А. Яковлев ОСТРОВИТЯНИН (Сон в белую ночь) В двух действиях
Э д и к.
В о л о д я.
М а р и н а.
М а р и П а л н а.
Т а м а р а.
«…Есть в Петербурге довольно странные уголки. В эти места как будто не заглядывает то же солнце, которое светит для всех, а заглядывает какое-то другое, новое, как будто нарочно заказанное для этих уголков, и светит на все иным, особенным светом.
В этих углах выживается как будто совсем другая жизнь, непохожая на ту, которая возле нас кипит, а такая, которая может быть в тридесятом неведомом царстве, а не у нас, в наше серьезное-пресерьезное время.
Вот эта-то жизнь и есть смесь чего-то чисто фантастического, горячо-идеального и вместе с тем тускло-прозаического, чтобы не сказать, до невероятности пошлого…»
…А Эдик жил на Васильевском.
Есть в облике коренных василеостровцев что-то особенное, не зря остальные петербуржцы с давних пор прозвали их «островитянами», хотя сами, как известно, обитают чуть ли не на сто одном острову.
Эдику уже сорок. Десять лет назад окончил аспирантуру, но так почему-то и не защитился; пять лет назад развелся…
Дома Эдик носит вытянутые на коленях вылинявшие джинсы и выгоревшую голубую майку с красной девяткой на спине и эмблемой «Буревестника» на груди. Когда-то он неплохо играл в баскет, за что получил на курсе прозвище — Сачок.
А скорее всего за то, что частенько, особенно весной, когда тополиный пух галактическими спиралями кружил над его взъерошенной головой, Эдик не доходил до массивных дверей своего учебного заведения и до вечера слонялся по прямоугольным периметрам линий и проспектов, улыбаясь неизвестно чему.
Многие принимали эти улыбки на свой счет, долго смотрели ему вслед, шевеля губами и обижаясь напрасно. Ведь никто из здравомыслящих людей не примет на свой счет улыбки каменных сфинксов из Фив, так поразительно акклиматизировавшихся на Васильевском острове, как раз напротив Академии художеств. Эти загадочные мраморные улыбки настолько приелись нашим художникам, что они их просто перестали замечать, выходя на этюды…
Но сфинксы не заикаются. А Эдик заикался. Даже не заикался, нет, а только почувствует, что начинает заикаться, тряхнет головой и словно пропоет тенором трудное слово. А собеседнику приходилось краснеть почему-то…
И, наконец, еще одна особенность Эдика. Как пьют нормальные люди? Одни с вожделением потирают руки, глядя на стакан, другие, напротив, брезгливо морщатся, третьи шумно вздыхают, как перед взятием штанги. А Эдик аккуратно поднимет свой стакан куда-то в сторону лампочки, улыбнется и скажет тенором никому: «Так неужели сад завянет?..» И все.
Какой сад?.. При чем тут сад?! Спрашивать в такой ответственный момент было не к месту. А потом забывалось как-то…
Я так долго рассказываю про Эдика, потому что он самый загадочный персонаж моей истории. А может, для кого-то он и не составляет загадки. Совсем. Начисто. Тогда я извиняюсь.
Потому что сам терпеть не могу загадок.
А в т о р
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Белая ночь. С Невы пахнет сиренью. В воздухе уже закружились галактические спирали тополиного пуха… Словом, самое-самое время…
Комната Эдика. Высокое окно распахнуто настежь. За переломами крыш сверкает шпиль Петропавловки, осененный красным закатным ангелом. Напротив, через линию, полыхает голубым взметнувшаяся в небо вывеска: «Гастрономия». Комната пуста и гулка, как площадь перед собором. А собором в ней — черный, резной готический шкаф под потолок. Угрюмый и величественный. Посредине площади, как пьедестал свергнутого монумента, единственный стул, заваленный одеждой. На окраине площади тахта, покрытая клетчатым пледом. Над тахтой улыбается влажным ртом стройная загорелая брюнетка в бикини. Она с дорожной сумкой через плечо, отставив зад, голосует на шоссе, на приморском шоссе не нашего моря, так ярко и красочно изображенного на заграничном плакате. Перед красоткой тормозит уже шикарный перламутровый лимузин. Еще секунда. Хлопнет дверца и… Но для Эдика остановилось мгновение…
Светло-зеленые обои в комнате исписаны жирным черным фломастером какими-то формулами, цифрами, таинственными значками.
Э д и к в своем обычном домашнем костюме лежит на тахте, скрестив руки на груди, глядит в окно и слушает радио. Черная тарелка довоенного репродуктора поет ангельскими детскими голосами:
Взлетая выше ели,
Не ведая преград,
Крылатые качели
Летят, летят, летят…
Входит В о л о д я С у щ е в с мощным портфелем в руке. Ставит портфель на пол, вытирает лоб платком, выдергивает вилку радио.
В о л о д я. И не надо делать вид, что ты меня не видишь.
Э д и к. Володя, а почему по радио поют детские песни?
В о л о д я (не понял). То есть как это почему?
Э д и к. Уже ночь. Дети все спят.
В о л о д я. А разве плохие песни? Тебе не нравится?
Э д и к. Не в этом дело…
В о л о д я. А в чем?
Э д и к. Что это, Володя? Мы впадаем в детство или еще не вышли из него?
В о л о д я (после паузы). Сегодня первое июня, между прочим.
Э д и к. Ну и что?
В о л о д я. А то, что сегодня День защиты детей! Пора бы знать.
Э д и к. Да?.. Извини.
Пауза.
В о л о д я (подходит). Ты чего не встаешь? Заболел, что ли?
Э д и к. Нет.
В о л о д я (вытирая лоб). Сачок, ты чего сегодня делаешь?
Э д и к. Когито — эрго сум.
В о л о д я. Доунт андестенд. Транслейт, плиз.
Э д и к. Я размышляю. А если размышляю, следовательно, существую.
В о л о д я (после паузы, тихо). Не надоело тебе?
Э д и к. Существовать?
В о л о д я (еще тише). Издеваться.
Э д и к. Над кем я издеваюсь?
В о л о д я. Ты с первого курса издеваешься над моей фамилией.
Э д и к. Я ни разу в жизни не назвал тебя по фамилии, Володя.
В о л о д я. А сейчас что ты сделал?
Э д и к. Ответил на твой вопрос. Я сегодня размышляю, Володя.
В о л о д я. А когда ты размышляешь, что ты делаешь?
Э д и к. Существую.
В о л о д я (кричит). Ты это нарочно! Мерзавец!
Э д и к (садится). Что с тобой, Володя?
В о л о д я. А ты не понимаешь, подонок?!
Э д и к. Не понимаю.
В о л о д я (кричит). Моя фамилия — Сущев! Не делай вид, что ты забыл мою фамилию!
Э д и к. Я прекрасно помню твою фамилию, Володя.
В о л о д я (покраснел). А кто меня на первом курсе дразнил: я мыслю, следовательно, я Сущев?! Кто?! Не помнишь?!
Э д и к. Не помню.
В о л о д я. А кто меня вездесущим называл?! Вездесущим с двумя «с»?! Тоже забыл?
Э д и к. Вездесущим — это не я, Володя.
В о л о д я. Не ты? А кто же?! Так я тебе и поверил!.. Не улыбайся! Кончай! Я не могу больше видеть твою поганую рожу!
Э д и к. Зачем же ты пришел, Володя?
В о л о д я. Ах, ты так?! Даже так?! Зачем?! Все! Я ухожу. Я немедленно ухожу. (Берет портфель.)
Э д и к (встает с тахты.) Володя, подожди…
В о л о д я. А чего ждать? Чего? С меня хватит! Я же пришел к тебе сам! Сам пришел! Думал, встретишь меня как родного… А ты!.. Да иди ты к черту, паразит! (Идет к двери.)
Э д и к. Володя, не уходи.
В о л о д я (останавливается). Ты думаешь, я могу остаться после всего?
Э д и к. После чего, Володя?
В о л о д я. Ты думаешь, у меня самолюбия нет?! Напрасно ты так думаешь! Ты думаешь, если я к тебе сам первый пришел, то меня уже и презирать можно?! Ты так думаешь?! Отвечай, паразит!
Э д и к (ложится). Я уже ничего не думаю и не существую…
В о л о д я (яростно). Мерзавец! (Сильно хлопнув дверью, уходит.)
Долгая пауза. Входит В о л о д я, ставит портфель на стул, вынимает апельсины из портфеля, по очереди швыряет их в Эдика.
На! Подавись! Подлец! Подонок! Паразит! (Достает коробку шпрот.) На! Подавись, дерьмо! (Замахивается шпротами.)
Э д и к (вскочил с дивана). Сущев, брось шпроты!
В о л о д я (тихо). Как ты меня назвал?..
Э д и к. Володя, брось, пожалуйста, шпроты. Я тебя очень прошу.
В о л о д я. Не брошу! Клянусь! (Замахивается банкой.)
Э д и к. Володя, ты же поклялся.
В о л о д я. В чем я тебе поклялся?! В чем, паразит?!
Э д и к. Ты поклялся, что не бросишь в меня шпротами.
Пауза.
В о л о д я. Ну и мерзавец! Ну и иезуит! Надо же, как ловко все передернул! Не выйдет! Получай! (Целится в голову Эдика.)
Э д и к. Володя, стой! Перемирие. Секунду перемирия! (Бросается к шкафу, взлетают в воздух листы, наконец находит несколько смятых, мелко исписанных листочков.) Возьми, Володя. Если хочешь, возьми.
В о л о д я. Я хочу? (Хохочет.) Да на что мне нужен этот полоумный бред?! На что?!
Э д и к (подходит). Я прошу тебя. Возьми. Так лучше.
В о л о д я (замахивается банкой). Не подходи!
Э д и к (подходит еще ближе). Я не могу их видеть, Володя. Я проклинаю тот день, когда я написал этот отзыв. Забери его, пожалуйста. И сожги. Освободи меня. (Кладет листы в портфель.)
В о л о д я (бросив банку на пол). Там все?
Э д и к. Все.
В о л о д я (ласково). Подонок… (Обнимает Эдика, резко отталкивает, достает листы, быстро проглядывает, внимательно смотрит на Эдика.) Какой же ты все-таки подонок…
Э д и к. Спасибо тебе, Володя. Спасибо, что пришел…
В о л о д я. А ты?! Целый год пропадаешь! Год целый! На банкет не явился. Не позвонил даже. Сотрудники слухи стали распускать. (Изображает слухи.) Эдик-то! Эдик-то! Под машину попал! Нет! В Москву с жалобой на нас поехал! Или с пятого этажа кинулся!
Э д и к. Я же всем объяснил, что ухожу по собственному желанию.
В о л о д я. По желанию! По собственному! Цветик ты мой, семицветик! Так мы тебе и поверили!
Э д и к. Володя, приказ ведь ты подписал.
В о л о д я. Ну, теперь Сущём назови! Назови попробуй!
Э д и к. Ты не злись, Володя.
В о л о д я. Я не злись?! Ты можешь понять, подонок, что я тебя своей подписью спас! Спас!
Э д и к. Как это ты меня спас?
В о л о д я. Ты же пер на мою диссертацию, как паровоз на красный семафор. Ты бы себя погубил, мерзавец! Вдребезги разнес!
Э д и к. Отзыв я же только тебе показал. Только тебе. И все.
В о л о д я. Но весь совет за меня был! Весь совет! Это тебе о чем-нибудь говорит?
Э д и к. Скандала я не хотел. Я только хотел, чтобы ты сам понял. Чтобы ты опомнился.
В о л о д я. Опомнился?! Вот я и опомнился. Сегодня товарищ Сущев, чудило с Нижнего Тагила, припер через весь этот проклятый город торбу, полную добра! Добра в прямом и переносном смысле. Смотри, сколько всего натащил. (Показывает вокруг.) Апельсины из Марокко. Консервы рыбные «Горбуша в собственном соку»! Тамарка полтора часа в очереди за ними стояла…
Э д и к. Тамара знает, что ты ко мне пошел?
В о л о д я. Она все знает. Все. Помнит еще тебя, подлеца. Помнит, как вы на первом курсе картошку в Домкине убирали…
Э д и к. Неужели помнит?
В о л о д я (шепотом). Тамарка седая. Седая, как пудель… А я тебе хоть раз напомнил? А? Нет, ты скажи, я тебе хоть раз намекнул? Жестом. (Целится кулаком Эдику в челюсть.) Или намеком. (Толкает Эдика на тахту.) Да никогда в жизни! Потому что ты — мой друг! Подчеркиваю: единственный! И с новой строки крупно: я тебя даже к собственной жене не ревную! Все. И подпись в углу: «Сущев». Ты меня понял, подонок?!
Э д и к. Понял, Володя.
В о л о д я. Вот так… Сказал Томке: иду к другу мириться. Так что скоро не жди. Понял? Так что у нас с тобой вся белая ночь впереди. (Достает из портфеля коньяк.) И от себя кое-что прихватил. (Смотрит бутылку на свет.) Жидкое солнце. Плазма. Чудо природы…
Э д и к. Володя, я не пью…
В о л о д я. А я пью, паразит? (Достает стаканы из шкафа.) Всю жизнь рядом со спиртом. Отец с завода в грелках таскал. Пил как буйвол, мерзавец. Ему простительно. Всю войну от звонка до звонка. И живой. Как тут не запить? Тут, Сачок, чокнуться можно. (Разливает коньяк.) В девять лет мне первую рюмку налил. Лимонадом развел. Пей, говорит, мужик ты или кто, говорит. Меня неделю из всех щелей несло. Да… А он здоровый был… Как буйвол… Ничем никогда не болел. В пятьдесят третьем его стрелой мостового крана зацепило. Крановщик, подлец, был кривой в стельку. (Вздыхает.) Ладно. Давай выпьем за науку, Сачок. За чистую и благородную деву, за нас, шпану и безотцовщину, которые эту чистую и благородную деву в своих крепких мужских руках держат. За нас нельзя не выпить, Сачок.
Э д и к. Володя, тебе плохо будет.
В о л о д я. А мне уже вторую неделю плохо. Всю жизнь не пил. С девяти лет. А на банкете с оппонентами набрался как зверь. Остановиться не могу.
Э д и к. Ты ляг, Володя.
В о л о д я. Я лягу. Все ляжем, Сачок. Бессмертен человек, пока живет! А? Замечательно сказал. Фамилию прохвоста забыл. Какой-то сатирик из Литературки. Пей, Сачок, пока живой. Пей. За тебя!
Э д и к. За тебя. И за твою диссертацию.
В о л о д я (тихо). Издеваешься?
Э д и к. Нет.
В о л о д я. Клянись.
Э д и к. Клянусь.
В о л о д я (вдруг). Не надо! Не надо! Не надо! Ты эти свои петербургские замашки брось! Думаешь, кинул мне свои листочки — и растаял Сущев, как баба от леденца? Напрасно! Я твоей улыбочке не верю! Конечно, с жалобой в Москву на меня ты не поедешь. Не с твоим характером. И весь совет «за»! Но диссертацию мою ты ненавидишь! Ненавидишь! Только не улыбайся. Честно скажи.
Э д и к. Володя, сначала все нормально шло… Тянуло на середняк…
В о л о д я. На середняк? (Хохочет.) Это я так… Я не обижаюсь…
Э д и к. А потом ты туда такого бредешника напихал. Зачем?
В о л о д я (стукнул кулаком по столу). Так надо было! Ясно! У меня положение! Ясно? Я должен был в десятку бить! В десятку! Не меньше!
Пауза.
Э д и к. Теперь я понял, Володя…
В о л о д я (чуть не плача). Что ты понял?! Что?! Что ты вообще можешь понять, мерзавец?! (Садится, обхватив голову руками.)
Э д и к. Я понял, как тебе эта диссертация была нужна…
В о л о д я (вскочил с тахты). Понял?.. Все понял?!
Э д и к. Да.
В о л о д я. Тогда почему не пьешь? А? Почему не пьешь?!
Э д и к. Так неужели сад завянет?
В о л о д я (мрачно). Не завянет, если его почаще поливать.
Э д и к. Я очень рад, что ты ко мне пришел, Володя…
В о л о д я (целует Эдика). Эдька, паразит! Если бы ты знал, для чего мне эта паскудная диссертация нужна! Если бы ты знал! (Целует Эдика.) Разве я не понимаю, что она тебя любит! Тебя! А не меня!..
Э д и к (удивленно). Тамара?
В о л о д я (опешил). Какая Тамара?
Э д и к. Твоя Тамара.
В о л о д я (смеется). И не надейся. (Шепотом.) У нее все есть. Ей ничего не надо. Ей мужик нужен. (Целует Эдика.) Извини…
Э д и к. А кто же тогда меня любит?
В о л о д я (торжественно). Наука! Она не Тамара. Ей от жизни ничего не нужно. Только у нее вкус патологический. Она дураков любит. Таких, как ты. Извини. За что, хоть убей, не пойму.
Э д и к. За взаимность, наверное…
В о л о д я. Гений! Хорошо сказал, паразит… А я ее, стерву, за кадык и под себя? Да? Изнасиловал я ее, бедняжку? Да? Только по-честному. Не улыбайся! Убью!
Э д и к. Володя, я уже сказал, что понимаю…
В о л о д я. Думаешь, я не понимаю!.. Хочешь, я перед тобой на колени встану? Хочешь?
Э д и к. Почему передо мной?
В о л о д я. Как перед ее возлюбленным. Я у тебя прощения попрошу. За нее и за тебя! Молчи! (Становится на колени.) Ведь ты же за нее страдал, подлец, когда мне заявление на стол бросил…
Э д и к. Володя, встань. (Пытается поднять его.) Володя, дай я тебя поцелую…
В о л о д я. Нет! Меня нельзя целовать! Подожди. Не встану, пока все не скажу…
Э д и к. Не надо, Володя…
В о л о д я. Надо! Надо! Шесть лет я ее добивался! Шесть! Как она сопротивлялась, ты бы знал!.. Хотя ты один и знаешь. (Смеется вдруг.) А теперь все! (Хлопает себя по карману.) Узаконили мы наши отношения… Но я не об этом… Я вот что хочу сказать… Не сказать — вот я в чем поклясться тебе хочу! Слышишь?
Э д и к. Слышу, Володя.
В о л о д я. Клянусь, я теперь к этой девушке близко не подойду! Встречу ее на улице и отвернусь. Честно! Потому что я даже смотреть на нее не имею права! Ты меня понял?!
Э д и к. Хорошо, что ты сам это понял. Это очень здорово…
В о л о д я (встает с колен). А ты, подонок, с первого курса издеваешься надо мной. Знал ли ты, кто такой Сущев? А?
Э д и к. Володя, я не знал. До сегодняшнего дня не знал.
В о л о д я. Только ты меня теперь больше не дразни. У меня в душе ангелы поют. Ты меня больше не дразни. Дай слово.
Э д и к. Даю слово, Володя.
В о л о д я. Спасибо, Сачок. (Целует Эдика.) Пошли. Идем! Скорей!
Э д и к. Куда?
В о л о д я. К свету! (Поет.) «Снова туда, где море огней, снова туда с печалью своей!» Хорошо-то как, господи! Идем, Сачок! Идем!
Э д и к. Уже ночь, Володя.
В о л о д я. Какая ночь? Еще совсем светло. Идем.
Э д и к. Это белая ночь, Володя.
В о л о д я (подходит к окну). Пятнадцать лет здесь живу и никак к этой аномалии не привыкну. Дикость. Вот у нас в Николаеве ночь так ночь, день так день. Сачок, поехали в отпуск в Николаев?
Э д и к. Поехали.
В о л о д я. А у вас? Сплошные сумерки. Только название красивое — «белые ночи». А ведь это просто сумерки! И больше ни черта! Сумерки богов. Бред. С ума можно сойти. Давай выпьем.
Э д и к. Тебе хватит, Володя.
В о л о д я. Хватит — когда схватит, как мой батька говорил. (Смеется, натыкается на шкаф, испуганно.) Это кто тут? Кто?
Э д и к. Это шкаф, Володя.
В о л о д я. Дикость. Почему ты, гений, в этой дикости живешь? Хочешь, куплю тебе стенку югославскую «Микадо»? Хочешь? Хочешь, куплю тебе люстру чешскую хрустальную? Хочешь? Только скажи.
Э д и к. Зачем? Мне и так светло.
В о л о д я (ласково). Светляк ты мой. Люблю. Хорошо. Сижу, читаю без лампады. Да? Если бы ты знал, Сачок, с чем я к тебе пришел! Подонок! Если бы ты знал! Ты бы мне тоже в ноги упал! Клянусь! Хочешь, на Петропавловку перекрещусь? Все-таки какая-никакая, а церковь, хочешь?
Э д и к. Не надо, Володя. И так поверю. И упаду. Говори.
В о л о д я. Улыбаешься? Опять улыбаешься? (Вдруг.) Все! О делах ни слова!
Э д и к (улыбаясь). Нет, ты говори. Говори, если уж начал.
В о л о д я. Только улыбочку убери! Убери! Думаешь, я отрезвею и все по-прежнему останется? Нет, мерзавец! Не останется. Знаешь почему? Потому что я люблю тебя, негодяй! Понял? (Поднимает стакан.)
Э д и к. Говори. А то я пить не буду. Ты меня знаешь.
В о л о д я. В том-то и дело, что знаю! (Хохочет.) Очень я тебя хорошо знаю, паразит! (Вдруг останавливается.) Мама дорогая, я же тебе такой сюрприз привез! Закачаешься!
Э д и к. Ты от темы не уходи.
В о л о д я. Я и не ухожу. Наоборот. (Поет басом.) Хочешь, возьми коня любого, возьми булатный меч! А? (Смеется.) Не догадался?
Э д и к (улыбаясь). К себе в лабораторию приглашаешь?
В о л о д я. Да подожди ты! (Поет.) А хочешь ты пленницу с моря дальнего, дивного? А? Не допер? Я же невесту тебе привез! И забыл, мерзавец!
Э д и к (удивленно). Какую невесту?
В о л о д я. Розовое чудо. Яблочный пирог! Сувенир из столицы! Спасибо скажешь. Как же я ее мог забыть, паразит!
Э д и к. Где ты ее нашел?
В о л о д я. Она сама меня нашла. Иду я к тебе по Фонтанке, вдруг навстречу розовое чудо, яблочный пирог! Вся умиление. (Поет.) Ах, Ленинград, Ленинград, зоопарк и Летний сад…
Э д и к. Знакомую, что ли, встретил?
В о л о д я. Какую знакомую? Она в Ленинграде первый раз в жизни! Подходит это чудо ко мне и говорит (копирует московский говор): «Простите, пожалуйста, не подскажете, что это за особняк? — и показывает на Горсуд. — И кто его построил?» Я говорю: «Чудо мое, этот дом построил Джек». — «Какой Джек?» — спрашивает. Я говорю: «У нас все приличные учреждения одни Джеки строили. Джек Растрелли, Джек Кваренги, Джек Росси. Выбирайте любого». Она смеется и не уходит. И тут меня осенило! Я говорю: «Чудо мое, я сам в этом сказочном городе только свою контору и проспект Ветеранов мало-мальски знаю. А вот поехали к моему другу, у которого все деды и прадеды в лейб-гвардии Уланском полку служили, он вам такое покажет — закачаетесь!» Она без разговоров согласилась. Сейчас я ее приведу. Только не пей без меня.
Э д и к. Угомонись. Сколько времени прошло. Так она тебя и ждет.
В о л о д я. А куда она денется? Она же в тачке сидит. Что она, дура, свою пятерку мастеру швырять? Она же москвичка! Этим все сказано.
Э д и к. Вот тебе пятерка. Отпусти машину.
В о л о д я. То есть как отпусти? Я уже ей сухого купил.
Э д и к. Сами выпьем.
В о л о д я (грустно). Не принимаешь моего подарка?
Э д и к. Не принимаю.
В о л о д я. Ты хоть посмотри на нее. Вдруг понравится.
Э д и к. Не понравится. Не люблю москвичек.
В о л о д я (вздохнув). Видишь, как трудно с тобой. Жуткий ты человек. Жуткий. Только я, с моим характером, тебя терпеть могу… только я.
Э д и к. Спасибо, Володя. Отпусти машину.
В о л о д я. Если бы я так Тамарку не любил, я бы сам от нее не отказался. Такое розовое чудо! Ну, просто яблочный пирог!
Э д и к. Ты же мириться ко мне пришел.
В о л о д я. А мы разве не помирились? Ты считаешь, мы еще не помирились?! Тебе все мало, паразит?!
Э д и к. Помирились, Володя. Мы помирились.
В о л о д я (обнимая Эдика). Так в чем дело, подлец? (Целует его.) Ты только подумай, мерзавец! Мы с тобой ссоримся, миримся, а быть может, вот это последняя наша весна! Последняя наша белая ночь?!
Э д и к. Почему последняя?
В о л о д я. Сорок лет! Тебе, Сачок, сорок. Мне сорок три! Это же самый критический возраст. Бегаем, прыгаем, как пацаны, коньяк пьем. А в наши двери уже раки скребутся, инфаркты звонят, камни в почках побрякивают… Давай, Сачок, украсим эту нашу последнюю весну яблочным пирогом из Москвы! Я уверен, она тебе понравится. Такая не может не понравиться. Хочешь, на Петропавловку перекрещусь? Яблочное чудо…
Э д и к. Я отвык от сладкого, Володя… У меня изжога.
В о л о д я. Выпей соды. Не возражать! Уже подписано в углу: «Сущев». (Уходит.)
Пауза.
Э д и к (некоторое время стоит, улыбаясь неизвестно чему, потом садится на тахту, подвигает к себе телефон, набирает номер). Алло… это Тамара?.. Привет. Это Эдик говорит… (Пауза.) Алло, алло… Не бросай трубку. Я по делу. Честное слово. Ты меня слышишь? Что же ты молчишь?.. Володя? Володя был. То есть он и сейчас здесь. Нет. Позвать не могу. Он вышел… Вышел за сухим вином. Как это для кого вино?.. Для тебя. Конечно, для тебя. Алло, алло… что-то опять звук пропадает. А ты меня слышишь? Тамара, бери машину и лети ко мне. Срочно. Да. Что? Да, ты мне нужна. Да. Очень нужна. Слышишь, Тамара? Алло, алло… (Вешает трубку, ложится на тахту, улыбается.)
Настежь распахивается дверь, в дверях стоит совершенно мокрая, босая д е в ч о н к а. Мокрые волосы по плечам, как у русалки, мокрое розовое платье прибилось к коленям. Девчонка прижимает к груди босоножки, смотрит на Эдика и смеется. За ее спиной В о л о д я с двумя бутылками сухого вина.
В о л о д я. Эй, хозяин! Лейб-гвардии улан! Стыдно лежать в присутствии дамы! Встать!
Э д и к (встает). Прошу. Мой дом — моя Петропавловская крепость.
В о л о д я. Гений! Что я говорил? Улан! Вылитый!
М а р и н а (протягивает Эдику мокрую руку). Марина из Москвы.
Э д и к (после паузы). Марина?..
В о л о д я. Ты ее знаешь?
Э д и к. Где-то я вас видел?..
М а р и н а. Я в Ленинграде первый раз.
Э д и к. И уже в Неву успели упасть?
М а р и н а. Я засмотрелась, а на меня поливалка наехала.
В о л о д я. Слышь, на минуту оставил, к ней уже пристают.
М а р и н а. Шофер извинился. Даже сударыней назвал. У нас такого не услышишь.
Э д и к. Она же в такси сидела.
В о л о д я. Ты представляешь! Она тачку отпустила, чтобы мастеру за простой не переплачивать. Вот это Москва! Экономика должна быть экономной! Понял?
Э д и к. А если бы Володя за вами не пришел?
М а р и н а. Он не мог не прийти. Он же обещал. Он же ленинградец.
В о л о д я. Слыхал! (Поет.) Мы ленинградцы, а это значит — мы не теряем бодрость духа никогда! Мы Ленинград не променяем ни на какие в мире города!
Э д и к (Марине). А вам не холодно?
М а р и н а. Что вы… Володя, там одна бутылочка уже распечатана. Я отхлебнула в параднике для согрева, пока тебя ждала.
В о л о д я. И на здоровье, чудо мое! Ну, как тебе твоя комната?
Э д и к (удивленно). Почему это ее комната?
М а р и н а. Он мне про вас в машине все уши прожужжал. Какой вы.
Э д и к. Какой?
М а р и н а. Какой вы завидный жених. Вид-то, вид-то какой. (Подходит к окну.) У нас такого не увидишь. Жутко люблю высоту. Прямо улететь хочется.
В о л о д я. От нас ты никуда не улетишь. Не надейся.
М а р и н а (оглядывается). Какая смешная комната.
Э д и к. Почему смешная?
М а р и н а. Потолки-то какие! Раньше здесь, наверное, жили великаны.
В о л о д я (надув бицепсы). Почему раньше?.. Сачок, переоденься. На тебя противно смотреть. Выглядишь как спившийся чемпион мира.
М а р и н а. Что вы?! Зачем? Это же самый кич. Девятка. Центр нападения.
В о л о д я. Чудо мое, видела бы ты, как он в баскет играл! Проход — сачок! Его в заведении все так Сачком и звали. В двух вещах он гений…
М а р и н а. А во второй вещи в какой?
В о л о д я (накрывая на стол). В ловле знаков.
М а р и н а. Денежных?
В о л о д я. За кого ты нас принимаешь?!
М а р и н а. А что? У меня в Москве есть один знакомый. Живет в конюшне похуже этой. А сам миллионер.
В о л о д я. Сачок ловит знаки с потолка, потом перемешивает их у себя в котелке, пересчитывает похлеще ЭВМ последнего поколения, и получается такое, что у академиков седые волосенки становятся дыбом. Я понятно изложил про знаки?
Э д и к. Ей это совсем не интересно.
М а р и н а. Почему? Я все про вас знать хочу. (Показывает на плакат.) А это кто?
Э д и к. Это?.. Моя икона.
М а р и н а. Смеетесь? Какая же это икона! Дешевка.
Э д и к. Не скажите. Вторая половина двадцатого века. Неизвестный художник. «Нераскаявшаяся Магдалина».
М а р и н а (подумав). А она раскается?
Э д и к. А зачем? Ей и так хорошо. Вам не холодно?
М а р и н а. Что вы! Володя, можно мне еще глоточек сухонького?
В о л о д я. Оно все твое! На здоровье. (Подходит к плакату.) На кого-то эта баба похожа… А?.. Скажешь, нет?
Э д и к. Это настоящее произведение. Каждый видит в нем того, кого он хочет… (Отходит.)
В о л о д я. Откуда у тебя эта баба? Где достал?
Э д и к. Из гаража принес. Шоферы подарили.
М а р и н а. О, так у вас машина? Какой марки?
Э д и к. У меня целых десять автомобилей.
М а р и н а. Я же говорила, он миллионер.
Э д и к. Я сторож в гараже.
М а р и н а. Правда? Один мой знакомый в Москве тысячу рублей отдал, чтобы заведовать пунктом приема макулатуры. Сколько вы дали?
Э д и к. Я ничего не давал.
М а р и н а. А трудно у вас стать сторожем в гараже?
Э д и к. Очень. Для этого нужно закончить среднюю школу с математическим уклоном, потом университет, затем аспирантуру… И послать все к черту… А трудно стать такой?
М а р и н а. Какой?
Э д и к. Вот такой… Амазонкой из Москвы?
М а р и н а. Легче. Для этого нужно с самого начала все послать к черту.
Э д и к. Сколько вам лет, если не секрет?
М а р и н а. К чему скрывать. Мне уже давно восемнадцать.
В о л о д я (поражен). Восемнадцать?!
М а р и н а. А что? Я стара для вас, мальчики?
В о л о д я. Наоборот. Ты еще допризывник. Тебе еще рано призывать черта.
М а р и н а. Можно закурить? (Берет сигарету и спички, коробок дрожит в ее руке, спичка не чиркается.)
Э д и к. Девочка, вы слишком громко дрожите.
М а р и н а. Сейчас пройдет. (Снова пытается чиркнуть спичку.)
Э д и к (отбирает коробок). Переоденьтесь немедленно. Простудитесь.
М а р и н а. А во что? У меня все в автобусе.
Э д и к (открывает шкаф). Все, что вам подойдет, к вашим услугам.
М а р и н а. Спасибо. (Стягивает платье.) Ой, простите. Я вас напугала? Чисто профессиональная привычка. Отвернитесь, пожалуйста.
Э д и к. Прямо по коридору вторая дверь — ванная. Вас проводить?
М а р и н а. Сама найду. (Схватила вещи в комок.) Мне глоточек коньячку оставьте, мальчики. А то вода у вас как ваши характеры. (Уходит.)
Э д и к (после паузы). Ну?.. Кого ты ко мне привел?
В о л о д я. Она не такая была. Честное слово.
Э д и к. Какая не такая?
В о л о д я. Она сухая была и на каблуках. На все двадцать пять тянула железно. Разве я знал, что ей восемнадцать лет. Черт… Даже отрезвел.
Э д и к. Пусть обсохнет немножко. И гони ее в шею.
В о л о д я. А куда ее гнать? Куда?
Э д и к. Откуда я знаю… Где-то она остановилась.
В о л о д я. Она с автобусом приехала на один день. Белые ночи посмотреть. Пусть посидит в уголке. Что тебе, жалко?
Э д и к. У меня не приют для падших девиц.
В о л о д я. Как тебе не стыдно, Сачок! Сегодня же первое июня!
Э д и к. Ну и что?
В о л о д я. День защиты детей… Давай ее защищать… А?
Э д и к. Это ты хорошо придумал. Только нам самим защищаться придется…
В о л о д я (закурил). А ты правда в гараже работаешь, подонок?
Э д и к. С детства люблю запах бензина. Целых два дня дома. А ночь сижу, чай кипячу. Мне ребята отличный чай привозят…
В о л о д я. А целовал! А говорил, помирились! Подлец!
Э д и к. Я и сейчас говорю… Почему я подлец?
В о л о д я. Я же перед тобой на коленях стоял? Тебе этого мало, мерзавец?!
Э д и к. Я тебя не просил, Володя. Ты сам все понял.
В о л о д я. Я понял. Я все понял. Знаешь, ты кто?
Э д и к. Кто?
В о л о д я. Ты сам дьявол! Такого ни один нормальный черт не придумает!
Э д и к. Чего черт не придумает?
В о л о д я. Черти — те хоть после моей смерти меня на сковороде поджарить грозят. Они ребята скромные, падалью питаются. А ты, Сачок, гурман! Ты меня при жизни изжарить хочешь!
Э д и к. Ничего я не хочу. Я работаю. При чем тут ты?..
В о л о д я. Не надо! Не надо! Не надо! (Ходит по комнате.) Ты будешь чай в гараже кипятить, а кипеть-то я буду! Я!
Э д и к. Почему ты, Володя?
В о л о д я. Да потому что я сам себя замучаю! Сам!
Э д и к. Зачем, Володя?
В о л о д я. А ты не понимаешь?! Он, гений, там в вонючем гараже чай кипятит, а я, мразь, подонок и подлец, на его месте хожу в белом халатике. Диссертации защищаю… И все про это знать будут! Все! Страшная месть! Гениально придумал, мерзавец. Ты все делаешь гениально.
Стук в дверь.
Э д и к (вскочил). Войдите.
В о л о д я (мрачно). Но́лито.
Входит М а р и н а. Она на каблуках, на ней мужская рубашка до колен, подвязанная галстуком. На голове завязан пестрый шарф, узлом сбоку.
М а р и н а (кокетливо). Демонстрируется новинка сезона под девизом: «Домашнее сафари». Платье-рубаха искусно декорируется повязанным по талии галстуком. Талия подчеркивается. Ноги — конечно, у кого они есть — удлиняются. Просто, надежно, дешево. Музыка. (Напевая что-то модное, прижав сумочку к груди, шагами пантеры, на полусогнутых, пританцовывая, пересекает комнату.) Ну, как я выгляжу, джентльмены? Не слышу реакции.
В о л о д я. Покупаю. Заверните. Сколько это стоит?
М а р и н а. Сорри. Это лучшая модель нашей коллекции. Она не продается. (Смотрит на Эдика.) А ты что молчишь, центр нападения?
Э д и к. Тебе идет моя рубашка. Дарю.
М а р и н а. Шикарный жест. А что мне с моим платьем делать? Куда бы его пристроить посушиться?
Э д и к. На окно. Возьмите плечики в шкафу.
М а р и н а. Ценный совет. (Вешает на окно платье.)
В о л о д я (тихо). Бойкая малышка. Как раз то, что тебе нужно, Сачок.
Э д и к. На что мне она?
В о л о д я. Ты без бабы пропадешь. Врубайся, Сачок. Охмуряй.
М а р и н а (садится нога на ногу). А вы меня не дождались, мальчики, выпили. Вас же просили. Как вам не ай-яй-яй, джентльмены?
В о л о д я. Сорри. Мы разговаривали о делах. О нудных и скучных мужских делах. (Обернувшись на окно.) А вот сейчас мы выпьем! Под розовым флагом в белую ночь за нашу прекрасную даму!
М а р и н а. Спасибо. Я рада, что смонтировалась с вашей белой ночью. Я такого еще не видела. За вас, мальчики-ленинградцы.
Э д и к (поднял стакан). Так неужели сад завянет?..
Пауза.
М а р и н а. Что это он? Про какой это сад?
Э д и к. Это долго рассказывать.
М а р и н а. А ты мне все равно когда-нибудь расскажешь. Ладно?
Э д и к. Когда-нибудь? (Улыбается.)
М а р и н а. А что это за цифры у тебя на стене? Высшая математика?
Э д и к. Ну, почему? Если бы я на потолке писал, тогда бы она была высшая.
М а р и н а. Это шутка? Да?
В о л о д я (вдруг обхватывает Эдика, мнет его в объятиях). Надоело, мерзавец! Надоело, паразит!
Э д и к (вырываясь). Отстань. Задушишь.
М а р и н а. Не тронь его, Володя. (Встала.) Плохо будет.
В о л о д я. Я же любя! Надоело ему чай в гараже кипятить! Надоело! Снова считать взялся! И молчит! Гордый, да? Гордый! (Целует Эдика.) Если бы ты знал, зачем я к тебе пришел! Но я тоже гордый! Тоже. А что считаешь-то? (Подходит к стене.) Неужели снова автономного человека?
Э д и к. Володя, угомонись. Я тебя очень прошу.
М а р и н а (курит). Что это за автономный человек?
Э д и к. Чушь. Не слушайте его. Перестань, Володя.
В о л о д я. Нет! Я расскажу. Она про тебя все должна знать. Тем более какой ты у нас гений!
М а р и н а (курит). Он скучный гений.
В о л о д я. Он? Скучный? Да он всю кафедру с ног повалил! Приносит на защиту курсового «Автономного человека». Ты поняла?
М а р и н а (курит). Нет.
В о л о д я. Этот человек может полгода обходиться без воды и питья, летать, как птица…
М а р и н а. Фантазия, что ли?
В о л о д я. Какая фантазия?! Он же пришел проект защищать. Там фантазии не защищают. У него, у подлеца, все рассчитано! Живет его автомен, как дерево. Питается солнечными лучами, перерабатывает их фотосинтезом в белки и углеводы. Всем обеспечен без гастронома. Только, правда, выпить нечего. Но наш Сачок тогда вообще не пил. Ни граммулечки. По его проекту «автомен» способен накапливать колоссальную энергию, достаточную даже для полета…
Э д и к. Брось позорить. Детство.
В о л о д я. А наш шеф, профессор Добровольский, колоссальный мужик, Сачка любил страшно. Кафедру ему, мерзавцу, готовил. Но разве с его характером кафедру возьмешь? Сидит там сейчас вместо него Толька Ильичев. А Сачок в сорок лет в молодых, перспективных специалистах ходит.
М а р и н а. А что с автономным человеком было?
В о л о д я. Интересно?
М а р и н а (курит). Очень.
В о л о д я. Просмотрел профессор все его расчеты и говорит: «Скажите, Эдик, а ваш автономный человек всю жизнь с немытой спиной летать будет? А?» (Хохочет.)
М а р и н а. Почему с немытой? Это шутка? Я не поняла.
В о л о д я. Он же автомен! Ему никто не нужен! Он ни от кого не зависит! Он один во вселенной, как демон! Поняли?
М а р и н а. Поняла.
В о л о д я. А кто же ему тогда спину потрет? Если ему никто не нужен?! А?! Гениально. Вот что значит — два гения встретились. Один другого всего одним гениальным вопросом убил! Начисто!
М а р и н а. Почему убил? (Курит.) Есть же такие мочалки с ручками.
В о л о д я. Слыхал? Вот это Москва! Мочалка с ручками.
М а р и н а. А что смешного? Я не поняла.
Э д и к. Что же, так по вселенной с мочалкой под мышкой всю свою бессмертность и летать? (Улыбается.) Глупость все это. Чушь. Детство.
Пауза.
М а р и н а. А что вы стоите, мальчики? Садитесь.
В о л о д я. Спасибо. (Ухнулся на тахту рядом с Мариной.)
М а р и н а. Чуть тахту не проломил. Ты центнер?
В о л о д я. Вес у мужчины не спрашивают, как у женщин возраст. Главное, ты меня не бойся.
М а р и н а. Я и не боюсь.
В о л о д я. Я тебя не съем. Я радикальный вегетарианец. Последнюю неделю вообще не ем. Только пью.
М а р и н а. Ты йог?
В о л о д я. Точно. Русский йог. Чудо мое, а я тебя тоже где-то видел. Где? В кино ты не снималась?
М а р и н а (хохочет, вдруг). Я? Нет.
В о л о д я. А почему столько веселья?
М а р и н а. В кино моя подруга снималась.
В о л о д я. Значит, я перепутал. Вы с ней похожи?
М а р и н а. Скажешь тоже. (Гасит сигарету.)
В о л о д я. Прости. Ты единственное розовое чудо на свете!
М а р и н а. Это другое дело. А вот центру нападения я не нравлюсь. Почему я тебе не нравлюсь, центр нападения?
Э д и к. Ну, почему же не нравитесь…
М а р и н а. А что ты меня то на «ты», то на «вы» называешь?
Э д и к. Просто я никогда не имел дело с восемнадцатилетними. Я не знаю, как с ними обращаться.
М а р и н а. А как Володя. Чем проще, тем лучше. Так вот, пригласили мою подругу Ирочку со второго курса ГИТИСа сниматься в кино. В научно-популярной ленте про грипп.
В о л о д я. Она сам грипп играла или его подругу?
М а р и н а. Просто больную. А им так рано сниматься запрещают. Боятся, что их кино испортит. Она только тем и доказала, что фильм сугубо медицинский.
В о л о д я. Но очень заразный.
М а р и н а. Помолчи, Володя. Надоело.
В о л о д я (удивлен). Даже так? Умолкаю.
М а р и н а. И вот наконец премьера. В Доме кино! Представляете?! На премьеру она пригласила мальчика, с которым два года дружила. Сели, прижались друг к другу на последнем ряду, чтобы народ меньше узнавал. А на экране Ирочка ходит. Хорошенькая-хорошенькая. И вдруг заболевает гриппом. Идет на прием к врачу. Он диагноз записывает, а потом зовет ее за ширму. Следующий кадр уже за ширмой… (Смеется.)
В о л о д я. Врач, конечно, мужчина.
М а р и н а. Не угадали. Женщина.
В о л о д я. Тогда не понимаю…
М а р и н а. На экране крупным планом голый зад и в него укол делают. Иришка как заорет на весь зал: «Это не моя!» (Хохочет.)
Пауза.
В о л о д я. А может, действительно, не ее. Она-то знает.
М а р и н а. Конечно, не ее. Если бы она знала, она бы и сниматься отказалась. Они подложили. Только ее парень больше с ней не дружил. Как она ни доказывала. Пропал — и все… (Смотрит на Эдика.) Не смешно?
В о л о д я. Парень пошел искать тот, настоящий зад?
Э д и к. Володя, хватит зоопарк устраивать…
В о л о д я (встал). Слушай, Сачок, давай столкнемся рогами? Как два молодых изюбря! Давай подеремся? А?
М а р и н а (встает между ними). Только попробуйте.
В о л о д я (смеется). Чудо мое, неужели ты всерьез приняла?
М а р и н а. Давайте лучше выпьем, мальчики. Все втроем. На брудершафт…
В о л о д я. И поцелуемся! Все втроем!
М а р и н а. А то Эдик меня не воспринимает. Даже обидно.
В о л о д я. За тебя, Сачок! (Целует Марину, потом Эдика.)
М а р и н а. За тебя, центр нападения. (Целует Эдика.)
Э д и к. Так неужели сад завянет?
М а р и н а. Опять? Опять сад? Он всегда так?
В о л о д я. С первого курса. Какой-то сад ему покоя не дает. Мичуринец ты мой! (Обнимает Эдика.) Знаешь, отчего Мичурин умер? С клубники упал.
Марина смеется.
Ты меня понял, Сачок? С клубники!
Пауза.
М а р и н а. Да… У нас такого не увидишь.
Володя и Эдик молча смотрят друг на друга.
М а р и н а. Вот и друзья вы, и пьете, и обнимаетесь… А как посмотрите друг на друга — прямо убить готовы… Даже жутко.
В о л о д я (смеется). Я? Сачка? Убить?! Дикость! Я же люблю его!
М а р и н а. А он? А он кого любит?
В о л о д я. И он меня! Скажи, Сачок. Ну, что молчишь? Скажи.
Стук в дверь.
Э д и к (вздрогнул). Войдите.
В о л о д я (весело). Но́лито.
Входит М а р и П а л н а. Маленькая сухонькая старушка в японском кимоно, волосы закручены на бигуди, в руках у нее старинные часы.
М а р и П а л н а. Пардон… (Прищурясь, оглядывается.)
М а р и н а (Володе). Это кто еще?
В о л о д я (шепотом). Бабушка Сачка.
М а р и П а л н а. Кто здесь?.. Володя?! Это ты?!
Э д и к. Мы тебя разбудили?
М а р и П а л н а. У меня остановились часы. Ах, эти колдовские белые ночи! В это время я теряю всякое представление о времени… Так который теперь час?
В о л о д я. На моих без четверти двенадцать.
М а р и П а л н а (ставит часы). Спасибо, Вольдемар. Без четверти… Только не смейтесь над старухой. А вечера или утра?
Э д и к. А тебе-то какая разница?
М а р и П а л н а. Я хотела поставить чай.
Э д и к. Иди ставь.
М а р и П а л н а. Не могу. Я должна знать, какой это будет чай, утренний или вечерний.
Э д и к. Тебе хочется чаю?
М а р и П а л н а. Хочется.
Э д и к. Тогда какая разница. Иди пей свой чай и наплюй на время.
М а р и П а л н а. На время нельзя плевать. Друг мой, люди, которые подчиняются времени, не замечают его ига. Вуаля! (Поворачивается на каблуке.) Посмотри на меня! Я должна знать, который теперь час, но сколько мне лет, этого я могу и не помнить! (Смеется.)
М а р и н а (смеется). Потрясающая старуха.
М а р и П а л н а (после паузы). Володя, ты не один?
В о л о д я. Не один.
М а р и П а л н а (настороженно). Кто это с тобой?
М а р и н а (подходит). Я.
М а р и П а л н а (прищурясь, вглядывается). Как вас зовут?
М а р и н а. Марина.
М а р и П а л н а. Какое замечательное имя.
В о л о д я. Она из Москвы. Наша гостья.
М а р и П а л н а. Обожаю Москву. Но больше двух дней я там выдержать не могу…
Э д и к. Это Москва не может тебя выдержать больше.
М а р и П а л н а. Мне очень знакомо ваше лицо. Где я вас могла видеть?
М а р и н а. Нигде. Я в Ленинграде первый раз.
В о л о д я. Мари Пална, может, рюмочку с нами за компанию? А?
М а р и П а л н а. Но еще утро! Кто же с утра пьет коньяк? В крайнем случае — бокал шампанского.
В о л о д я. Во-первых, шампанское не завезли. А во-вторых, уже ночь, Мари Пална. Двенадцать скоро. Самое время. (Наливает.)
М а р и П а л н а. Господи! Значит, я проспала весь день! Что вы со мной делаете, белые ночи! Мне уже все равно не уснуть! (Садится, берет рюмку.) Обожаю гостей. Я ведь только в булочную спускаюсь. И то не каждый день… А когда-то я снималась в синематографе. Вы знаете, что это такое?
В о л о д я. Знаем. Марина там тоже снималась.
М а р и н а. Не я. Моя подруга.
М а р и П а л н а. Правда, я снималась еще до того, как Великий Немой заговорил… Право, лучше бы он молчал. (Смеется.)
Э д и к. И ты тоже, право…
М а р и н а. А вы всю жизнь здесь прожили?
М а р и П а л н а. Почему прожила? Я еще собираюсь пожить. А вам кажется, мне уже довольно?
М а р и н а. Нет… Что вы… Я не так выразилась…
М а р и П а л н а. Настоящий петербуржец никогда не скажет: «Я здесь всю жизнь прожил». Здесь я пережила, моя дорогая, три революции, две мировых войны, блокаду… пережила… Это совсем другое…
М а р и н а. Вы и родились здесь?
М а р и П а л н а. Я родилась в деревне.
М а р и н а. В деревне?
М а р и П а л н а. В Знаменке. Под Старым Петергофом. В казармах лейб-гвардии Уланского полка. Нас было три сестры. Дашка, Сашка и я — Машка. Смотрел за нами дядька. Отставной полковой горнист. Каждое утро он будил нас…
В о л о д я. Трубой?! Я же говорю!.. Что-то есть в вас медное!..
М а р и П а л н а. Ввалится в детскую. Как рявкнет: «Девки, зо́ря!» И в трубу дудит, как архангел Гавриил…
В о л о д я. Я же говорю!
М а р и П а л н а. А по праздникам, как примет наш архангел положенную чарочку, выстроит нас в кухне по росту, бьет ложками в таз, чтобы мы маршировали перед ним. (Поет.) «Эх, бились егерцы, рязанцы, московцы, измайловцы, два эскадрона лейб-уланы, гренадеры-молодцы! Эх! Слава, греми трубой. Мы дрались, турка, с тобой. По горам твоим Балканам пронеслась слава об нас…»
В о л о д я. Браво! Чувствую себя турком! Честное слово!
М а р и П а л н а. Обожаю молодежь. Ведь ужас старости не в том, что стареешь, а в том, что, старея, чувствуешь себя молодой! Хотите, я вам спою марш лейб-гвардии Уланского полка? Правда, там есть несколько пикантных слов…
Э д и к. Ну, хватит! Оставь нас!
М а р и П а л н а. Нет, как вам это нравится? Мой домашний тиран. Марина, как вам понравился мой Эдгар?
М а р и н а (удивленно). Какой Эдгар?
Э д и к. Сколько раз я просил тебя не называть меня так!
М а р и П а л н а. Но почему?! Эдгар — настоящее мужское имя. А Эдик — просто собачья кличка. Разве я не права, Марина?
М а р и н а. Так ты еще и Эдгар? Я торчу!
М а р и П а л н а. Эдгар, в каком ты виде перед дамой? Иди немедленно переоденься.
Э д и к. Я слышал, повесился один мужчина, оставив записку: «Надоело одеваться и раздеваться».
М а р и П а л н а. Если ему все так надоело, он бы лучше вышел голым на улицу. А? С этим плакатом. «Надоело одеваться и раздеваться». А?
Э д и к. Он постеснялся. Он ведь не снимался в немом кино.
М а р и П а л н а. Эдгар, с тех пор как ушла от тебя жена, ты перестал понимать юмор…
Э д и к (кричит). Она не уходила! Я сам! Сам!
М а р и П а л н а. Когда умирала Анна, его мать, я поклялась ей на иконе Николая Мирликийского. Я поклялась, что никогда не оставлю Эдгара… Но что с ним теперь происходит? Вы объясните мне. Целыми днями сидит дома в этом рванье и пишет на обоях. Изредка уходит на всю ночь. Я не возражаю. Он одинокий мужчина… Но когда он приходит! Бог мой! Чем от него пахнет? Керосином! Он совсем не туда ходит! Я от волнения схожу с ума! А он со мной не общается. Просто подпольщик какой-то… Что с тобой, мой мальчик? Я боюсь за тебя…
Э д и к. Какой я мальчик! Мне сорок лет! Прекрати комедию!
М а р и П а л н а. Ты что-то сделал, Эдгар?!
Э д и к. Ничего я не сделал. Ничего. Успокойся.
М а р и П а л н а. Если ты что-нибудь сделаешь, я не переживу! Видит бог, не переживу… Володя, я не удивлюсь, если он связался с этими, как их… чернокнижниками, что ли?
В о л о д я. С кем? С кем он связался?.. Как вы сказали?
М а р и П а л н а (шепотом). Моя подруга, графиня Радзиминская, она еще работает судомойкой в «Метрополе», видит почти весь свет. На днях она рассказала мне, что встретила на Невском живого Калиостро. Он жив, молод и здоров. Работает в детском театре. Играет там какие-то звериные роли. Я так испугалась! Ведь Эдгар без ума от своей науки. Ради нее он готов на все! То есть решительно на все! Вы меня понимаете?
В о л о д я. Кажется, понимаю. (Смотрит на Эдика.) Мари Пална, вы думаете, Эдик продал душу дьяволу?
М а р и П а л н а (крестится). Не упоминайте при мне этого имени.
Э д и к. Брось морочить голову старухе!
В о л о д я. Подожди, подожди. Мне же интересно!..
М а р и П а л н а. Марина. (Берет Марину за руку.) Марина, помогите Эдгару, я вас умоляю…
Э д и к. Что ты несешь! Прекрати!
М а р и н а. А как я могу ему помочь?
М а р и П а л н а. У вас такое необыкновенное, чистое лицо…
В о л о д я. Яблочный пирог…
М а р и П а л н а. Эдгару необходимо срочно жениться. Иначе он пропадет.
Э д и к. Вон ты куда?! Ну уж нет! С меня хватит, старушка!
М а р и П а л н а. Как это хватит? Я три раза была замужем! Три! Первый мой муж — николаевский офицер, второй — буденновский комиссар, а третий — просто пьяница. И я не жалею. Ни о чем не жалею. Нужно жить! Слышишь, Эдгар! Нужно жить! Чтобы все пережить!
Э д и к. Ты уже все пережила. Все, что могла, ты уже пережила, старушка. (Стаскивает майку, идет к шкафу.)
М а р и П а л н а. Что ты делаешь, Эдгар?
Э д и к. Хочу выйти голым на улицу из этого сумасшедшего дома!
М а р и н а. Ты куда? Я тебя никуда не пущу.
Э д и к. Отойди от меня. Пожалуйста, отойдите. (Роется в шкафу.)
В о л о д я (подходит к Марине). Оставь его. Психанул. Сейчас его лучше не трогать.
М а р и н а. Я сама уйду. Пусти, Володя. Лучше я…
В о л о д я. Тебя-то я никуда не отпущу. (Обнимает Марину.)
Входит Т а м а р а. Пауза. Эдик снова напяливает на себя майку. Тамара в нарядном платье, изящно причесана.
В о л о д я (отпускает Марину). Томчик, ты?..
Т а м а р а. Не отвлекайся. Я не к тебе.
В о л о д я. А к кому же?
Т а м а р а (Эдику). Что молчишь? Или ты меня звал, чтобы на Сущева посмотреть?
В о л о д я. Томчик, девушка приехала к нам встречать белые ночи.
Т а м а р а. А встретила тебя. Ты себя за белую ночь выдал?
М а р и П а л н а. Тамара, хотите я поставлю вам чаю?
Т а м а р а. Мари Пална, вы еще никогда не угощали меня чаем.
М а р и П а л н а. Но ты же пьешь только черный кофе… (Уходит.)
В о л о д я. Томчик, иди сюда, я тебя рассмешу. Иди-ка посмотри, что Сачок повесил над своей берлогой. (Показывает плакат.)
Т а м а р а (подходит). Это кто?
В о л о д я. Да ты! (Хохочет.) Вылитая ты! Неужели не узнаешь?
Т а м а р а. Это не я. Он забыл меня голой. (Идет к Эдику.)
М а р и н а (Володе). Это его жена?
В о л о д я. Бывшая. Бывшая. Она давно не его.
Т а м а р а. Здорово, Сачок. (Смотрит на Эдика.) Ты все такой же.
Эдик молчит.
Т а м а р а (Марине). Эй, ребенок.
В о л о д я. Ее зовут Марина. Марина из Москвы.
Т а м а р а. А в Ленинграде цыплят по рубль семьдесят пять уже не было?
В о л о д я. Зачем обижать-то?
М а р и н а. Я не обиделась.
Т а м а р а. Цыпленок, вы можете одеться во что-нибудь поприличнее? Или тогда мне придется раздеться. Жалко. Час прическу укладывала.
М а р и н а (трогает платье на окне). Сыровато немного.
Т а м а р а. Ничего. Всем сыровато. Это у нас климат такой.
М а р и н а. Эдик, я в ванной переоденусь, можно? (Уходит.)
В о л о д я (смеется). Томчик, тут чистое недоразумение. Она ребенок. А сегодня, между прочим, День защиты детей. Я ее от Сачка защищаю.
Т а м а р а. Володя, договоримся сразу. Сегодня я тебя не знаю. Ты меня. Мы просто сослуживцы. Защищай своего ребенка. И мне не мешай.
В о л о д я. Тамара, ты же обещала, что твоей ноги здесь больше не будет. Ты мне обещала.
Т а м а р а. Меня очень просили приехать, Володя. Очень просили.
В о л о д я. Он просил? (Берет стул.) Ну и мерзавец! Перед женой меня хотел осрамить! Ну и подонок. А говорил — помирились!
Т а м а р а. Спокойно. Не ломай его единственную мебель. Выпей лучше. Больше не дам. Последний день гуляешь. Хватит. (Берет стакан.)
В о л о д я. Тамара, не пей.
Т а м а р а (Эдику). Как там у нас? Так неужели сад завянет?
Э д и к. Так неужели?..
В о л о д я. Томка, не пей! Дочке скажу. Слышишь, Томка!
Т а м а р а. Успокойся. Я ничего не собираюсь менять. Сачку я ни единого слова не прощу. Ни единого. Не бойся, Сущев.
В о л о д я. Мы с ним помирились…
Т а м а р а. Вы? (Смеется.) Пора и нам с Сачком помириться. Разбежались без звука. (Эдику.) А сегодня мы поговорим. Что ты улыбаешься?
В о л о д я (мрачно). Драка будет.
Т а м а р а. Ни в коем случае. Если я попрошу, ты выйдешь со своим ребенком в белую ночь. Ясно?
В о л о д я. Не выйду.
Т а м а р а. Если я попрошу. Выйдешь. А может, и не попрошу. Только ты ни во что не вмешивайся, Володечка. Я предупредила! Ясно?
Входит М а р и н а в розовом платье.
М а р и н а. Можно?
В о л о д я. Ах ты моя Красная Шапочка. Садись по правую руку. Не съем. Не дадут.
Марина садится на тахту рядом с Володей.
Т а м а р а. Кто тебе не даст? Ты свободный человек, Сущев. Пользуйся, Сачок, присаживайся ко мне на стул. Поместимся.
Эдик присаживается. Долгая пауза.
В о л о д я. А помните наш первый курс на картошке?
Т а м а р а. Тебя просили.
В о л о д я. Томчик, я не о том…
Т а м а р а. Хватит, Володя.
В о л о д я. Да подожди. Дай сказать. Это же тост! Тост!
Т а м а р а. Где же тост?
В о л о д я. Неужели не уловила, Томчик?
Т а м а р а. Не уловила.
В о л о д я. Любовь — не картошка, Томчик. Тебе сухого лучше?
Т а м а р а. Ты за своей дамой ухаживай. Так неужели сад завянет? А, Сачок? (Смотрит на Эдика.)
Э д и к. Так неужели?..
Т а м а р а. Эй, Сачок, покажем молодежи, как мы на картошке веселились! Идем-ка, двинем, Сачок!
В о л о д я. Подо что? У него и вертушки нет.
Т а м а р а. А мы под сухую. Вернее, под сухое. Двигай, Сачок! (Поднимает юбку, топает такт, запевает вдруг, пускается в пляс.)
На полях всего Союза сеют люди кукурузу,
Холят, полят, поливают, а картошку убирают!
Рок! Рок! Этот рок! Объяснить никто не смог!
В о л о д я (восхищенно). Давай, Томчик! Жги! (Хлопает в такт.)
М а р и н а. Заводная. Ты ее хорошо знаешь?
В о л о д я. Ее? Спрашиваешь!
Т а м а р а (танцуя). Сачок, выходи! Не могу больше.
Э д и к (танцует).
Мы открыли мю-мезон и еще частиц вагон,
Нет сезона без мезона, каждый хрен теперь ученый.
Рок! Рок! Благодать! Нужно лавку прикрывать!
В о л о д я (танцует). Рок! Рок! Этот рок! Объяснить никто не смог!
Захожу я раз в лабаз —
За стеклом стоит фугас.
«Солнцедар» купил и съел —
Через час весь почернел.
Тамара обхватила Эдика, с хохотом валится на пол. Пауза.
М а р и н а. А вы правда разведенные?
Т а м а р а. Ну и что?
М а р и н а. Не люблю разведенных.
В о л о д я (обнимая Марину). А женатых любишь?
М а р и н а. Люблю свободных.
Т а м а р а. Кто же лучше разведенного знает цену настоящей свободе? (Смотрит на Эдика.)
М а р и н а. Все разведенные с комплексом.
Т а м а р а. Скажите! Слова-то какие знает!
М а р и н а. За мной в прошлом году ходил один. Цветы носил. Очень положительный. А когда поцеловал, «я, говорит, жить без тебя не могу, Света». Я ему говорю: «Отодвинься, а то нос откушу». А он опять: «А что я сделал, Света?» Ушел, так и не понял, что он сделал. Смешно?
Т а м а р а. Это же замечательно! А вот у меня муж на разводе показал суду фотографию молоденькой девушки в белом платье, с цветами в руках. И говорит: «Граждане судьи, вот моя жена перед людьми и перед богом». Судья, женщина, конечно, в крик: «Как вам не стыдно, истец!» И заседатели за ней: «Вы бы постеснялись суда, молодой человек». Он не постеснялся. Он говорит: «Граждане, о чем может идти речь, если вы сами не признаете в девушке, на которой я женился десять лет тому назад, мою нынешнюю супругу». И показывает на барьер, за которым я, как мартышка, сижу, в нейлоновой шубе…
М а р и н а. А он-то сам? Он-то не изменился разве?
Т а м а р а (смотрит на Эдика). Самое страшное, не изменился.
М а р и н а. Почему это страшно?
В о л о д я (вдруг). А потому, что все изменилось! И все вокруг изменились! Все! Мы возмужали. (Хлопает себя по животу.) О женщинах не знаю, как сказать. Обабились, что ли?..
Т а м а р а. Почему? Стали еще женственнее.
В о л о д я. Вот-вот. С песней шагаем по жизни прямо к могиле. А он в той же маечке. Ничего его не берет!
Т а м а р а. Не берет, не берет, зато потом как схватит! Так тебя скрутит, Сачок! Завопишь. А подойти будет некому… (Целует Эдика.)
М а р и н а. Смотри! До сих пор любит.
В о л о д я. Ненавидит. Я-то знаю. Можно, и я тебя поцелую, чудо?
М а р и н а. Ты меня тоже ненавидишь?
В о л о д я. Я-то как раз наоборот. (Целует Марину.)
Э д и к (отодвинув Тамару). Неправда. Я очень изменился. Очень. Просто я стал совсем другой. Совсем…
Т а м а р а (поправив волосы). Какой же ты стал?
Э д и к. Я стал гораздо ближе к себе.
М а р и н а. Как это ближе к себе?
Э д и к. Девочка, вы знаете, кто вы есть?
Т а м а р а (смеется). Я знаю.
Э д и к (Марине). Кто вы, по сути своей, вы знаете?
М а р и н а (смеется). Я знаю.
Э д и к (Марине). И зачем вы, знаете?
М а р и н а. Зачем я? Не знаю.
Т а м а р а. Что ты к ней пристал? Сам-то ты знаешь, зачем ты?
В о л о д я. Чтобы надо мной всю жизнь издеваться. Вот зачем.
Э д и к. А зачем ты, Володя?
В о л о д я (встал). Я зачем? Чтобы жить! Понял, подлец? Чтобы жить!
Э д и к. А жить зачем?
В о л о д я. А ты не знаешь, паразит?
Э д и к. Не знаю.
В о л о д я. Да разве у жизни такое спрашивают? Дали тебе, паразиту, эту нечаянную радость не затем, чтобы ты спрашивал! Живи и радуйся. Ведь могли же и не дать! Этот лотерейный билет вместо тебя другой мерзавец мог вытащить. Знаешь, сколько охотников таких? Снуют где-то вокруг и шепчут в ухо: «Жить хочу! Жить! Освободи место!» Хрен вам! Подождите, подлецы! До следующего розыгрыша. Закройте двери! Дайте мне это кино до конца доглядеть! Я не пижон и не сноб, я раньше окончания сеанса проталкиваться к выходу по чужим ногам не буду! Образованность свою показывать. Мол, эту муру я неоднократно видел. Ни черта я не видел! Ни черта! Я это кино первый и последний раз в жизни смотрю! (Вытирает пот со лба.) Ясно, мерзавец?!
Э д и к (тихо). Не ясно.
В о л о д я. Видали! Собаке ясно, кошке ясно. Они живут и не спрашивают…
М а р и н а (вдруг). Правильно, Володя. Зачем спрашивать? Нужно жить!
Э д и к. Как? Как жить?
М а р и н а. У меня в Москве собака Мальчик. Когда я с работы прихожу, как он радуется, как он любит! Нужно любить! Любить!
Э д и к. Кого?
М а р и н а (горячо). Да всех! Всех!
Э д и к. Это собачья логика. А я…
В о л о д я. А ты — Сачок! Этим все сказано. Давайте выпьем, ребята, за жизнь. С большой буквы! За кино под названием «Праздник жизни»!
М а р и н а. Давайте.
Э д и к (тихо). Я за твою собачью жизнь и за твое похабное кино не желаю пить, Сущ.
В о л о д я (краснея). Как ты меня назвал?
Т а м а р а. Тихо! Тихо, Володечка!
В о л о д я. Томчик, он же с первого курса! С первого курса!
Т а м а р а. Тихо!
В о л о д я (заводясь). Если я мыслю, значит, я Сущев?
Т а м а р а. Сядь, Володя.
В о л о д я. Не сяду! А вездесущего с двумя «с», думаешь, я забыл?! Я тебе ничего не забыл, Сачок! Ничего! Понял?
Э д и к. Зачем же ты пришел ко мне? Хвостом вилял? В глаза заглядывал? В душу? Зачем, если ты меня ненавидишь? Это подло, Володя. (Уходит.)
В о л о д я (тихо). Ах, подло! Не держи меня, Тамара. (Кричит.) Да не держи ты! Дай я встану! Я быстро. Раз — и нету. За все сразу! Да не держи ты меня!
М а р и н а. (Тамаре). Девушка.
Т а м а р а. Это вы мне? У меня дочь вашего возраста.
М а р и н а. Ну, я не знаю, как вас назвать… Девушка, их развести надо. Честное слово. Плохо будет.
Т а м а р а. Ничего страшного. Выпили маленько.
М а р и н а. Они и до вас то обнимаются, а как посмотрят друг на друга — страшно!
Т а м а р а. Шутят.
М а р и н а. Вы как хотите, а этого здорового я уведу.
Т а м а р а. Кого вы уведете?
М а р и н а. Володю. Мне его жалко…
Т а м а р а. А кто вы ему?
М а р и н а. Володе? Просто мы сюда вместе пришли.
Т а м а р а. Ну и не беспокойтесь. У него жена есть.
М а р и н а. Я знаю. А может, ему к жене не хочется.
Т а м а р а. А к тебе хочется?
М а р и н а. Он со мной веселый был. Пока вы не пришли.
В о л о д я (лежа на тахте). Ой! Ой, мама… как я опозорился! Как я унизился! Все!.. Тамара, увези меня отсюда! Увези!
Т а м а р а. Подожди. Мне этому подонку надо пару слов сказать.
В о л о д я. Томчик! Он дьяволу душу продал!
Т а м а р а (закуривая). Все мы ее продали, Володечка.
В о л о д я. Тамара, я не могу больше здесь! У меня от этих проклятых белых ночей огни в глазах! Галлюцинации начались! Поехали, Тамара! Пошел он к черту!
Т а м а р а. Вот девушка хочет тебя довезти. Я деньги дам.
В о л о д я. Не хочу! Не хочу девушек, Томчик!
Входит Э д и к в плаще.
Э д и к. Извините. Не мог уйти, не попрощавшись. Извините…
Т а м а р а (вдруг). Ты уходишь? (Встает.) Я с тобой.
В о л о д я (вскочил с тахты). А я?
М а р и н а. Пусть уходят. Они разведенные. С комплексом. Пусть идут, Володенька.
В о л о д я (встает). Подожди! А я? Томчик, а я?
Т а м а р а. А ты полежи. Девушка тебе про своего Мальчика расскажет. Ты же любишь животных. Полежи. Мы скоро придем. (Идет к двери.)
В о л о д я. Подожди! Стой, Сачок! Ведь ты же улан! Петербуржец! На дуэль я тебя вызвать не могу. К сожалению. Но жребий-то мы можем кинуть?! Можем или нет?! А? Кто выиграет, тот и остается с ней, а? Все по-честному, а? Согласен? Ну, не молчи! Согласен?!
Э д и к. Согласен.
В о л о д я (бросает монету, зажимает в кулаке). Орел или решка? Ну, не трусь, улан! Говори!
Э д и к. Орел.
В о л о д я (разжимая кулак). Так не честно. Он знал. Он все знает. Что ты улыбаешься? (Кричит.) Кончай улыбаться! Убью!
Т а м а р а. Он ни при чем, Володя. Это я знала. Я так хотела. Уходи.
Пауза.
В о л о д я. Ты?.. Томчик…
Т а м а р а (садится). «Снегопад, снегопад, если женщина просит…»
М а р и н а. Пошли, Володенька. Пошли, подышим воздухом…
В о л о д я. Тамара…
Т а м а р а (курит). Что?
В о л о д я. Томка… ты же седая… Томка!
Т а м а р а. Это не твоя седина, Володя.
В о л о д я. Хочешь, я на колени встану? Хочешь?
М а р и н а. Володя, не унижайся.
В о л о д я. Да. На сегодня хватит, Томчик, ты меня не жди. Уезжаю в Москву. Утро красит нежным цветом стены древнего Кремля… (Обнимает Марину.) Чудо мое розовое, пошли из этой дикости!
М а р и н а. Пошли, Володенька. (Ведет его к двери.)
Э д и к (вдруг). Подождите.
В о л о д я (спокойно). Что ты еще хочешь, мерзавец?
Э д и к. Жребий выиграл я. Но мы не оговорили, с кем я должен остаться. Так?
В о л о д я. А с кем ты хочешь? Хочешь со мной?
М а р и н а. Поехали, Володенька, в Москву. Поехали.
Э д и к. Подождите.
М а р и н а (жалобно). Не надо…
Э д и к (быстро, не останавливаясь). Я люблю вас, Марина. Давно. Очень давно. Только вы вошли ко мне в мокром платье, я вас сразу узнал. Бывает, разглядываешь старые довоенные фотографии, стоит какая-то девчонка, незнакомая, загорелая, в платье, каких теперь не носят, стоит и улыбается неизвестно кому. И вдруг ты каким-то немысленным чутьем понимаешь: это твоя мать. Твоя мать, когда тебя еще не было и видеть ты ее такой не мог. Но я помню ее такой. Я всегда узнавал свою мать в толпе, на пляже, среди детского сада, во втором ряду справа с белым бантом. Чем это объяснить, я не знаю. А сегодня я узнал вас, Марина. А вы меня?
Пауза.
М а р и н а (тихо). Такого я еще не слышала…
Т а м а р а. А я уже слышала…
М а р и н а. Что же мне делать, Володя?
В о л о д я. Как что? Оставайся с ним. Не съест. (Идет к Тамаре.)
Т а м а р а (тихо смеется). Какой же трус, Сачок! Какой ты трус!
В о л о д я. Томчик, не расстраивайся. Нас Машка ждет, Томчик.
Т а м а р а (Эдику). Зачем ты меня вызвал? Зачем?
Э д и к. Это ты его заставила приехать ко мне! Ты его заставила унижаться! Ты!
Т а м а р а. А кто же?!
Э д и к. Я так и знал.
Т а м а р а. Я его неделю уговаривала. Ты бы знал, чего мне это стоило…
Э д и к. Я знаю… я знаю…
Т а м а р а. Все какие-то листочки твои вспоминал. Кричал, что ты с ними в Москву поедешь. Что ты его посадить хочешь…
Э д и к. Все листы у него в портфеле.
В о л о д я. Все листы у меня. Успокойся, Томчик. (Берет портфель.)
Т а м а р а. И ты их взял, болван?! Сейчас же ему отдай! Сейчас же!
Э д и к. Зачем? Ведь вы же только за ними и приехали! Только за ними! Забирайте их! И катитесь! Катитесь!
Т а м а р а. Я приехала за тобой. И ты от меня никуда не денешься. Никуда. И этот цыпленок тебя не спасет. Ясно?
В о л о д я. Томчик, домой. Домой, Томчик (силой утаскивает Тамару).
М а р и н а. Можно, я закурю?..
Э д и к (садится на тахту). Делай что хочешь…
М а р и н а (закуривает). Куда он ее потащил?
Э д и к. Домой.
М а р и н а. К себе домой? Во дает!
Э д и к. Почему к себе? К ним домой.
М а р и н а. Ты же говорил, она твоя жена.
Э д и к. Была моя. А теперь она жена Сущева. (Ложится.)
М а р и н а (смеется). А я Володьку увести хотела, когда вы чуть не подрались… (Курит.) Да… Ну и запутались вы, мальчики.
Стук в дверь. Эдик садится на тахте.
М а р и П а л н а (входит с подносом в руках). Пардон. Дети, будем пить чай. (Накрывает чай.) Главное, не терять чувство времени. Исполнять беспрекословно все, что оно требует. Сейчас время пить чай…
Э д и к. Какой, к черту, чай в половине первого?!
М а р и н а. Ну и что? Я ужасно хочу горяченького! Так у вас продрогла! (Подсаживается.) Даже знобит… А кому еще один прибор?
М а р и П а л н а (шепотом). Ей.
М а р и н а. Кому ей?
М а р и П а л н а. Тамаре…
М а р и н а. Она же ушла с Володечкой. (Смеется.)
М а р и П а л н а. (Разливает чай.) Она вернется. Непременно. Вы ее не знаете.
М а р и н а. Ну и что? (Смеется.) А мы ей не откроем! Правда, Эдик?
М а р и П а л н а. Когда она уходила от Эдгара, она забрала с собой все ключи. Чтобы в любой момент здесь появиться. Как нечистая сила. (Крестится.) Эдгар, садись пить чай. Остынет.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Та же комната. На окне на плечиках висит розовое платье. М а р и н а, покрытая клетчатым пледом, лежит на тахте, свернувшись калачиком. Э д и к сидит на подоконнике.
М а р и н а (садится). Уже солнце восходит?
Э д и к. Это платье твое отсвечивает. Спи.
Пауза.
М а р и н а. Разве я приехала на белую ночь, чтобы спать?
Э д и к. Да… глупо…
М а р и н а. Что глупо?
Э д и к. Ты же ничего не видела. Ни развода мостов, ни пароходов на Неве, ни ленинградских мальчиков с гитарами…
М а р и н а. Надоели мне эти мальчики. Что у них за дела? Это в кайф. Это не в кайф. Вот и все проблемы. Мне с тобой интереснее.
Э д и к (улыбаясь). Интереснее…
М а р и н а. Ну-ка, еще улыбнись. Мне нравится, как ты улыбаешься.
Э д и к. Не улыбаюсь по заказу.
М а р и н а. Жаль. Ну, тогда расскажи мне хотя бы…
Э д и к. Про что?
М а р и н а. Про то, чего я не видела.
Э д и к. А чего ты не видела?
М а р и н а. Твой город. Володя сказал, ты все про него знаешь.
Э д и к (улыбаясь). Все?.. Хочешь, я тебе открою тайну?
М а р и н а. Открой.
Э д и к. Нет никакого города. (Улыбается.)
М а р и н а. А что же есть?
Э д и к (шепотом). Декорация. Прекрасная декорация. Гениальная декорация…
Пауза.
М а р и н а. Утром нас на экскурсию возили. Мы, наверное, час экскурсовода ждали. Истомились все. От скуки стали к шоферу приставать: «Скажите, а микрофон у вас работает?» А шофер, молодой парень, типичный ленинградец…
Э д и к. Почему ты так решила?
М а р и н а. Юмор у него своеобразный. Он говорит: «Микрофон в порядке. Высказывайтесь».
Э д и к. Смешно высказывались?
М а р и н а. Очень. Один подошел, пальцем микрофон постукал, кашлянул и отошел. Другой подуть догадался. Шум на весь автобус, будто буря поднялась. Он испугался и микрофон третьему отдал. А тот, наверное, профессионал. Покраснел, надулся: «Раз, два, три, — говорит, — проверка микрофона. Три. Два. Один. Проверка закончена». Только какой-то ветеран с орденами «Крокодила Гену» спел, один куплет. Шофер спрашивает: «Все? Высказались?» — «Все», — говорим. «Откуда вы такие красноречивые?» — спрашивает. «Из Москвы», — отвечаем. «Понимаю, — говорит. — Вы лишились речи от нашей красоты». Во дал! Да?
Пауза.
Ну, а ты, центральный нападающий, от какой красоты лишился речи? От своей иконы, что ли? (Срывает плакат со стены.)
Э д и к. Не тронь!
М а р и н а. Как ты мог такую дешевку над собой повесить?! А еще ленинградец!
Э д и к. Не мни плакат!
М а р и н а. А зачем он тебе? (Встает.) Я разве хуже? Сравни. (Сбрасывает с себя плед, встала перед Эдиком в позе плаката.) Сравни!
Э д и к. Что с тобой?
М а р и н а. А ничего. Проверка микрофона. Ну, скажи что-нибудь. Не теряй речи!
Э д и к (после паузы). Дует из окна. Простудишься.
М а р и н а. Думаешь, я хоть одному твоему слову поверила? Ну ни единому! Ну ни на капельку не поверила!
Э д и к. Почему?
М а р и н а. Это как ваш город. Слишком красиво, чтобы правдой быть. Когда по-настоящему, не надо такой красоты. Не надо…
Э д и к. Зачем же ты осталась, если мне не поверила?
М а р и н а. Я бабке твоей поверила.
Э д и к. При чем тут бабка?
М а р и н а. Она сказала, что я могу тебя спасти.
Э д и к. От кого?..
М а р и н а. Зачем она шляется как к себе, если вы давно развелись? Что ей от тебя нужно?
Э д и к. Это не твое дело.
М а р и н а. Как это не мое? Если уж я за что-то возьмусь, будь здоров! Пух и перья полетят от твоей курицы!
Э д и к (улыбаясь). Даже так?
М а р и н а. Ты еще москвичек не знаешь! Я ей цыпленочка за рубль семьдесят пять не прощу! Я ей покажу, сколько она сама стоит.
Э д и к. Платье твое уже высохло. Хватит тебе пятерки на такси?
М а р и н а (растерянно). Зачем?
Э д и к. Я спрашиваю, хватит? Или я у бабки займу.
М а р и н а (тихо). Выгоняешь?.. За что?..
Э д и к. Меня спасать не надо! Я сам себя спасу! (Тихо.) Мне сорок лет! И ты в мои дела не суйся! Что ты о ней знаешь, розовая дурочка?!
М а р и н а. Ты, заика! Не ори на меня!
Э д и к (опешил). Как ты меня назвала?
М а р и н а. Заика! Заика и трус! Вот ты кто!
Э д и к (тихо). Не надо так… Не надо так со мной…
М а р и н а. А что будет?.. Подойди ко мне. Ну? Я год карате занималась! (Становится в позу.) Подойди. Я так тебя разделаю. Кияй! (Бьет ногой по воздуху перед носом Эдика.) Струсил?
Э д и к. Ты что?.. Ты с ума сошла?..
Пауза.
М а р и н а (садится на тахту). Никогда со мной такого не было… Что со мной, мамочка? Это все вы… ваши белые ночи… Такая здоровая девочка была…
Э д и к (подходит). Не дрожи.
М а р и н а. Не подходи.
Э д и к. Пледом накройся. (Накидывает на нее плед.)
М а р и н а. Уйди лучше.
Э д и к. Тут немножко коньячку осталось…
М а р и н а. Сама возьму.
Э д и к. Лучше?
М а р и н а. А с чего лучше-то?
Э д и к. Ну, что мне для тебя сделать?..
М а р и н а. Пожалеть.
Э д и к. Давай попробую… (Гладит ее по голове.)
М а р и н а. Не тронь! Это все от жалости! От жалости!
Э д и к. Что все?
М а р и н а. Все вранье от жалости! Нельзя жалеть! Ты прав, ненавидеть надо! Ненавидеть!
Э д и к. Разве я сказал, что надо ненавидеть?
М а р и н а. Я лично баб ненавижу. Видеть их не могу. Запах их чувствовать. Французские духи ненавижу! Потому что вранье! Все в них вранье!
Э д и к. За что ты их так?
М а р и н а. Добились они равноправия! А какие они равноправные? Они же людям жизнь портят! Все из-за них!..
Э д и к. Высказалась. Как в микрофон.
М а р и н а. Я не возражаю, пусть дома сидят, детей растят. Я только на бабу с ребеночком и могу спокойно смотреть. А что же они не в свои дела лезут? Кто их просит?
Э д и к. Почему не в свои?
М а р и н а. Вот баба судья, например. А у нее месячные. Она же кого хочешь засудить может! Просто так! Ни за что!
Э д и к (улыбаясь). А сама-то ты кто?
М а р и н а. Только не баба! Кем хочешь могу быть, а бабой никогда не буду! Никогда!
Э д и к. Подожди, девочка, вырастешь — по-другому запоешь…
М а р и н а (зло). Я не девочка! Не называй меня девочкой!
Э д и к. А как тебя называть?
М а р и н а. А как хочешь… только Тамарой не называй… (Обнимает Эдика.) А то нос откушу… Неужели ни одному твоему слову верить нельзя? Ну ни единому? Неужели только вранье может красивым быть?
Э д и к. Древние говорили: красиво — значит, истинно…
М а р и н а. Ты чего дрожишь?
Э д и к (улыбается). Извини…
М а р и н а (после паузы, тихо). У тебя давно женщин не было? Да?
Э д и к. С тех пор как Тамара ушла… Смешно? Да?
М а р и н а. Выходит, ты снова мальчик?! (Прижимается к Эдику.) Дурачок. Что же ты мне сразу не сказал? Себя и меня мучаешь. Мы же чуть не подрались… Поцелуй меня…
Э д и к. Марина…
М а р и н а. Вот спасибо.
Э д и к. За что?
М а р и н а (шепотом). Что Тамарой не назвал…
Поцелуй. Долгая пауза.
Входят Т а м а р а и В о л о д я. Володя совершенно трезв, суров, юмор мрачен.
Марина и Эдик лежат на тахте, накрытые пледом.
Пауза.
Т а м а р а. Сачок… Эдик… Ты слышишь?
Эдик не отвечает.
В о л о д я. Сачок, мы сейчас в машине ехали. Диктор спросонья по «Маяку» последние известия читал. Торжественно так. «В новом поселке нефтяников открылся кадриологический центр». Закашлялся и вырубился. Музыку пустили. Слышишь?
Т а м а р а. Прекрати.
В о л о д я. У них тоже кадриология в полном разгаре. Ты не вовремя, Томчик.
Т а м а р а. Сачок, я по делу. По срочному делу.
В о л о д я. Томчик, какие сейчас могут быть дела? Пошли.
Т а м а р а. Сачок, вставай, слышишь? Я все равно не уйду.
Э д и к (вскакивает с тахты). Слушайте! У вас совесть есть? Мой дом — моя Петропавловская крепость! Оставьте меня хоть в моей крепости! Уйдите!
В о л о д я. Засадить бы тебя, подлеца, в эту крепость навечно, чтобы жизнь людям не портил.
Т а м а р а. Как тебе не стыдно… На моей тахте…
Э д и к. На твоей?.. Почему на твоей?
Т а м а р а. Я ее в шестьдесят восьмом на Наличной улице купила. Сама с мужиком на пятый этаж перла…
Э д и к. Хочешь тахту забрать? Бери! Забирай! Все забирай!
Т а м а р а. А теперь кто на ней лежит?..
Э д и к. А тебе-то какое дело?!
М а р и н а. Действительно, какое ваше дело? Шли бы вы отсюда.
Т а м а р а (срывает плед). А ну, прочь сама! Дрянь, мерзавка, шлюха московская! Прочь, пока я глаза тебе не выцарапала!
М а р и н а (садится). Вы не орите. Права не имеете. Кто вы ему?
Т а м а р а (задохнулась). Я кто?! Я жена его! Вот кто я!
М а р и н а. Бывшая! Бывшая!
Т а м а р а. Что ты понимаешь?! У тебя все, кроме этой ночи, бывшее. Получила свое — и катись! На такси тебя отправим, как порядочную.
Э д и к. Я не позволю с ней так разговаривать!
Т а м а р а. Что ты не позволишь? Ты уже все себе позволил! Все! Докатился! В гараже с шоферюгами спиваешься! Родную дочь позоришь!
М а р и н а. Какую дочь? Чью дочь?
Т а м а р а. Его родную дочь! А лет ей почти сколько тебе, мерзавка! (Плачет.)
В о л о д я. Слушай, Сачок. Мы пришли по-хорошему. По-родственному.
Э д и к. И ты мой родственник? С какой стороны?
В о л о д я. Я муж твоей жены.
М а р и н а (смеется). Во дает! Такого у нас не увидишь!
В о л о д я. А что ты смеешься, дура? Кто его дочь воспитывает? Кто ее кормит и одевает? Кто? Ты спроси, сколько раз за это время Сачок свою дочку видел? Спроси у него! Спроси!
Э д и к. Меня же к вам на порог не пускали. Даже по телефону звонить запретили!
В о л о д я. Пока она не выросла. Раньше она меня самого папой называла. Папулей! А теперь: «Сущ, выйди вон!» Вот так…
Т а м а р а. Не может забыть, как мы с ней в Коктебеле отдыхали…
Э д и к. Только Машку не впутывайте… Машка тут совсем ни при чем…
Т а м а р а. Слушай, Сачок, скажи, чтобы эта ушла. Я при ней не буду.
Э д и к. А я без нее не буду.
М а р и н а. Вот спасибо. (Целует Эдика.)
Т а м а р а. Сачок, сколько тебе лет? А? До сорока лет все в любовь играешься, как мальчик. В наши годы это чувство зовется уже совсем по-другому.
Э д и к. Как?
В о л о д я (мрачно). Ай вонт ю.
Т а м а р а. Помолчи! (Закуривает.) Я не могу без тебя. Вот как это в наши годы называется. Не могу — и точка.
Пауза.
Э д и к. Это ты про кого говоришь?
Т а м а р а. Про себя. (Курит.)
Э д и к. И без кого ты не можешь?
Т а м а р а. Без тебя. Ни я, ни Машка. Ты мне каждую ночь снишься.
Э д и к (тихо). Правда?
Т а м а р а. Ты нужен мне. Ты. Без тебя я жить не могу. Иду-иду по улице, вдруг в горле будто кран перекроет. Сяду, глотаю воздух, как рыба, и думаю: это потому, что я без него. Все у меня есть. Все. Спасибо Володе. Не на что пожаловаться. Но к черту мне это все, если тебя, дурака, рядом нету. (Плачет.) Я умру без тебя.
В о л о д я. Томчик, успокойся. (Гладит жену по спине, Эдику.) Подойди хоть к ней, паразит. Видишь, человеку плохо.
Э д и к (подходит). Тамара, это правда?
Т а м а р а (плачет). Разве я бы приехала посреди ночи?.. Сама.
Э д и к (вдруг). Тамара, мне тоже снится… Море и горы… Мы с Машкой на пляже, а ты к нам по тропинке бежишь. Загорелая-загорелая, с сумкой через плечо. А в сумке виноград светло-зеленый, как елочная гирлянда, просто изнутри светится, до чего спелый виноград… Я даже плакат над собой повесил, как ты к нам с Машкой бежишь… Показать? (Оглядывается.) Куда же он делся?
Т а м а р а (вытирает слезы). Видела уже.
Пауза.
М а р и н а (подходит к Эдику). Эдик…
В о л о д я (Марине). Ты бы хоть оделась. Неудобно. Здесь же люди.
М а р и н а. Эдик, а я?..
Э д и к. А что ты? У тебя все впереди. А у меня здесь все! И море, и картошка, и песни, и друзья, которых уже нет… Здесь все, чего нет и уже никогда не будет… (Обнимает Марину.) Извини, Тамара.
М а р и н а (тихо). Нос откушу…
М а р и П а л н а (входит, на глазах черная шелковая повязка, в руках часы). Пардон.
В о л о д я. Вы что, ослепли, Мари Пална?
М а р и П а л н а (снимает повязку). Повязку я надеваю в белые ночи, чтобы спать. Хоть я почти ничего не вижу. Но белую ночь я еще вижу.
Э д и к. Бабушка, Тамара пришла.
М а р и П а л н а. Я так и знала. Она пришла вместе со своим Базилио?
В о л о д я. Меня зовут Володя. Вольдемар.
М а р и П а л н а. Оставьте. Эту сказку я знаю с детства.
В о л о д я. Какую сказку?
М а р и П а л н а. Как Алиса со своим Базилио бродила по ночам вокруг бедного Пиноккио, чтобы отнять пять золотых.
Т а м а р а. Мари Пална, вы с первого дня невзлюбили меня. За что, не знаю. Может быть, вы мне не можете простить собачий воротник вашего первого мужа? Да, я взяла его. Взяла на свое демисезонное пальтишко, потому что зимнее пошить было не на что. Вы не забыли этот проклятый воротник? За который вы держали своего первого мужа. Не удержали. Он от вас убежал в Париж. И я от вас убежала…
В о л о д я. В Ульянку.
Т а м а р а. Помолчи.
М а р и П а л н а. Алексис убежал в Париж без воротника. А ты в его воротнике, дорогая. В этом есть разница.
Т а м а р а. Слышишь?! Это она испортила нам жизнь! Только она!
Э д и к. Тихо! Тамара, возьми себя в руки! Сядь, Тамара!
М а р и П а л н а. Тамара, вы знаете, который теперь час?
Т а м а р а (садится). Нет. Не знаю. И знать не хочу.
М а р и П а л н а. Это очень печально, моя дорогая. К сожалению, мы живем во времени. И человек всегда обязан знать, который теперь час. Сейчас половина пятого утра.
Т а м а р а (тихо). Эдик, она издевается!
Э д и к. Тихо! Молчите! Все молчите! Дайте мне сказать!
М а р и П а л н а. Уже половина пятого, Эдгар. Завтра мне необходимо выглядеть.
Э д и к. Ты уже выглядишь! Ты спала весь день. Минуту ты можешь подождать?
М а р и П а л н а. Минуту, пожалуй, могу. (Садится.)
Э д и к. Бабушка, Тамара все поняла…
М а р и П а л н а. Что она поняла? Что можно еще что-то вернуть?
Т а м а р а. Она думает, что я принесла ей собачий воротник. Нету его уже! Нету! Моль его давно сожрала! Слышите?
М а р и П а л н а. Слышу. Я не глухая. Но у меня он пролежал пятьдесят лет, моя дорогая.
Т а м а р а. Я куплю тебе норку! Голубого песца! Бобра! Соболя! Что ты хочешь взамен, старая дура?!
Э д и к (кричит). Тамара!
Пауза.
Т а м а р а. Извините меня, Мари Пална! Ради бога, извините!
М а р и П а л н а. Ради какого бога?
Т а м а р а. Я сейчас в таком состоянии… я как в пелене…
М а р и П а л н а. Я тоже. Это просто белые ночи.
Т а м а р а. Мари Пална, я пришла сказать, что я не могу без Эдика.
М а р и П а л н а. Я это знаю.
Т а м а р а. Откуда вы знаете?
М а р и П а л н а. Ты не можешь без него. Но и с ним ты не можешь.
Э д и к. Бабушка, Тамара хочет все начать сначала.
М а р и П а л н а. И ты ей все простишь?
Т а м а р а. Опять! Она опять! Господи!
Э д и к. Что — все?! Что — все?!
М а р и П а л н а. Как она убежала от тебя с ребеночком к этому Базилио, оставив на столе записку: «Я жить хочу! Прощайте!» Эту записку я до сих пор храню в своей шкатулке.
Э д и к. Она не убежала… Я сам… я сам виноват. Я работал!
М а р и П а л н а. Мой Алексис до семьдесят второго года ежемесячно присылал мне депеши из Парижа с просьбой вернуться к нему. Но я же не могла бросить тебя. В семьдесят втором он затих. (Крестится.) Вечная ему память. Вернуть ничего нельзя, мой мальчик. Время неумолимо… Хотя я сказала банальность…
Т а м а р а. Она боится, что я снова войду в этот дом, займу ее столик на кухне, часть холодильника… (Смеется.) Она меня боится!
М а р и П а л н а. Я ничего не боюсь. В девяносто лет уже нечего бояться, моя дорогая. Первый мой муж — николаевский офицер, второй — буденновский комиссар… Эдгар, если уж начинать с начала, то только с самого начала. У тебя есть теперь Марина. (Улыбается.) Вот оно, твое начало.
Т а м а р а. Старая сводня!
Э д и к. Марина? Марина — девочка. Марина — ребенок. Я чувствую себя с ней, как будто она с другой планеты… Из другого времени! Хотя мы рядом — между нами триста лет! Триста!
М а р и П а л н а. Ты заблуждаешься. Между мужчиной и женщиной нет никаких расстояний.
Марина достала косметичку, аккуратно пристроила зеркальце на сжатых коленях, тщательно намазывает ресницы.
М а р и н а. Дядя Володя, далеко отсюда до Петропавловки?
В о л о д я (раскинув руки). Здесь Петропавловка. Это уж точно.
М а р и н а (накрашиваясь). Я серьезно. У Петропавловки наши ночуют, прямо в автобусе. В гостинице мест не дали. Мне к ребятам надо.
В о л о д я. Выйдешь из парадной — направо до Невы, а там по набережной двадцать минут хода. Вон шпиль в окне. На него и держись.
М а р и н а (накрашиваясь). Спасибо, дядя Володя.
Э д и к. Тамара, а зачем нам в этой комнате оставаться? Я же ее поменять могу. Прекрасная комната. И вид из окна отличный… даже жалко… Всю жизнь здесь прожил… А как же ты, бабушка?
М а р и П а л н а. Ты меня не жалей. Меня никто не жалел. Отреклись, как от старого мира. Когда мне еще и восемнадцати не было. Я выживу, мой друг. Не беспокойся.
Т а м а р а (закуривает). Ты меня не понял, Эдик.
Э д и к. Что я не понял?
Т а м а р а. Ты мне нужен, действительно нужен. Я не смогу без тебя. Но свою семью я тоже бросить не могу. Сколько мы с тобой прожили?
Э д и к. Десять лет! Целых десять лет!
Т а м а р а. Самых легких. Самых медовых. А с Володей уже шестой пошел. И каждый год за два. Как на Колыме. То Машка в больнице. То ремонт. То мать умерла. Сначала его. Потом моя. То квартиру получили. То диссертация его проклятая… И ни от чего не отмахнулась. Все сама. На своем горбу. Разве это бросишь?!
Пауза.
Э д и к. Чего же ты хочешь тогда? Извини…
Т а м а р а. А что тут извиняться?.. Вон у Верки Провидохиной одна семья в Купчине, другая на Гражданке. Мотается, бедная, из конца в конец как угорелая. Лица на ней нет. Зато все в полном порядке. На ее мужиков приятно посмотреть. Обстираны, обшиты, накормлены. А я на тебя без слез смотреть не могу. (Плачет.) Честное слово. Все в той же маечке ходишь. Пижаму приличную некому купить. (Обнимает Эдика.) Я не дам тебе упасть, дорогой. Я сильная. Я выдержу.
Э д и к (растерянно). А как же Володя?
Т а м а р а. А что Володя? Это я из него человека сделала. Володечка у меня в долгу как в шелку.
М а р и н а (накрашиваясь). А к Эдику вы вместе с дядей Володей ходить будете?
Т а м а р а. Зачем? Я одна приходить буду.
Э д и к. А что Володя подумает?
В о л о д я. А что я подумаю? Что? Нам, Сачок, уже сорок! Сорок! У нас эта игра на десятом месте. После собирания марок. И этикеток от спичек. Разве в этом дело? Перед тобой баба на коленях стоит! Мать твоего ребенка! А ты морду воротишь, негодяй!
Э д и к (улыбаясь). Странно мне как-то…
В о л о д я. Это сейчас на тебя порядочным людям странно смотреть. Стенку тебе купим. Костюм. Люстру чешскую.
Э д и к. Я ничего не понимаю…
Т а м а р а. Эдик, ты пойми, я не могу без тебя.
В о л о д я. Сачок, пропадешь без нас. (Обнимает Эдика.) В гости ходить друг к другу будем. Вместе праздники встречать. А то напечет Тамарка такого! Пальцы откусишь! А придут какие-то рыла, жрут, пьют и говорят только про запчасти для «Жигулей». А мы с тобой, Сачок, хоть про жизнь поговорим. Есть нам что вспомнить? Правда?
Т а м а р а. Вам нельзя друг без друга, ребята!
Володя и Эдик смотрят друг на друга.
М а р и П а л н а (Марине). В блокаду они бы не выжили. Они бы друг друга съели.
В о л о д я. Признаюсь откровенно, Сачок, завидовал я тебе. Бьешься, бьешься тупой башкой о чугунную дверь. А у тебя все двери настежь. В любую можешь идти. И идти никуда не хочешь.
Т а м а р а. Без Сущева тебе не обойтись. Он тебя, как паровоз, куда захочешь потянет. Он за тебя костьми ляжет!
В о л о д я. Уже лег! Я своего добился. Защитился раньше тебя. Что нам теперь с тобой делать? Какой-никакой кандидат…
М а р и н а (накрашиваясь). Кандидат куда?
В о л о д я. Большего мне не надо. Теперь ты давай — твори, выдумывай, пробуй под моим идейным руководством…
Э д и к. Почему под твоим?
Т а м а р а. Как почему? (Володе.) Ты ему еще ничего не сказал?
В о л о д я. Я же за этим и ехал! Он же сам мне, подлец, слова сказать не дал!
Т а м а р а. Сачок, нашего песочного человека на пенсию проводили. Сущев на его место назначен. Уже приказ подписан в министерстве!
Э д и к. Поздравляю.
В о л о д я. Настало наше время, Сачок! Теперь мы с тобой таких делов понаделаем! Нобель нам уже медаль чеканит!
Э д и к. За что?
В о л о д я. Да твой отзыв на мою диссертацию — это же целое новое направление! Думаешь, я не понял? Я только до времени тебя придержал! Ты с утра отзыв откорректируешь — и на машинку!
Э д и к. Что за спешка?
Т а м а р а. Так ты ему ничего не сказал?
В о л о д я. Я же говорю, закрутил он меня, подонок!
Т а м а р а. Володя завтра в Москву уезжает. Уже билет в кармане. В министерство. Вызывают утверждать новую программу.
В о л о д я. Я нашу работу в план вставил! Первым номером. Лабораторию тебе даю! Пляши, Сачок! Что молчишь? (Обнимает Эдика.) Давай забудем эту белую ночь, как дурной сон. Дай я тебя поцелую. (Целует Эдика.)
Т а м а р а. И я тебя. И я! (Целует Эдика.)
В о л о д я. Ну? Если бы навеки так было! А? Хорошо, подонок?!
Э д и к (улыбаясь). Лаборатория — это хорошо… А мне не хорошо…
Т а м а р а. Подожди, Володя. (Отводит Эдика.) Эдинька, неужели ты не понимаешь, что ты вымирающий? Как мамонт.
Э д и к. Почему я мамонт?
Т а м а р а. Помнишь картинку в «Зоологии»? Мамонт в яме сидит, а пещерные люди его камнями забрасывают. Красивая такая цветная картинка. Помнишь?
Э д и к. Я в «Зоологии» другую картинку помню. Волосатый человек Евтихеев.
Т а м а р а. Время гениев-одиночек кончилось. Теперь все решает коллектив. Забросают тебя камнями! Забросают! Пропадешь один, Эдинька.
Э д и к. Этого волосатого человека до сих пор помню.
Т а м а р а. Я тебя спасу! Будем вместе держаться. Единой семьей. Нас никто не свалит! За меня не бойся. Я выдержу. Мне наплевать на себя. Лишь бы тебе было хорошо… (Обнимает Эдика.)
Э д и к. Тамара…
Т а м а р а. Голос твой слышу. И на улице, и на кухне. Будто ты зовешь меня: «Тамара, Тамара!» Говорят, так перед смертью бывает? А?
М а р и н а (накрашивая губы). У меня в Москве знакомый есть. У него две жены в двухкомнатной живут. Иногда он еще девушек приводит. Для разнообразия. Жены тогда в одной комнате спят. Но чтобы баба! Такого у нас не увидишь…
Т а м а р а. Да замолчи ты, пэтэушница!
М а р и н а. Ошибаетесь, тетя Тамара. Я уже год в Московском доме мод работаю. У Славы Зайцева. Первая манекенщица среди молодежных моделей. Меня в Москве от хоккеистов до академиков все знают.
Т а м а р а. Это и видно, что тебя все знают. Это и видно, что ты везде первая. Тебе «садись» говорят, а ты уже лежишь…
М а р и н а (встала). Не надо, тетя Тамара. Нехорошо будет.
В о л о д я. С кем ты связываешься?! С манекенщицей! (Усаживает Тамару.) Сачок, вот бумага. Вот стило. Пиши.
Э д и к (берет бумагу и ручку). Что писать?
В о л о д я. Заявление на мое имя.
Э д и к. Темно.
В о л о д я. Свет включить?
Э д и к. Не надо… Не пойду я в вашу контору, ребята.
Т а м а р а. Эдинька, мы же договорились! Володя добился…
Э д и к. Пока вы своего добивались, вы ее так, бедную, употребили… так употребили… Мне жалко на нее смотреть…
Т а м а р а. Кого мы употребили?
В о л о д я. Да науку! Науку! Это он все о ней беспокоится. Не надо! Не надо! Не надо! Брось эти басни о невинной девственнице! Брось! Твоя наука вроде этого яблочного чуда. Манекенщица. Сначала меня из дома утаскивала, а ты спел ей свою коронную песенку — к тебе в объятья кинулась! Дешевка твоя наука. Кто ее покрепче схватит, за тем и пойдет.
М а р и н а. Дядя Володя, я вас из дома утаскивала, чтобы вы Эдика не угробили. Вы же центнер. Неравные весовые категории.
В о л о д я. Да? (Подумав.) Слушай, Сачок, если хочешь, оставь себе этот яблочный пирог. Мы возражать не будем. Мы выше ревности. Правда, Томчик?
М а р и н а. Тетя Тамара, если я останусь, вашей ноги здесь не будет. Я понятно излагаю?
Т а м а р а. Да ты, сикуха, хоть понимаешь, кто он?! Что он за человек?
М а р и н а (сложив сумочку). Понимаю. Он заика.
М а р и П а л н а (смеется). Браво, дитя! Но совсем немного заика. Самую чуточку.
Т а м а р а. Неужели из-за нее ты можешь все бросить?! И меня! И дочь! И науку! Неужели?
Э д и к (тихо). Вы меня дочкой не травите. Не травите меня дочкой. Умоляю!
Т а м а р а. Значит, так и останешься спиваться в гараже? Да?
В о л о д я. С твоей головой! Это же преступление перед обществом.
М а р и П а л н а. Пардон. А кто спивается? В каком гараже?
Т а м а р а. А вы не знаете?
Э д и к. Тамара! Не надо! Молчи, Тамара!
В о л о д я. Надо! Надо! Надо!
Т а м а р а. Ваш внук, Мари Пална, у которого все деды и прадеды в уланах служили… работает ночным сторожем в гараже!
Пауза.
М а р и П а л н а. Все-таки они тебя выгнали… Я так и знала…
В о л о д я. Никто его не выгонял! Он сам ушел! Сам!
М а р и П а л н а. Они так и не простили тебе историю с «футбольной командой»?
М а р и н а. С какой командой?
М а р и П а л н а. Это у них такой термин. Кто-то пишет статью, а подписывается «футбольная команда»: директор института, зам, зав, начальник лаборатории, завсектором…
В о л о д я. Ну что вы в этом понимаете, Мари Пална? Что?!
М а р и П а л н а. Я все понимаю. Я могу рассказать про кванты и очарованные частицы, про черные дыры и белые карлики, про лазеры и квазеры. Я люблю разговаривать с моим внуком. А других тем у него, к сожалению, нет.
М а р и н а. А футбольная команда при чем?
М а р и П а л н а. Как-то Эдик рассчитал формулу цунами. Это такая огромная волна, которую невозможно предугадать…
М а р и н а. Видела по телевизору.
Мари Пална, Его статья за подписью «футбольной команды» напечаталась в журнале. И вдруг в один прекрасный день в наш дом приносят огромный пакет, оклеенный разноцветными марками. Японцы приглашают Эдика сделать доклад у них на конгрессе. Доклад по его статье. «Футбольная команда» была в шоке. Как узнали японцы истинного автора? В чем только Эдика не подозревали! Оказалось, японцы высчитали авторство Эдика на ЭВМ!
М а р и н а (Эдику). Так ты в Японии был?
М а р и П а л н а. Дальше Парголова он нигде не был. Якобы по болезни автора доклад поехал делать какой-то их доктор наук.
Э д и к. Бабуля! Это дело уже давно забылось. И быльем поросло. Я сам заявление написал. Сам.
В о л о д я. Мари Пална, видит бог, он сам…
М а р и П а л н а. Какой бог?.. Какого бога вы все время вспоминаете? Эдгар, что ты делаешь в гараже? Немедленно отвечай, Эдгар! Или я не переживу…
Э д и к (улыбается). Я там считаю… Никто не мешает. И еще деньги платят.
В о л о д я. Кончай улыбаться! Тебя серьезно спрашивают!
М а р и н а. Что ты там считаешь?
Т а м а р а. Деньги, которые пропил!
Э д и к (улыбается). Я считаю абсолют. (Зажигает свет, на зеленых обоях черными мазками проступили формулы, цифры, таинственные значки.)
Пауза.
В о л о д я. С Эйнштейном споришь, мерзавец?!
Э д и к. Почему спорю? Эйнштейн свою теорию относительности назвал сначала теорией абсолюта. Все относительно, если существует абсолют. Его просто не поняли. Для Эйнштейна абсолют — скорость света. (Улыбается.) А что такое скорость? Качество. Только качество. Разве качество может быть абсолютом? Абсолют — это то, что присутствует всегда и везде! А что присутствует всегда и везде?
В о л о д я. Что?
Э д и к. Да время же! Время!
В о л о д я. Пройденный путь, деленный на скорость?..
Э д и к. Вот-вот. Для нас время — это промежуток между днем и ночью, между двумя волнами на море. Но время это не день и не ночь, не две волны прилива. Время — это само море! Это океан!
В о л о д я. Время — это моя жизнь, а на твой океан мне плевать.
Э д и к. Осторожней! У древних существовал бог времени Хронос. На богов нельзя плевать, Володя! Еще древние понимали, что все процессы во вселенной происходят не только во времени, но и с его участием! С участием бога, Володя!
В о л о д я. Спасибо твоему богу, он помогает нам скорей сдохнуть.
Э д и к. Чушь! Время не только движение от прошлого к будущему, от рождения к разрушению. Структура, разрушившаяся в этом пространстве, посредством времени «прорастает» в следующий цикл! Ничто не погибает в океане вселенной благодаря времени! Ничто!
М а р и н а. А как же смерть?
Э д и к. Как сказал философ Эвдем: «Если верить пифагорейцам, то я когда-нибудь с этой же указкой в руках буду опять беседовать с вами, точно так же, как теперь, сидящими передо мной, и так же повторится и все остальное». Все повторится, ребята! Это кино мы еще увидим. (Улыбаясь.) Я это высчитал!..
Пауза.
В о л о д я. С клюквы упал, мичуринец?
Э д и к. Ага.
В о л о д я. Ну и что? Легче тебе стало?
Э д и к. Нет.
В о л о д я. Перестань улыбаться! Чего ты добился, подонок?
Э д и к. Я доказал, что абсолют существует. Научно доказал…
В о л о д я. Подлец! Кому твой Хронос нужен?! Те, кто это знает, те и так знают. А кто не хочет знать, тем никакой наукой не докажешь. На что ты свою голову золотую тратишь, мерзавец?! После твоего ухода в лаборатории осатанели! Ты знаешь, что Лева Лапкин уезжает?
Э д и к. Лева?.. Уезжает?.. Куда?.. (Садится.)
В о л о д я. Куда?! Туда! Так вот знай! Из-за тебя он уезжает, мерзавец! Работать ему, видите ли, не с кем…
Э д и к. Ребята, я устал чего-то…
Т а м а р а (бросается к Эдику). Миленький ты мой! Золотой! (Целует Эдика.) У Верки Провидохиной есть такой могучий экстрасенс! Чудеса творит. Он ее первого мужа прямо из гроба руками поднял! Честное слово! Я тебя выхожу! Не бойся! (Целует Эдику руки.)
М а р и П а л н а. Тамара, как вам не стыдно?! При муже! Это же Содом и Гоморра! Очнитесь, Тамара!..
В о л о д я. Вы бы выбирали выражения. Какой тут Содом? Она любит! Унижается перед ним. Думаете, мне легко на это смотреть? У меня у самого сердце кровью обливается…
М а р и П а л н а. Что же вы смотрите, Базиль? Что же вы смотрите?
В о л о д я. Я не Базиль! Я Владимир Николаевич Сущев! А смотрю потому, что сам не могу без нее! Потому что я без нее ничто!
Э д и к (встал). Ты ошибаешься, Володя… ты — что! Ты у меня все отнял! Дочь! Жену! Работу!..
В о л о д я. Не надо! Не надо! Не надо! Это ты у меня отнял все! Ты! Моя жена валяется перед тобой на коленях! Я воспитываю твою дочь! Ты будешь в гараже чаи гонять! Богов придумывать! А мне придется науку двигать?!
Т а м а р а. Оставьте вы науку! Подумайте обо мне! Обо мне хоть подумайте…
Э д и к. Сущ, ты действительно вездесущ. С двумя «с». Ты бессмертен, как Кощей. Зачем вечное повторение?.. Чтобы опять с тобой встретиться?
В о л о д я. Томчик, ты слышишь?! Я долго терпел, Томчик! Я больше не могу! (Бьет Эдика в челюсть.)
Тот валится как подкошенный.
Т а м а р а (бросается к Эдику). Эдик, что с тобой?.. Очнись! Ну, открой глаза, миленький!.. Эдик!..
М а р и П а л н а (подходит к Володе). Canaille! Qui t’a donné le droit de lever la main sur un descendant d’un officier de uhlans?! Réponds! Espèce de cochon!
В о л о д я (растерянно). Мари Пална… пардон… экскьюз ми. Он сам меня вывел… я не хотел… видит бог…
М а р и П а л н а. Эдгар, поднимись сейчас же! Ты не имеешь права оставить удар без ответа! Поднимись! Мужчина ты или кто? Аллон, Эдгар! Аллон!
Э д и к (сидя на полу). Не стоит, бабушка… не стоит…
В о л о д я. Ну, ударь меня, ударь! Бей, Сачок. Я же мучиться буду!..
Э д и к. Не проси. Не трону я тебя, Сущев.
М а р и н а (снимает босоножку). Дядя Володя, повернись, пожалуйста.
В о л о д я (оборачивается). Тебе-то что от меня надо?
М а р и н а. Кияй! (Резким ударом ноги сбивает Володю с ног.)
Т а м а р а. Что ты делаешь, шлюха! Что ты делаешь?! Я милицию вызову! (Берет телефон.)
М а р и н а (становится в позу). Только попробуй, тетя Тамара.
Т а м а р а (бросается к Володе). Володенька, что с тобой? Тебе плохо? Открой глаза, Володенька!
М а р и н а. Через минуту откроет. Никуда не денется.
М а р и П а л н а. Браво, Марина. Если бы я так умела зимой восемнадцатого, когда отбивалась от пьяной матросни… Браво, дитя!
Пауза.
В о л о д я (садится, трясет головой). Выпить ничего не осталось?
Э д и к (сидя на полу). К сожалению…
В о л о д я (держась за бок). Прости меня, паразит… прости. Но ты не прав. Все равно не прав. Неблагодарный ты человек. Есть такая карикатура. Стоит человек на острове. Вдруг на горизонте дым. Островитянин снимает майку и начинает ею махать как сумасшедший. Корабль все ближе и ближе… Ты меня слушаешь?
Э д и к. Слушаю.
В о л о д я. А когда спасительный корабль совсем к острову приблизился, этот мерзавец из-за пальмы выкатил пушку. Стрельнул. И корабль — на дно. (С трудом смеется.) А этот подонок островитянин на пальме топором десятую зарубку сделал… Ты меня понял?
Э д и к. Я тебя понял.
В о л о д я (встает). Меня ты не потопишь. Жидковат ты для этого. Жидковат… Мое приглашение остается в силе. Я тебя ждать буду. Пока не перебесишься. Потому что я всегда тебя любил. И любить буду.
Т а м а р а (вдруг). Да провались ты со своей любовью! Эдик, я не смогу без тебя! Я умру! Хочешь, от Сущева уйду? Хочешь?
В о л о д я (поражен). За что? Томчик, мы так не договаривались!
Т а м а р а. Только слово скажи!
В о л о д я. А я, Томчик? Я пропаду без тебя! Я сопьюсь, Томчик!
Т а м а р а. Отстань! Эдик, только слово!
В о л о д я. Томчик, нас Машка ждет! Ведь не спит без нас ребенок. Томчик!
Т а м а р а. Эдик, скажи!
В о л о д я (обняв Тамару). Ничего он тебе не скажет! Не посмеет сказать! Не имеет права!
Т а м а р а. Эдик!
В о л о д я. Все. Пошли, Томчик. Сегодня Машку на дачу увезем. День защиты детей, Томчик! Пошли. На рынок надо успеть забежать. Идем, Томчик. Идем домой. (Ведет Тамару к двери.)
М а р и н а. Тетя Тамара, верните, пожалуйста, ключи от квартиры. Я вас очень прошу.
В о л о д я. Отдай ей ключи, Томчик. Отдай.
Т а м а р а. На! Возьми! Подавись! (Швыряет ключи на пол.)
М а р и н а. Спасибо, тетя Тамара.
Т а м а р а. Что ты так смотришь на меня? Кошмарная я баба, правда? Так это же он меня в мартышку превратил! Он! Беги отсюда, девочка, пока не поздно. Беги в Москву!
В о л о д я. Хватит, Томчик. Все ясно. Идем.
Т а м а р а. Подожди. (Останавливается.) Бога он высчитывает! А на что ему бог?! Он же не верит ни в бога, ни в черта! Никто ему не нужен! Эгоист! Проклинаю тебя! Машке скажу, нету у нее отца! Умер! Погиб! Пусть не ждет больше! Проклинаю! (Хватается за горло.) Ой! Господи!
В о л о д я (испуганно). Что с тобой, Тамара? Тебе плохо?
Т а м а р а (жалобно). Дышать не могу. Володенька… ой!..
В о л о д я. Идем на воздух скорей. (Уводит Тамару.)
Пауза.
М а р и н а. Хочешь, я ее догоню?
Э д и к. К чему?
М а р и н а. Она же любит тебя! Любит!
Э д и к. Она меня ненавидит…
М а р и н а. За что?
Э д и к. Я только сейчас понял… только сейчас.
М а р и н а. Что ты понял?
Э д и к. Она мне не может простить… она мне никогда не простит. Я ее перепутал, Марина…
М а р и н а. Как ты ее перепутал?
Э д и к. Когда очень долго ждешь и очень ясно видишь… очень легко перепутать… Я ее принял за другую. Понимаешь?
М а р и н а. За кого ты ее принял?
Э д и к. Сядь со мной. (Марина садится рядом.) Слушай, зачем ты так намазалась?
М а р и н а (не поняла). Я? Как я намазалась?
Э д и к. Глаза, брови, губы… Ты больше не мажься, ладно?
М а р и н а (смеется). Лихо. Круто забираешь.
Э д и к. Ты что смеешься?
М а р и н а. Ты же сказал: между нами триста лет.
Э д и к. Считай, что помолодел лет на триста. (Целует Марину.)
М а р и П а л н а (встает). Эдгар, я ухожу…
Э д и к. В булочную? Только ты недолго. Я буду волноваться. (Целует Марину.)
М а р и П а л н а. Эдгар, я давно хотела тебе сказать, но не решалась. Теперь я могу признаться… Я выхожу замуж, Эдгар.
Э д и к. Замуж? (Оборачивается к ней.) В девяносто лет?
М а р и П а л н а. У любви нет возраста, мой дорогой.
Э д и к. Когда ты успела найти жениха? Ты же нигде не бываешь?
М а р и П а л н а. Я бываю в булочной. Там работает старик. Может, ты его замечал за кулисами? Он хлеб на полки ставит. Высокий, такой благородный, в морской фуражке… Он меня угостил кофе с эклером…
Э д и к. Он без руки?
М а р и П а л н а. Да. А что?
Э д и к (смеется). Так это же дядя Вася. Его весь Большой проспект знает.
М а р и П а л н а. Это не важно. Ты пойми меня, Эдгар. Я тебе не нужна. Давно не нужна. Я не могу одна, Эдгар…
Э д и к. Ты влюблена?
М а р и П а л н а. Я нужна ему. Это главное… Комнату я оставлю вам. Потому что у меня ужасный характер… Я боюсь вам помешать… Я возьму только самое необходимое… А часы… Возьми часы, Эдгар.
Э д и к. Зачем они мне?
М а р и П а л н а. Это часы твоего деда. Пожалуйста, не забывай их вовремя заводить. (Ставит часы на стол.) Они идут уже много-много лет, потому что я их всегда завожу в одно и то же время, что бы ни случилось. (Обнимает Эдика.) Дай я тебя поцелую. Прощай, мой мальчик…
Э д и к. Это бред!
М а р и П а л н а. Это не бред. Он мне сделал предложение.
Э д и к. Он пошутил.
М а р и П а л н а. Он не шутил. В нашем возрасте такими вещами не шутят.
Э д и к. Я тебя никуда не пущу!
М а р и П а л н а. Эдгар, ты меня знаешь. Если я решила, меня ничто не удержит. У тебя есть Марина… Откуда я вас знаю, Марина из Москвы?
М а р и н а. Вы меня не можете знать.
М а р и П а л н а. То есть как не могу? Когда вымерло все мое поколение, мне сначала показалось, что я никого здесь не знаю. Что я совершенно одна на земле. Но теперь я снова узнаю знакомых. Я вас уже где-то видела, Марина. Давным-давно…
М а р и н а. Нет. Это была не я.
М а р и П а л н а. Вылитая вы. Какое счастье, что вы нашли Эдгара. (Целует Марину.) Эдгар, нужно срочно наклеить новые обои. (Уходит.)
Пауза.
М а р и н а. Не пускай ее, Эдик! Куда это она собралась?
Э д и к. Не волнуйся. Никуда не денется.
М а р и н а. Ей нельзя уходить! Останови ее! Задержи!
Э д и к. Не обращай внимания. Просто она ревнует меня.
М а р и н а. Ко мне?!
Э д и к. Попьет в булочной кофе с эклером, посидит в садике и придет. Куда она денется?
М а р и н а. С ума сойти! Старуха тебя ревнует! Ко мне! (Вдруг.) А ты знаешь, кто я?
Э д и к. Ты — Марина.
М а р и н а. Какая Марина? Зачем я? Для чего? Ты все должен знать!
Э д и к. Ты затем, чтобы любить, Марина. (Обнимает ее.)
М а р и н а. Кого любить? Всех?
Э д и к. Меня.
М а р и н а (отстраняется). Гляди! (Достает из-за тахты бутылку.) Я от них полбутылки сухого заныкала! Для́ тебя! Что мне сказать надо?
Э д и к. Странно вы в Москве разговариваете.
М а р и н а. Почему странно?
Э д и к. Ударение не там. И смысл совсем другой. Для́ тебя. Зачем мне делить?
М а р и н а. А как надо?
Э д и к. Для тебя́! Для тебя́! Для тебя́! Повтори.
М а р и н а. Ой, не могу! Он еще учит… а сам-то! А сам-то! Заикается. Эх, если бы ты не заикался!
Э д и к. Иди ко мне, Марина.
М а р и н а. Подожди…
Э д и к. Чего ждать?
М а р и н а. Ты мне обещал рассказать про сад. Откуда он взялся?
Э д и к. Тебе жутко идет моя рубаха… (Улыбается.)
М а р и н а. Кончай улыбаться! Рассказывай.
Э д и к. Зачем тебе, Марина? (Обнимает ее.)
М а р и н а. Рассказывай. Ты же знаешь, что я не отстану.
Э д и к. Это старая история… (Хочет поцеловать.)
М а р и н а (отстраняясь). Говори.
Э д и к. Да? Ну, смотри… ты одна на свете будешь знать.
М а р и н а. Даже Тамара не знает. Ты ей не рассказывал?
Э д и к. Рассказывал. Только она не поняла.
М а р и н а. Я постараюсь понять. Давай излагай.
Э д и к. У одного человека было два сына. Подошел отец к первому и сказал: «Сын, иди сегодня работай в винограднике моем». А сын сказал: «Не хочу!» Но потом раскаялся и пошел. Подошел отец к другому сыну и сказал то же. Второй сын ответил: «Иду, государь!» И не пошел.
М а р и н а. А дальше?
Э д и к. Все. Так неужели сад завянет, Марина?
После паузы.
М а р и н а. Ты уйдешь из гаража?
Э д и к (улыбаясь). Умница! (Обнимает Марину.) Конечно, уйду.
М а р и н а. У меня в Москве знакомый — крупный физик. Хочешь, я с ним поговорю?
Э д и к. Не надо. Я в монастырь ухожу, Марина.
М а р и н а. Куда?.. В какой монастырь?
Э д и к. В Соловецкий. (Целует.)
М а р и н а. Псих! Он же не действующий!
Э д и к (смеется). А я не в монахи. (Целует.) В экскурсоводы.
М а р и н а. Да подожди! Думаешь, мне в Доме мод легко? Одни примерки чего стоят. Часами на одном месте стоишь. Ноги отекают. Булавками все тело исколют до крови. Гляди, какие синяки на ногах.
Э д и к. Мученица ты моя!
М а р и н а. Подожди… я серьезно… А выйдешь на помост — смотрят! Взгляды их чувствуешь, как будто тебя руками хватают…
Э д и к. Зачем же ты работаешь там? А?
М а р и н а (сдвинув брови). Значит, надо…
Э д и к (смеется). Ну, ты и намазалась! Это же не ты…
М а р и н а. А кто же? Я всегда так крашусь.
Э д и к. Нет. Когда ты вошла ко мне, ты совсем другая была…
М а р и н а. Просто поливалка с меня макияж смыла.
Э д и к. Ты не будешь больше краситься! Я тебе запрещаю. Слышишь?
М а р и н а. Слушай, центр нападения, а ты помнишь, что мне вчера говорил?
Э д и к. Почему вчера? Сегодня. Для нас не будет вчера, для нас только сегодня!
М а р и н а. Ну, соври мне, центр нападения. Еще разок соври.
Э д и к. Я не вру. (Улыбается.) Я люблю тебя, Марина. Давно. Очень давно…
М а р и н а. Что ты смеешься?
Э д и к. Твое лицо накрашенное видеть без смеха не могу.
М а р и н а. Не обращай внимания. Дальше ври. Дальше.
Э д и к (серьезно). Только ты вошла ко мне в мокром платье, я тебя сразу узнал. Бывает, разглядываешь старые довоенные фотографии…
М а р и н а (зажимает ему рот ладонью). Хватит.
Э д и к (удивлен). Почему хватит?
М а р и н а. Послушай, что я скажу… Как только я вошла и тебя увидела, мне так горячо стало. Я вся покраснела даже. Ты не заметил?
Э д и к. Не заметил.
М а р и н а. Со мной еще ни разу такого не было. И дрожала я не от холода…
Э д и к. От чего?
М а р и н а. От тебя, центр нападения! От тебя! (Обнимает Эдика.)
Э д и к. Марина! Спасительница моя! (Поцелуй.)
Телефонный звонок.
М а р и н а. Звонок. Пусти.
Э д и к. Это она! Не подходи! Это она!
М а р и н а. Пусти. Я возьму трубку.
Э д и к. Не бери! Это Тамара!
М а р и н а. Это меня. Пусти. (Снимает трубку.) Але. Это ты, Иришка?
Э д и к (удивлен). Кто это? Какая Иришка?
М а р и н а. Которая в кино снималась. Моя подруга. (В трубку.) Излагай. У меня все о’кей. Как в лучших домах. (Смеется.) Да? Ну и что?.. А он?.. Так ему и надо. Эдик, где я нахожусь? Выдай адрес.
Э д и к. Васильевский остров, Первая линия. Дом два. У Соловьевского сада… А зачем адрес?
М а р и н а (в трубку). Иришка, записывай. Васильевский остров, Первая линия. Дом два. У сада. Зарисовала? Общий привет. Пока. (Вешает трубку.) Смотри-ка, как светло. День давно. Я и не заметила. Как будто ночи и не было…
Э д и к. Откуда она знает мой телефон?
М а р и н а. Мне Володя сказал. А я Иришке позвонила. Она в гостях у знакомых была.
Э д и к. Когда ты успела?
М а р и н а. Когда Володю внизу ждала.
Э д и к. Зачем?
М а р и н а. На всякий случай. Я же из Москвы все-таки… (Обнимает.) Ух, какой ты небритый…
Э д и к. Я побреюсь.
М а р и н а. Не надо. Не успеешь.
Э д и к. Почему не успею?
М а р и н а. Прощай, центр нападения.
Э д и к. Почему прощай?
М а р и н а. Сейчас за мной приедут. Мне ехать надо.
Э д и к. Почему ехать?
М а р и н а. Почему да почему… А ты сам не знаешь?
Э д и к. Не знаю.
М а р и н а. Тебе не кажется, что ты меня тоже перепутал?
Э д и к. Нет. Не кажется.
М а р и н а (гладит Эдика). Глупый небритый мальчик, Эдик. Вот ты кто…
Э д и к. Я тебя никуда не пущу, Марина.
М а р и н а. Пустишь.
Э д и к. Спорим?
М а р и н а. Спорить не будем. Меня Андрюша ждет.
Э д и к. Какой Андрюша?
М а р и н а. Ты представляешь, Андрюха меня всю ночь по городу искал. Подрался даже с какими-то парнями. Пришел злющий. На всех кидается. Шофера разбудил. Едут меня искать… вот так…
Э д и к. Кто он?
М а р и н а. Просто парень. Закончил ГМИМО.
Э д и к. Мим, что ли? Артист?
М а р и н а (смеется). Серый ты, серый, ленинградский сачок! ГМИМО — это Институт международных отношений. Он дипломат. Начинающий. Берет меня с собой в Нью-Йорк. В наше представительство при ООН… Он меня и на каратэ заставил ходить. Знаешь, как там нашим тяжело?! Сколько сейчас провокаций… ужас…
Э д и к. Ты любишь его?
М а р и н а. Любишь — не любишь… Взрослый мужчина, а иногда такое сморозишь! Закачаешься. (Целует.)
Э д и к. Что я сморозил? Не понимаю.
М а р и н а. Есть любовь… (Целует.) А есть жизнь.
Пауза.
Э д и к. Ты очень разумная девочка.
М а р и н а. Я бы не смогла жить в вашем городе! Он мне так нравится… я боюсь к нему привыкнуть. Самое страшное — когда привыкаешь… Правда? Тогда это уже не любовь.
Э д и к. Зачем же ты ко мне пришла?
М а р и н а. А я вчера еще не решила, выходить мне за Андрюшу или нет.
Э д и к. А сегодня?
М а р и н а. А сегодня решила. Ты мне помог решить. (Целует.) Ты!
Э д и к. Я помог?.. Я? (Садится на тахту.)
М а р и н а. Эй, центр, что с тобой?
Э д и к (тяжело дышит). Ничего… просто дышать устал…
М а р и н а. Что ты устал?
Э д и к. Оказывается, это жуткая, каторжная работа… (Ложится.)
М а р и н а. Какая работа?
Э д и к. Всю жизнь дышать. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Однообразная каторжная работа… с ума можно сойти…
М а р и н а. Тебе нехорошо?
Э д и к. В век разума в тебе самом, независимо от тебя, неизвестно почему что-то там расширяется, что-то сокращается, а ты благодаря этому живешь… (Тяжело дышит.)
М а р и н а. Хочешь, я тебе искусственное дыхание сделаю?
Э д и к. Искусственное мне не поможет…
М а р и н а. Нас учили. Рот в рот. Попробовать?
Э д и к. Тогда попробуй… (Улыбается.)
М а р и н а (ложится рядом с Эдиком, дышит ему в рот). Ну?.. Лучше?..
Э д и к (целует ее). Марина! Марина!
М а р и н а. Что, миленький? Что?
Э д и к. Ты дыхание мое, Марина!
М а р и н а. Ну, еще улыбнись! Пожалуйста! Улыбнись, миленький! Еще!
Сигнал автобуса.
Все! Вот таким я тебя и сфотографировала. Навсегда. Все. Пусти! Они приехали! Я побежала! (Вскакивает с тахты.)
Э д и к. Куда?.. В моей рубашке…
М а р и н а (смеется). Мама дорогая! Я бы так и выскочила, если бы ты не остановил! (Снимает платье с окна.) Вот теперь совсем сухое. (Быстро натягивает платье.) Ну? Пока?
Э д и к. Пока.
М а р и н а (целует его). Я всем своим девчонкам скажу: приезжайте в Ленинград на белые ночи. Такого у нас не увидишь! Я тебя никогда не забуду! Никогда! Слышишь! Ну, скажи хоть что-нибудь! Скажи!
Э д и к. Так неужели сад завянет?
М а р и н а. Я тебе открытку из Нью-Йорка пришлю. С видом на Манхэттен. Мы там жить будем. И черточкой наше окно отмечу. Ладно? Красивая такая открытка. Глянцевая. У нас в Союзе таких нет…
Протяжные сигналы автобуса.
М а р и н а. Видал, как психует! (Смеется.) Ну? Все. Кажется, все свое взяла? Ничего не забыла? (Оглядывается.) Ну, до встречи?
Э д и к. До встречи? Когда?
М а р и н а (смеется). Когда-нибудь. Ты же рассчитал, что все повторяется. Значит, мы встретимся. Обязательно.
Э д и к. Встретимся?
М а р и н а. Конечно. Только ты тогда не заикайся. Ладно?
Э д и к. Ладно.
М а р и н а. Ну, всего тебе, заика! (Быстро убегает.)
Эдик некоторое время лежит на тахте, потом вскакивает, бросается к окну.
Э д и к. Марина! Адрес не забудь! Адрес! Васильевский остров! Первая линия. Дом два! Эй, оглянись, Марина! (Срывает майку, машет ею над головой.) Васильевский остров! Первая линия! Марина!
Звонко хлопает дверь, шум отъезжающего автобуса.
Васильевский остров!.. (Повисает на переплете окна, ноги болтаются в пустоте.)
Входит М а р и П а л н а, завитая, нарумяненная, в сером габардиновом пальто, в черной шляпе с цветами.
М а р и П а л н а (испуганно). Эдгар, что ты делаешь?
Э д и к. Улетаю! Прощай, старушка!
М а р и П а л н а. Ты с ума сошел!
Э д и к. Улетаю в Нью-Йорк! На Манхэттен!..
М а р и П а л н а. Сейчас же слезь с окна! Сейчас же… (Садится.) Мне плохо, Эдгар…
Э д и к (спрыгнул с окна, подходит). Что с тобой? Разлюбил тебя твой булочник?
М а р и П а л н а. Какое счастье, что я с моими ногами не успела далеко уйти… какое счастье… Я встретила Марину на лестнице… Она не из-за меня ушла, Эдгар? Только честно.
Э д и к. Ты совсем ни при чем, бабуся. Я виноват во всем.
М а р и П а л н а. У меня болит сердце, Эдгар.
Э д и к. Оно у всех болит. Ляг. (Укладывает ее на тахту.)
М а р и П а л н а. Оно у меня за тебя болит, Эдгар…
Э д и к. Я прошу, никогда не называй меня так.
М а р и П а л н а. Но почему? Почему?..
Э д и к. Все сразу становится похожим на какую-то дурацкую трагедию. Я терпеть не могу трагедий.
М а р и П а л н а. Эдгар… извини… ради бога, извини…
Э д и к. Что ты хотела сказать?
М а р и П а л н а. Эдгар, ты серьезно веришь в это?
Э д и к. Во что?
М а р и П а л н а. В вечное повторение?
Э д и к. Это выше веры и неверия. Это факт. Научно доказанный факт.
М а р и П а л н а. Тогда это ужасно…
Э д и к. Почему ужасно?
М а р и П а л н а. Я жила только затем, чтобы это все пережить. Чтобы это больше никогда не повторилось…
Э д и к. Все повторится, бабуся.
М а р и П а л н а. Значит, опять все сначала? Зачем? Это ужасно, Эдгар. Это бесчеловечно!
Э д и к. Ну вот… Подарили ей бессмертие, а она еще недовольна.
М а р и П а л н а. Но мне не нужно бессмертия. Мне совершенно его не нужно…
Э д и к. А что тебе нужно?
М а р и П а л н а. Дай слово, поклянись мне, что ты никогда ничего не сделаешь. Ты понимаешь, о чем я говорю?
Э д и к. Понимаю.
М а р и П а л н а. Нужно срочно наклеить новые обои… Нужно жить во времени… Нужно жить… чтобы все пережить…
Э д и к. Ты и переживешь. Все. И атомную бомбу. И гибель галактики. Ты единственная увидишь, как затухнет наше Солнце. А потом снова начнешь высиживать из яиц динозавров. Разведешь мамонтовую ферму. И внушишь какой-нибудь мартышке, что она является родоначальницей ветви богоподобных обезьян… (Встает, вешает плакат над тахтой.)
Стройная брюнетка, отставив зад, голосует на шоссе, на приморском шоссе не нашего моря. Скрипит тормозами перед ней перламутровый лимузин…
М а р и П а л н а (тихо). Эдгар…
Э д и к (бросается к тахте). Что с тобой, бабушка?!
М а р и П а л н а. Я ужасно хочу спать… ужасно хочу… спать…
Э д и к (трясет ее). Не засыпай! Не спи! Я прошу тебя! Бабушка!
М а р и П а л н а (совсем тихо). Эдгар, посмотри, который теперь час?
Эдик оборачивается. Старинные часы, скрипнув пружинами, вдруг нежно и прозрачно заиграли мелодию: «Запрягу я тройку борзых, темно-карих лошадей, и помчусь я в ночь морозную прямо к любушке своей…»
(Шепотом.) До свидания, Эдгар…
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги