Системный рыбак – 6

Глава 2

Ларс поднял руку.

— Условия поединка, — перекрыл он людской гомон без малейшего усилия. — Разрешено использовать личную силу: тело, культивацию, оружие и артефакты. Бой ведётся до тех пор, пока один из участников не признает поражение. Либо до смерти.

Он обвёл взглядом толпу.

— Прошу всех освободить площадь. Участникам занять противоположные стороны.

Народ хлынул к краям, прижимаясь к стенам домов и лоткам торговцев. Матери хватали детей, мужики отталкивали друг друга локтями за лучшие места, и пустое пространство ширилось с каждой секундой. Через минуту между мной и Виктором легло метров пятьдесят утоптанной земли.

Дядя неспешно разминал плечи, перекатывая красный медальон между пальцами. Он выглядел слишком расслабленным для человека, который только что согласился на смертельный бой.

— Знаешь, племянник, — Виктор говорил нарочито громко, чтобы его слышали вся находящиеся рядом люди, — ты меня всё-таки удивил. Восьмой уровень Закалки в шестнадцать лет. По меркам Винтерскаев это… — он помедлил, словно подбирая слово, — … не мусор. Пожалуй, вполне достойно, чтобы прислуживать семье. Подавать чай, чистить сапоги…

— Виктор, ты же сам на восьмом уровне. У тебя что, самооценка настолько низкая, что ты себя в слуги записал?

Ухмылка дяди чуть дрогнула.

БОММ!

Гонг.

— Начинайте! — объявил Ларс.

Виктор не двинулся с места.

— Мальчишка, — он покачал головой с показным сожалением, — я не собираюсь марать об тебя руки.

Он поднёс большой палец к губам и прикусил подушечку, после чего капля крови упала на землю.

Земля зашипела.

Из точки, куда упала кровь, повалил серый дым, густой и маслянистый, с запахом тухлой рыбы и горелой кости. Дым закрутился спиралью, уплотняясь и обретая форму.

Сначала проступили лапы, четыре толстых столба, покрытых костяными наростами. Потом туловище, широкое и приплюснутое, закованное в пластины серо-зелёной брони. Два хвоста хлестнули по земле, оставляя борозды, и наконец обозначилась голова, тупая, как наковальня, с маленькими жёлтыми глазками и пастью, полной кривых зубов.

Бронированная ящерица размером с откормленного быка стояла посреди площади и пускала слюни.

Тварь опустила голову и уставилась на меня, сузив жёлтые зрачки в щёлочки. Из её ноздрей вырвались струйки пара.

Ну, дядя. Как говорится, скажи мне, кто твой питомец, и я скажу тебе, кто ты. Двухвостая бронированная ящерица с рожей, которую даже мать полюбить не смогла бы. Выбор, достойный Виктора Винтерская.

— Убей его, — буднично бросил дядя.

И она понеслась.

Земля задрожала под весом бронированного тарана. Костяные шипы на загривке встали дыбом, пасть раскрылась, обнажая ряды зубов, а двойной хвост бил по бокам, разгоняя тушу до скорости, немыслимой для такой махины.

Я уже примерялся к траектории твари что бы нанести внезапный удар, но тут справа от меня что-то взорвалось быстрым движением.

— Р-Р-Р-Р-Р!!!

Серый котяра, мирно дремавший на подмостках, взлетел в воздух. В полёте его тело потекло, как ртуть, раздуваясь, ширясь, обрастая мышцами и бронзой. Лапы, которые секунду назад помещались в ладонь, ударили в землю с весом кузнечного молота, и деревянные подмостки под точкой его прыжка разлетелись в мелкие щепки.

Два хвоста хлестнули воздух в момент удара, добавляя инерцию и Рид врезался в ящерицу сбоку на полном ходу. Сотня килограммов бронированной шерсти и когтей, оказалась грозной силой против полутонны костяных пластин.

Тварь оторвалась от земли, кувыркнулась через голову и нелепо завалилась на бок, скребя когтями по земле и оставив за собой борозду.

Толпа ахнула…

— Это… это что за… — кто-то в первом ряду попятился.

— ЖУЛЬНИЧЕСТВО! — Алхимик Гортан вскочил с кресла, тыча костлявым пальцем в Рида. — Он привлекает постороннюю силу! Это не его зверь! Дисквалификация!

Я развёл руками.

— Подождите-подождите. Дяде, значит, можно из кровавого дыма вызывать всякую хтонь с двумя хвостами, а мне кота выпустить нельзя?

— Кровавый призыв — это личная техника практика! — взвизгнул Гортан. — А этот зверь…

— Мой. Личный. Питомец, — я выделил каждое слово. — Кормлю, чешу пузико, даю погулять по своим делам. Более «личного» и быть не может.

Ларс поднял руку, даже не поворачиваясь в сторону пятнистого старика.

— Духовный зверь, связанный с практиком ментальной связью, является частью его силы и считается личным артефактом, — он произнёс это чеканя слова, словно зачитывал устав Империи выученный наизусть. — Нарушений нет. Бой продолжается.

Гортан плюхнулся обратно в кресло, беззвучно шевеля губами, а Виктор лишь поджал губы и промолчал.

Ящерица уже поднималась, скребя когтями по камням. Тварь мотнула тупой головой, и её маленькие жёлтые глазки нашли Рида.

Кот стоял между нами и медленно облизывался.

В мою голову хлынул образ: Рид бежит по лесу, а впереди, ломая кусты, в панике удирает стая бурых медведей. Медведи трусливо оглядываются, и на их мордах написан вселенский ужас. Картинка сменилась: та же сцена, только вместо медведей ящерица, ковыляющая на коротких лапках. Рид нагоняет её одним прыжком и лениво щёлкает когтями.

Мол, иди, занимайся своими делами. С этой холоднокровной жестянкой я разберусь сам.

— Давай, покажи ей, — хмыкнул я.

Рид фыркнул с таким достоинством, словно я оскорбил его профессиональную честь, и прыгнул в бой.

Ящерица встретила его рёвом, и две бронированные туши столкнулись посреди площади с грохотом, от которого задребезжали ставни ближайших домов. Когти высекали искры из костяной брони, хвосты хлестали по камням, а земля дрожала под их весом.

Но я уже не смотрел, Виктор стоял в пятидесяти метрах от меня, и наш бой ещё не начался по-настоящему.

Призвал Острогу из системного слота. Пять зубцов матово блеснули в утреннем свете, и я рванул вперёд.

Виктор не шелохнулся. Только руку сунул за ворот, к красному медальону на груди, и жест этот был скупым и привычным. Из воздуха, прямо в его ладонях один за другим стали возникли кинжалы с из тусклой стали с узкими метательными лезвиями.

Первый полетел мне в горло.

Я отбил его древком остроги на бегу, и кинжал с визгом ушёл в сторону, воткнувшись в землю.

— У обоих пространственные артефакты! Ничего себе, семейка… — ахнул кто-то со стороны, на что я уже не обращал внимания, полностью сосредоточившись на своей цели.

Второй кинжал, третий, четвёртый, пятый.

Каждый из них я сбивал, не сбавляя темпа. Клинки разлетались веером, втыкаясь в утоптанную землю, будто дядя специально промахивался. Бросал слишком вяло, предсказуемо, словно нарочно хотел, чтобы я их отбил.

Двадцать метров. Десять.

Я уже видел морщины на его лице, стал замахиваться для удара, когда Виктор ухмыльнулся. Спокойно, как человек, который спланировал какую-то подлость и точно знает, что будет дальше.

И в этот момент что-то обхватило меня сзади за пояс и рвануло назад.

Мир кувыркнулся. Меня дёрнуло с такой силой, что ноги оторвались от земли, и я пролетел метров десять, прежде чем врезался спиной в утоптанную землю. Из лёгких вышибло воздух, а перед глазами поплыли красные пятна.

Что за чёрт…

Перекатился, вскочил на ноги. Вокруг пояса обвился серый полупрозрачный жгут, плотный, как верёвка, но мерцающий изнутри. От него шёл жар, обжигающий даже сквозь одежду.

Жгут тянулся к одному из кинжалов, торчащих из земли. Из его рукояти, как змея из норы, вился этот серый хлыст.

Я дёрнулся, и ещё четыре хлыста разом метнулись от остальных кинжалов, обвивая меня за талию, грудь и бёдра. Каждый обжигал, каждый держал намертво.

Пять клинков служили якорями для пяти призрачных хлыстов, натянутых, как струны, и все они сходились на мне.

Хитрый ублюдок. Он не целился в меня, а расставлял свою ловушку.

Но похолодеть меня заставили вовсе не хлысты, а то, как они выглядели. Серый призрачный дым, пульсирующий тусклым светом. Это были точь в точь те же жгуты, что я видел в подземельях под рекой, когда культисты в чёрных балахонах гнали стадо рыболюдов через портал.

Техника Секты Чёрного Хлыста. А раз Виктор владеет ей, значить он давно стал одним из них.

— Идиот, — дядя шёл ко мне, засунув руки в карманы. — Я же сказал: не собираюсь марать руки. Только мусорные «закалки тела» рассчитывают на кулаки и железки. Настоящие практики сражаются при помощи артефактов и техник.

Я попытался разорвать путы рывком, но хлысты натянулись, даже не дрогнув. Ладно. Перехватил Острогу за древко и рубанул по ближайшему жгуту.

Ни царапины. Призрачная дрянь спружинила и сжалась туже, вдавившись в рёбра. Боль прошила тело от пояса до плеч.

Виктор наблюдал с ленивой усмешкой.

— Не трать силы. Эти путы рассчитаны на практиков второй ступени. У тебя не хватит ни мощи, чтобы их разорвать, ни мастерства, чтобы развеять.

Виктор достал из медальона маленький флакон, тёмно-бурый, с восковой пробкой. Сорвал печать зубами и запрокинул голову, выпив содержимое одним глотком.

Перемена была мгновенной. Его тело словно раздалось изнутри, плечи расправились, шея напряглась, а вены на предплечьях вздулись тёмными канатами. Но хуже всего были глаза, потому что в зрачках Виктора клубилась серая мгла, густая и маслянистая, прямо как призрачный дым.

— Это ты называешь «настоящей силой практика»? — я кивнул на пустой флакон. — Бутылочка с грязной дрянью?

Ответом был удар.

Хлыст рассёк воздух с шипением, и я едва успел подставить древко Остроги. Удар отдался в руках тяжёлым звоном, а второй хлыст уже летел с другой стороны. Подставил клинок, отбил, но меня качнуло.

Путы на поясе не давали маневрировать. Я мог двигаться, но радиус был от силы пару метров, как у собаки на короткой цепи. А дядя кружил на безопасной дистанции и хлестал чётко и расчётливо, как мясник, разделывающий тушу.

Блок, уклон, контрудар мимо, потому что хлыст утёк, как змея. Снова блок, и острие второго хлыста чиркнуло по плечу, прожигая ткань и кожу.

Зашипел сквозь зубы. Больно, гад.

Долго так простоять я не смогу. Это математика: он бьёт, я защищаюсь, а сам привязан к месту пятью якорями. Вопрос времени, когда один из ударов будет пропущен и разрежет меня.

Думай. Думай, чёрт тебя дери.

И тут мысль пришла странная, абсурдная, из той категории идей, которые приходят в голову только когда терять уже особо нечего.

Я убрал Острогу в системный слот, а вместо неё в руке материализовалась двухметровая удочка.

Тысячелетняя ветвь Персикового Древа мягко засветилась в утреннем солнце. Акватариновые кольца отбросили голубые блики на мостовую. Духовная Нить, намотанная на катушку из рога Металлического Оленя, мерно вспыхнула, откликаясь на мою энергию.

Виктор остановился.

Площадь замерла.

— Я не обычная «закалка тела», — я крутанул удочку, разматывая леску. — Я рыбак.

Ноги нашли упор. Кисть довернула удилище в привычный хват. Замах, разворот корпуса, и крючок с блесной полетел в Виктора на тонкой белой нити.

Виктор качнулся влево. Крючок прошёл в сантиметре от его скулы и улетел за спину.

— Мимо, — дядя усмехнулся. — И чем ты…

Крючок остановился в воздухе.

Духовная Нить была живой. Она подчинялась моей воле, каждому импульсу, каждому намерению. Крючок развернулся, как стриж на лету, и ринулся обратно, описывая дугу.

Усмешка на лице Виктора погасла.

Белая нить обвилась в три витка вокруг его правого запястья. Плотно, как удавка. Акватариновый крючок впился в ткань халата и застрял намертво.

Подсечка.

Это движение сидело в позвоночнике глубже любой боевой техники. Резкий рывок удилищем вверх и на себя, короткий и хлёсткий, от которого даже стокилограммовая щука вылетает из воды как пробка.

Виктор весил побольше щуки, но разница оказалась не столь существенной.

Его сорвало с места. Ноги оторвались от земли, руки раскинулись в стороны, и он полетел ко мне, увлекаемый нитью.

Время замедлилось.

Я видел, как медленно вращается его тело в воздухе, как развеваются полы дорогого халата. Видел, как серая мгла в его зрачках расширяется от ужаса, как рот раскрывается, формируя начало какого-то слова, которое он так и не успеет произнести.

Красиво летит, почти грациозно. Как осетр на тройнике.

Я шагнул навстречу и вынес колено вперёд.

Хрясь.

Хрящ сломался с коротким мокрым звуком, как ломается стебель сельдерея. Голова Виктора дёрнулась назад, из носа брызнула кровь, и он рухнул на мостовую, впечатавшись затылком в камни.

Призрачные хлысты, удерживавшие меня, растаяли. Виктор потерял концентрацию, и его техники рассыпались вместе с ней.

Я пошевелил руками. Свободен. На коже остались саднящие красные полосы от ожогов, но это пустяки.

Виктор лежал в пыли, зажимая лицо обеими руками. Между пальцев хлестала кровь, а из-под ладоней доносился сдавленный визг, больше похожий на поросячий, чем на человеческий. Серая мгла в его зрачках судорожно истаивала.

Он перекатился на бок, попытался встать. Опёрся на руку, поднялся на одно колено. Его трясло, но он всё-таки встал.

И ударил. Исподтишка. Как от него и ожидалось.

Правый кулак дядюшки полетел мне в рёбра на чистой злобе и восьмом уровне Закалки. Удар, которым можно проломить стену.

Но я не стал уклоняться.

Кулак врезался в моё левое подреберье. Звук был глухим и каким-то неправильным, потому что это был удар в камень, а не в мягкое тело.

Хруст.

Виктор взвыл и отдёрнул руку. Его пальцы торчали под неправильными углами, костяшки вмяты. Он ударил в мой корпус, как железобетонную стену.

Литры костного отвара Оленей Чёрного Металла. Каждый глоток этой обжигающей дряни, от которой хотелось выть в голос, мучительные часы, пока стихия металла впаивалась в кости. А ещё тонна давления, выдержанного в водах пещеры, которое укрепляло моё тело.

Всё это сейчас стояло между кулаком Виктора и прочностью моих рёбер.

Дядя тупо смотрел на свою сломанную руку и ни как не мог понять, что сейчас произошло.

Я молча убрал удочку в системный слот и достал Острогу. Шаг вперёд. Ещё один.

Виктор поднял голову. Сломанный нос, разбитое лицо, рука, свисающая плетью, и животный страх пополам с серой мглой в глубине зрачков.

Я приставил центральный зубец Остроги к его горлу. Холодный металл вдавился в кадык.

На площади было так тихо, что я слышал дыхание людей в первом ряду.

— Пощади… я… я признаю поражение. Пощади… — Виктор булькал кровью, и от его недавнего надменного баритона не осталось и следа.

Он упал на колени медленно и тяжело, как мешок с мокрым песком. Кровь капала с подбородка на камни мостовой.

А потом кто-то на площади выдохнул, и плотину прорвало. Гул голосов обрушился, как девятый вал: крики, ахи, возбуждённый шёпот, чьи-то аплодисменты.

Рид к этому времени тоже закончил свой бой, приземлившись всеми четырьмя лапами на голову ящерицы. Та дёрнулась, хрипнула и обмякла, рассыпаясь серым дымом, из которого была рождена. Кот фыркнул, брезгливо отряхнул лапу и направился ко мне, на ходу уменьшаясь до размеров обычного котика.

Я опустил Острогу.

Ларс поднялся.

— Победитель Ив Винтерскай, — Имперец перекрыл шум толпы. — Согласно условиям поединка, Виктор Винтерскай обязан передать опеку над Эммой Винтерскай её брату. Здесь и сейчас, при свидетелях.

Виктор не ответил. Он стоял на коленях, прижимая сломанную руку к груди, а кровь из его носа продолжала капать на камни.

— Виктор Винтерскай, — Ларс повысил голос. — Подтвердите передачу опеки.

— … подтверждаю, — едва слышно прохрипел дядя.

— Записано, — имперец кивнул. — С этого момента опекуном Эммы является Ив Винтерскай. Решение зафиксировано в присутствии представителя Империи и обжалованию не подлежит.

Но я уже не слушал его.

Я смотрел на гостевую ложу, туда, где маленькая фигурка в белом платье вскочила на ноги. Браслет на её руке сиял пятью камнями, а на бледном лице расползалась улыбка, широкая, мокрая от слёз, такая яркая, что от неё щемило где-то за рёбрами, в том месте, которое никаким костным отваром укрепить нельзя.

Эмма стояла впереди, и ноги сами понесли меня к ней.

Десять шагов, потом пять, потом три, и вдруг её лицо изменилось.

Улыбка не погасла, а словно сорвалась, как листок на ветру, и на месте радости проступил ужас. Чистый, детский, от которого сжимается что-то в горле. Глаза Эммы расширились, рот раскрылся, и она завизжала — тонко, пронзительно, как бьётся стекло.

— ИВ!!!

Кто-то в толпе ахнул, Маркус рванулся вперёд, а мне даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять.

Тело среагировало раньше головы. Я ушёл вниз и вправо.

Воздух свистнул у виска, и что-то тяжёлое и горячее мазнуло по плечу, вспоров ткань, но не достав до кожи. Я развернулся и увидел Виктора в двух шагах, вытянувшегося в выпаде. В его здоровой руке тускло блестел кинжал, лезвие которого было окутано серым дымом. Кровь из сломанного носа заливала подбородок, дыхание вырывалось хриплыми рывками, а взгляд был совершенно безумным.

— Тварь, — прохрипел он. — Ты думаешь, победил?..

Я знал, что победил.

Пламя пришло само, поднялось из глубины, из того места, где горошина Броулстара впаялась в сердце. Жар прокатился по рукам, вскипел в ладонях, и когда я сжал правый кулак, вокруг костяшек расцвёл венчик глубокого фиолетового огня — тонкий, плотный и тихий, как пламя газовой горелки, выкрученной на минимум.

Виктор замахнулся снова, левой, единственной рабочей рукой. На его лице сменяли друг друга безумие и отчаяние.

Я шагнул ему навстречу и ударил, без замаха и крика, просто выбросил руку вперёд, целясь в солнечное сплетение.

Сопротивления не почувствовал.

Фиолетовый огонь на костяшках сработал как плазменный резак, и я не ощутил удара о тело — кулак просто провалился внутрь, сквозь дорогой шёлк халата, сквозь укреплённую кожу восьмого уровня, мышцы и рёбра, словно дядя был сделан из подтаявшего масла.

Внутри него что-то влажно хлюпнуло, зашипело и мгновенно испарилось.

Виктор захлебнулся воздухом, глаза полезли из орбит, а рука с кинжалом бессильно повисла, так и не завершив удар.

Я дёрнул руку назад.

Из дыры в его теле кровь не хлынула, так как рана была мгновенно прижжена. Но фиолетовое пламя, сорвавшееся с моей руки, осталось внутри. Оно вцепилось в его внутренности, как голодный зверь, и теперь рвалось наружу.

Виктор отшатнулся, хватаясь за дыру.

— Что… что это?.. — Виктор захрипел надломленно. — Это невозможно… Фиолетовое пламя? Откуда у тебя…

Он рухнул на колени, и огонь полз по его телу уже изнутри, просвечивая сквозь кожу зловещим лиловым свечением и превращая человека в живой фонарь. Виктор бил по себе ладонями, пытаясь потушить пожар в собственных кишках, катался по земле, но пламя Бездны не знало, что такое «потушить». У него было собственное топливо — душа Основателя, горящая где-то в другом измерении и оно могло гореть вечно.

Площадь замерла. Люди в первых рядах попятились, кто-то закрыл рот рукой, сдерживая тошноту. Ларс привстал в своём кресле, и на его обычно непроницаемом лице промелькнула оторопь.

Я стоял над Виктором и смотрел, как он горит изнутри.

— Это за Эмму, — негромко сказал я. — И за мои звёзды.

Виктор поднял голову. Фиолетовое свечение расползлось по всей груди, и рёбра проступали сквозь кожу тёмными полосами на лиловом, но глаза оставались живыми. И я увидел в них не боль и не страх, а веселье — булькающий, мокрый смех, который пробивался сквозь кровь и хрипы. Его взгляд нашёл мой, и под слоем боли и безумия проступило злорадство.

— Дурак… — выдавил он. — Ты… думаешь… это я…

— Что?

— Звёзды… — Виктор сплюнул кровью. — Ты думаешь… это я украл… твои звёзды…

Что-то холодное шевельнулось в животе.

— Я не крал твои жалкие звёзды, мальчишка. У меня кишка тонка… — он захрипел, и смех превратился в кашель. — Это всё… клан. Главная ветвь. Винтерскаи.

Я стоял неподвижно, даже моргнуть не мог. Слова входили в голову по одному, как гвозди.

— Мы жили… в клане… побочная ветвь… тихо, спокойно… — Виктор выдавливал слова с трудом, потому что фиолетовый огонь подбирался к горлу. — А потом у твоего папаши… родился ты. С тысячей звёзд.

Тысяча звёзд.

— Тысяча… звёзд… у новорождённого щенка из побочной ветви… — Виктор оскалился окровавленными зубами. — Знаешь, что чувствует правящая семья… когда в захолустье рождается монстр… который может… сожрать их всех?..

Я не знал и не хотел знать, но ноги приросли к земле, и я никак не мог отвести взгляд от этого горящего, умирающего лица.

Он закашлялся, и тёмная кровь потекла из уголка рта.

— Они пришли ночью. Твой отец, мой брат, великий практик четвёртой ступени, ползал на коленях и молил их пощадить семью. Смилостивившись, они просто забрали всё у тебя до последней искры, пока ты лежал в колыбели и пускал слюни. А нас… всю побочную ветвь… выбросили, как мусор. Из-за тебя.

Виктор запрокинул голову и уставился в небо. Фиолетовое пламя добралось до лица, заливая скулы лиловым свечением, но он, казалось, уже не чувствовал боли.

— Родословная, — прошептал он почти нежно. — Ты пробудил родословную. Я видел… огонь… Когда они узнают, а они узнают, мальчишка… они придут. И на этот раз просто звёздами тебе не отделаться.

Виктор Винтерскай дёрнулся, вытянулся и затих.

Фиолетовое пламя продолжало ползти по его телу. Я протянул руку и потянул его обратно, осторожно, как сматывают леску. Огонь послушно потёк по воздуху, втянулся в ладонь и исчез за кожей, оставив после себя только слабое тепло на костяшках и кончиках пальцев.

Тело дяди лежало на камнях мостовой с обугленным халатом, скрюченными пальцами и застывшей гримасой, которая могла быть как оскалом, так и улыбкой.

Тысяча звёзд, клан, главная ветвь — и всё это случилось из-за меня.

Мысли наваливались, тяжёлые, как камни, и каждая тянула глубже в непроглядную глубину озера. Родители, изгнание, всё, что случилось с этой семьёй, с Эммой, со мной — всё началось с того, что какой-то младенец родился слишком талантливым в неправильном месте.

— Ив!

Маленькие руки обхватили меня за пояс, и мир дрогнул.

Эмма врезалась в меня на бегу, уткнулась лицом в живот и вцепилась так, что пальцы побелели. Тонкое тело сотрясалось, платье сбилось, причёска развалилась, а из-под копны тёмных волос доносились звуки — не плач, нет, что-то более первобытное. Короткие всхлипы перемежались с бессвязным бормотанием, в котором я разобрал только одно слово, повторяющееся снова и снова:

— Братик… братик… братик…

Горло сжалось.

Я опустился на колено, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и она тут же обвила руками мою шею, прижавшись мокрой, горячей, солёной щекой к моей щеке.

— Всё, — я обнял её осторожно, потому что она была такой хрупкой, что, казалось, сожми чуть сильнее — и сломается. — Всё, Эмма. Всё закончилось.

— Он… он хотел… — она захлебнулась всхлипом. — Он сказал, что ты мёртвый… что тебя больше нет…

— Вру много, но не настолько. Я здесь.

— Не уходи, — она сжала мою шею так, что стало трудно дышать. — Пожалуйста. Больше не уходи.

— Не уйду, — я положил ладонь на её затылок, и волосы были тонкими, как шёлковые нитки, и пахли чем-то детским — молоком? ромашкой? — Никто больше тебя не тронет. Слышишь? Никто и никогда.

Она кивнула, не отрываясь от моей шеи. Маленькое тело всё ещё дрожало, но дрожь становилась тише, как отголоски грозы, уходящей за горизонт.

Мир сузился.

Площади больше не существовало. Ни толпы, ни имперца, ни мёртвого тела на камнях, ни охранников в чалмах, ни алхимика, вжавшегося в кресло, ни старосты, теребящего бороду. Клан Винтерскаев, тысяча украденных звёзд, угроза, нависшая откуда-то из-за горизонта — всё это на миг исчезло.

Была только девочка, моя сестра, живая и тёплая.

И ради одного этого момента стоило пройти через все эти чёртовы испытания.

Рид подошёл бесшумно и ткнулся мокрым носом Эмме в ногу. Она вздрогнула, повернула заплаканное лицо и увидела серого кота, который смотрел на неё с выражением снисходительного одобрения.

— Это… — она шмыгнула носом. — Твой котик?

— Ага. Рид. Осторожно, он тяжелее, чем кажется.

Эмма протянула руку и неуверенно погладила его по голове. Рид зажмурился и заурчал, громко и вибрирующе, а его хвост медленно качнулся из стороны в сторону. Девочка прыснула сквозь слёзы — звук хрупкий и неожиданный, как первый подснежник.

Кот послал мне образ: маленькая девочка кормит его рыбой с рук, много рыбы, очень много рыбы, а на заднем плане я стою у плиты и готовлю.

Наглая скотина уже всё распланировал.

Я поднялся, подхватив Эмму на руки. Она обвила мою шею и прижалась, не собираясь отпускать, а её вес ощущался как ничто — девять лет, кожа да кости, и сколько дядя её вообще кормил?

Только тут я наконец вспомнил, что вокруг существует площадь.

Сотни лиц смотрели на нас. Открытые рты, выпученные глаза, побелевшие костяшки пальцев, стиснутых на поясах и рукоятях. Кое-кто из женщин плакал, не стесняясь. Один из торговцев уронил свой лоток, и по камням раскатывались яблоки, но он этого не замечал, потому что тоже смотрел на нас.

Тишина была оглушительной, что я слышал, как Рид вылизывает лапу.

Охранники Виктора, рыболюды в чалмах, стояли по периметру и не шевелились. Их глазки бегали от тела хозяина ко мне и обратно, словно рыбки, мечущиеся между двумя берегами. Без приказов они были потеряны, как солдаты без генерала.

Я повёл взглядом по ложе в поисках алхимика. Кресло Гортана уже было пустым, подушка ещё хранила вмятину, а на подлокотнике виднелось мокрое пятно — старик вспотел, когда удирал. Ну разумеется, крыса бежит с корабля первой.

Я откашлялся.

— Жители Речной Заводи, — я заговорил спокойнее, чем ожидал. — Простите за представление. Праздник Меры может продолжаться, а мы с сестрой пойдём домой.

Повернулся и сделал шаг, и в этот момент взгляд зацепился за красное.

Медальон с кроваво-красным камнем, который Виктор носил на шее. Цепочка порвалась при падении, и он лежал в пыли рядом с телом, тускло мерцая.

Я опустился на корточки, не выпуская Эмму, и его подобрал. Рыболюды вздрогнули все разом, синхронно, как марионетки, у которых дёрнули за одну нитку.

Я поднял медальон и посмотрел на них.

— Вы. За мной. Тело тоже заберите.

Фигуры в чалмах молча двинулись к телу Виктора. Двое подхватили его за руки и за ноги, остальные выстроились позади меня в ряд — привычно, как делали это, наверное, сотни раз для прежнего хозяина.

— Господин Винтерскай.

Я обернулся. Ларс стоял на краю помоста, и его лицо снова обрело выражение казённого спокойствия, хотя пальцы, сцепленные за спиной, выдавали напряжение.

— Восьмой уровень Закалки в шестнадцать лет. Духовный зверь с ментальной связью. Пространственный артефакт. И… — он помедлил, подбирая слова, — … пламя, природу которого я даже не берусь определить.

Я ждал.

— Империя не часто встречает подобные совпадения и таланты. Прошу вас всё же обдумать предложение об Имперской школе, потому что такой потенциал нельзя зарывать в деревенскую землю. Наши наставники помогут вам раскрыть то, что вы пока лишь нащупали.

Я посмотрел на Эмму, которая уже не плакала, а прижималась щекой к моему плечу и наблюдала за происходящим большими тёмными глазами.

— Подумаю, — сказал я. — Спасибо, господин Ларс.

И ушёл с сестрой на руках, серым котом у ног и рыболюдами за спиной, которые молча тащили тело человека, укравшего у нас детство. Сегодня дела семейные, нужно разобраться владельцем чего я стал, а завтра утром займусь открытием ресторана…