-Гаама проговариваться о фашистских тенденциях его идеологии. Например, М. Нордау, стремясь выгородить свой «либеральный» вариант сионизма, так отзывался о своем конкуренте: «Единственно, что он хотел бы перенести из Европы в «новую родину», это — принципы инквизиции, приемы и способы действий антисемитов. Идея свободы — выше его понимания. Он представляет себе свободу в виде гетто, но только с переменой полей; так, например, по его мнению, «преследование и угнетение должны существовать по-прежнему, но с той разницей, что уже не евреи будут их жертвами, а наоборот»[46].

В плане внешнеполитическом платформа Ахад-Гаама сводилась к осуществлению сионизма «на местах». Палестина должна стать не реальной родиной для еврейских трудящихся масс, а «духовным центром», координирующим и направляющим националистическую деятельность евреев-сионистов во всех странах мира[47]. Все это как нельзя лучше соответствует нынешнему правительственному курсу Израиля.

Отмежевываясь иногда от экстремистских «странностей» своего партийного «гения», сионисты неизменно, однако, воздают «должное» Ахад-Гааму. Отражая объективную котировку акций на буржуазной бирже идей, «Еврейская энциклопедия» еще при жизни нарекла Гинцберга «самой центральной, самой цельной фигурой»[48] в сионистском движении.

Новые попытки приспособить хасидизм к целям сионизма предпринял в своих книгах Мартин Бубер (1878–1965 гг.). В основу буберовской «философии» положено непознаваемое чувство причастности человека к богу, их «диалог». В 1957 г. в последних строчках послесловия к новому изданию своей главной работы «Я и ты» (написанной еще в 1923 г.) М. Бубер провозглашает: «Взаимная нужда бога и человека друг в друге так же несомненна, как несомненно существование бога» [49].

Человек, по Буберу, обретает истинно человеческое существование только тогда, когда прорывается из плена окружающих вещей, выходит за рамки обыденного обезличенного отношения «я — оно» и вступает во внутренний диалог с «вечным ты» — богом, постигая таким образом через диалог «я — ты» сущность мира, смысл жизни и обретая подлинное бытие.

Сразу возникает вопрос: для чего потребовалась Буберу эта словесная эквилибристика вроде игры местоимениями «я» и «ты», обозначенная им как «диалог» человека с богом? Бубер использует выдуманный им «диалог» всего лишь как прием, средство для «обоснования» давно всем знакомой иудаистской догмы о превосходстве евреев над другими народами, для подтверждения их «богоизбранности». Ведь беседовать с богом, по мнению Мартина Бубера, дано не каждому, а только носителю «исключительных» качеств, коим и является еврей.

Доказательством «исключительных» качеств, якобы присущих евреям, сионисту-философу служат придуманные им же самим рассуждения о стремлении еврея к единству «между богом и вселенной»[50].

Воля к единству, по мнению Бубера, сделала еврея «творцом». Еврей-«творец», да еще «от бога», весьма подходящая фигура для сионистских «теоретиков». Ведь тогда заранее оправдывается экстремизм, расизм и т. п. в практике сионистских лидеров, ибо за содеянное ответственность «несет» бог, а что делает бог — «все к лучшему». Следуя буберовской логике «философии диалога», можно прийти к оправданию политических и военных акций сионистов на Ближнем Востоке.

Философия Бубера, идеалистическая и мелкобуржуазная по существу, уводит израильские трудящиеся массы от борьбы с эксплуататорами, заменяет призыв к классовой борьбе проповедью «социал-сионистской» утопии. Эта философия вредна, как и всевозможные разновидности «христианского социализма». Она базируется на печально знакомом мотиве «национальной исключительности» и «богоизбранности» одного-единственного народа, испокон веков беседующего с богом на «ты». «С нами бог» — вот религиозно-националистический фундамент всей системы М. Бубера.

Среди современных сионистских «теоретиков» также популярны «труды» Германа Когена (1842–1918 гг.) — главы марбургской школы неокантианцев. Чем же заинтересовала сионистов идеалистическая философская концепция этого автора? Дело в том, что Г. Коген, так же как и Ахад-Гаам, а позднее М. Бубер, пытался дать философское обоснование иудаизма.

Как утверждают пропагандисты сионистской философии, Коген якобы доказал, что основы иудаизма «не противоречат строго-научной философии, потому что иудаизм и есть строго-научная философия. Строгонаучная философия включает основы иудаизма, как свою собственную предпосылку»[51].

Как и всякий философ-идеалист, в решении основного вопроса философии Коген первичным признает сознание («мышление»), а вторичным бытие. По Когену «только само мышление может порождать то, что имеет значение в качестве бытия». Иными словами, мышление первично, а действительность лишь продукт «логического конструирования».

Следовательно, возможность создания совершенного общества находится в прямой зависимости от уровня мышления членов этого общества. Активным же началом, побуждающим мышление людей к порождению истории, культуры и даже мира, выступает у Когена бог. Значит, те, кто стоят ближе к богу, надо полагать, и являются кандидатами в «преобразователи» мира. С помощью категорий этики Г. Коген «создает» свой «этический социализм», точнее, «социализм» по-иудаистски.

Нынешним сионистским последователям Когена остается лишь добавить, что «ближе» всех к богу, безусловно, евреи, а следовательно, утверждают они, ссылаясь и на своего учителя, и на «священное писание», только евреи способны «усовершенствовать» человечество.

В. И. Ленин еще в начале века вскрыл классовый характер «этического социализма». В «Тетрадях по империализму» он подчеркнул отрывок из книги Дж. Гобсона «Империализм», в котором отмечалось, что доктрина «этического социализма» на деле «дает ЛЮБОМУ НАРОДУ ПРАВО ЗАХВАТА И УПРАВЛЕНИЯ ТЕРРИТОРИЕЙ ЛЮБОГО ДРУГОГО народа на основании самому себе приписываемых превосходства и квалификации для цивилизаторской работы»[52].

Самой «важной» фигурой среди философов-сионистов буржуазными идеологами признан Франц Розенцвейг (1886–1929 гг.).

Приступая к построению своей системы, Розенцвейг пытался синтезировать взгляды Когена и Бубера, которых рассматривал как две стороны одной медали[53].

Вооружившись Когеном и догматами иудаизма, он конструирует следующую нехитрую схемку: отношение бога к миру — «творение», отношение бога к человеку — «откровение», отношение человека к миру — «спасение». Графическая комбинация этих двух треугольников (бог, мир, человек — один треугольник; творение, откровение, спасение — другой треугольник) и образует якобы знаменитую сионистскую «звезду спасения» Давида.

«Объяснив» таким образом сионистскую (точнее сказать, иудаистскую) символику, Розенцвейг в традициях иудейской схоластики «разрабатывает» философское обоснование центральной библейской догмы «богоизбранности» евреев. Согласно утверждениям Розен-цвейга, евреям дана «вечная жизнь», а европейским, «потенциальным» народам уготован лишь «вечный путь». Евреи, по терминологии этого автора, всегда «у цели истории», европейцы — всегда «в пути»[54]. Привести же их этот путь должен к мессианскому иудейскому «царству», маяком которого служит шестиконечная «звезда спасения».

Мессианская философия Розенцвейга логически приводит его к фальсификации мирового исторического процесса, отрицанию прогресса, всякой осмысленной борьбы человека за лучшее будущее. Зачем бороться? Ведь мессия может прийти в любой момент. История— иллюзия, «междуцарствие», она только для неевреев. Евреи же уже сейчас, в эпоху «междуцарствия», являются в мире «представителями царства».

На этой платформе Розенцвейг стремился консолидировать силы еврейского национализма, объединить всех евреев под одной «звездой». Суждения «философа» Розенцвейга используются сегодня крупной еврейской буржуазией для соответствующей идеологической обработки сознания миллионов простых евреев. Их руками крупный еврейский капитал стремится захватывать чужие территории, насаждать расизм и шовинизм, бороться с социалистическими и антиимпериалистическими настроениями в еврейской среде.

Критический анализ философских концепций и догм сионизма можно было бы продолжить. Однако к тому, что уже сказано, ничего нового и оригинального в философских построениях сионистских авторов нам не удалось бы найти. Будь то «темпорализм» М. Шац-Анина[55], сионистская интерпретация воззрений французского философа А. Бергсона[56] или целая россыпь «философий иудаизма» в сионистском истолковании[57]— все они в конечном счете представляют собой попытки обосновать иудаистскую догму о «богоизбранности» евреев, стремление «оправдать» именем бога империалистическую практику крупной еврейской буржуазии.