Сквозное действие, или Как стать драматургом

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч — начальник отдела в конторе по планированию и сбыту дамского трикотажа.

С т е п а н С е м е н о в и ч }

Ю р а }

А н д р е й }

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а }

Л ю б а }

М а р и я } — сотрудники отдела.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Тесноватое помещение отдела в конторе по планированию и сбыту дамского трикотажа. Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч, начальник отдела, представительный мужчина лет сорока с чем-то, сидит в отдельном закуточке, отгороженном от остальной части комнаты шкафами. Рабочий день недавно начался. Все сотрудники, кроме Марии, на своих местах. С т е п а н С е м е н о в и ч, пожилой сонный мужчина, клюя носом, щелкает на счетах. Л ю б а, эффектная красавица с длинными распущенными волосами, чертит, склонившись над скрипучим кульманом. Ю р а, здоровяк с добродушным лицом, подшивает лежащие перед ним горой бумаги, от души пробивая их дыроколом. П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а, энергичная особа средних лет, с решительным видом считает на калькуляторе. А н д р е й, молодой человек застенчивого облика, считает на линейке, делая записи.

Работа кипит. Резкое щелканье счетов, удары дырокола, скрип кульмана, трели телефонных звонков — все это сливается в своеобразную канцелярскую симфонию.

Николай Никанорович не спеша встает, выходит из своего угла и прохаживается между столами сотрудников. Темп симфонии резко возрастает. Вид шефа чрезвычайно мрачен. Стягивая на ходу пальто, стремительно вбегает молодая привлекательная женщина М а р и я.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (сурово). Мария, вы опять опоздали?

М а р и я (виновато). Вы же знаете, у меня ребенок.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (недовольно). «Ребенок-ребенок»… Неужели нельзя приходить вовремя хотя бы в эти дни, когда нас комиссия проверяет? Понимаете — комиссия!

М а р и я. А разве она еще не уехала?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Именно что нет. Как раз сейчас меня опять туда вызывают, причем вопрос, я вам скажу, предстоит тяжелый, более того — кадровый. (Посверлив Марию взглядом.) Ну ладно, чтобы в последний раз.

Мария мгновенно начинает строчить на машинке, и ее пулеметные очереди вливаются в общую звуковую гамму. Николай Никанорович возвращается на свое место, степенно берет газету и углубляется в чтение передовицы. Темп симфонии снижается.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Кто помнит, сколько у нас запланировано нижнего трикотажу?

А н д р е й. Сто двадцать тысяч.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Андрей, под каким артикулом у нас идут сиреневые блузки?

А н д р е й. Пятнадцать — сорок семь.

М а р и я (перестав печатать). Андрей, «не хватает двух тонн бюстгальтеров»… «Не хватает» вместе или отдельно?

А н д р е й. Отдельно.

Мария снова начинает стучать. Степан Семенович направляется в закуток к столу шефа и почтительно кашляет.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (отрываясь от газеты). В чем дело?

С т е п а н С е м е н о в и ч. Вчера сверху напоминали, что пора представлять наш доклад о перестройке работы отдела.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Степан Семенович, мне предстоит обсуждать кадровый вопрос с большой буквы этого слова, а вы отвлекаете меня по пустякам. Раз пора, так и отправляйте. Доклад готов?

С т е п а н С е м е н о в и ч (он туговат на ухо). Чего?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (кричит). Я говорю: доклад готов?

С т е п а н С е м е н о в и ч. Не знаю. Вроде Андрей что-то начинал, да вы его на другое бросили. Постойте, да вот же доклад, у вас на столе!

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (берет толстую папку). Этот, что ли?

С т е п а н С е м е н о в и ч. Он самый. Просили передать, что срочно.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Вспомнил! (Хватается за голову.) Вспомнил, что я про него забыл. (Перелистывая содержимое папки). Что-то больно много формул… М-да… Ну хорошо, идите работайте. Да позовите сюда Андрея.

С т е п а н С е м е н о в и ч (садясь на свое место). Андрей, к шефу.

Андрей переходит в отделение начальника.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Послушай, Андрей… Что-то не нравятся мне эти формулы…

А н д р е й. Это алгоритм оптимизации управления. Решается симплекс-методом.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Понятно… А без них никак нельзя?

А н д р е й. Понимаете, Николай Никанорович, выводы доклада довольно неожиданны, и лучше подтвердить их точными расчетами.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ясно… Ну, если симплекс-методом, тогда совсем другое дело. Вот я и говорю: закончи-ка ты этот доклад. Чтоб сегодня же был готов.

А н д р е й. Сегодня?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Я знаю, что это трудно, более того — невозможно. Но — надо, ты меня понимаешь? Про комиссию слышал? Так что жми на все педали, крути на всю железку, более того — шпарь на всю катушку.

Звонит телефон. Николай Никанорович берет трубку.

Да? Иду. (Кладет трубку. Многозначительно.) На заседание. Вопрос, между нами, тяжелый, более того — кадровый.

Андрей уходит. Николай Никанорович встает и шествует через свой отдел к выходу. Снова резкое ускорение темпа.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Николай Никанорович, вы не помните, сколько у нас запланировано…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Со всеми вопросами — к Андрею. Я на совещании.

Л ю б а. Вы не забыли, что в обед мы устраиваем праздник? Смотрите не задерживайтесь.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Вам лишь бы праздновать… Всегда повод ищете…

Л ю б а. Вы же сами предложили.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ладно, мне некогда. (Уходит.)

Симфония канцелярских инструментов прерывается. Степан Семенович отодвигает счеты, откидывается в кресле, смачно зевает и закрывает глаза. Юра кладет дырокол, достает из-под шкафа гири и начинает разминаться. Прасковья Федоровна выключает калькулятор. Мария достает вязанье. Только Люба продолжает чертить.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а (Марии). Над чем ты сейчас работаешь?

М а р и я. Свитерок Бореньке кончаю.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Покажь. Хороший узор. Как муж-то? Вы с ним так и не расписаны еще?

М а р и я. Пока смысла нет.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Почему?

М а р и я (снисходительно). Ну как вы, Прасковья Федоровна, простых вещей не понимаете? Вот через год мы оба по квартире получим, тогда и запишемся. А иначе либо только мне дадут, либо только ему.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Хорошо тебе — муж, семья… А мой алкоголик уже пять лет где-то в бегах. Ну ладно, пойду загляну в профком.

Прасковья Федоровна уходит. Возвращается А н д р е й.

А н д р е й. Мария, ты допечатала доклад для шефа? Тебе вроде мало оставалось.

М а р и я (неуверенно). Мне и сейчас мало осталось… Вообще-то две странички я, кажется, сделала…

А н д р е й. Дай взглянуть. (Смотрит бумаги). Опять ни предлогов, ни запятых.

М а р и я. Ты же знаешь — это оттого, что я на телеграфе работала. Я и в разговоре предлоги пропускаю, когда волнуюсь.

А н д р е й. Но ты все же допечатай, не волнуясь, договорились?

М а р и я. Да чего ты расстраиваешься, чудак? Думаешь, доклады эти кто-нибудь читает?

А н д р е й. Надеюсь, что читает. Так что сделаешь, ладно?

М а р и я. Ага. Только потом. Сейчас некогда. Я одному аспиранту диссертацию делаю.

А н д р е й. А отложить ее нельзя?

М а р и я. Ну что ты! Он же по рублю за страницу платит! (Взглянув в зеркало.) Боже мой, какое чучело! Так опаздывала, что не успела причесаться. (Берет расческу, зеркальце и помаду, идет в закуток начальника и за его столом не спеша приводит себя в порядок.)

А н д р е й. Степан Семенович!

Степан Семенович похрапывает.

Степан Семенович!

С т е п а н С е м е н о в и ч (вздрагивая). Чего?

А н д р е й. Не поможете мне доклад подготовить?

С т е п а н С е м е н о в и ч. Извини, не могу. (Щелкает на счетах.) Шеф другой работой загрузил. Я даже и не отдыхал сегодня. Юра, пошли в курилку.

Ю р а. Я же не курю. Мне форму нельзя терять.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Ничего, подышишь свежим воздухом. (Уводит Юру.)

А н д р е й (подойдя к Любе). Люб, надо бы кое-что начертить.

Л ю б а. Опять? Я ведь на прошлой неделе уже что-то чертила.

А н д р е й. По-моему, ты и теперь что-то чертишь.

Л ю б а. Это так… фасончик для платья. (Показывая на приколотый чертеж.) Правда, мило?

А н д р е й. Прелесть. Мне нужна схема организации труда…

Л ю б а. А здесь будут карманчики.

А н д р е й. Прелесть. Схема несложная.

Л ю б а. А рукава фонариком.

А н д р е й. Прелесть.

Л ю б а. А вырез будет очень глубокий. Ты представляешь, как это будет выглядеть в натуре?

А н д р е й. Не очень.

Л ю б а. Ну, примерно вот так. (Расстегивает на блузке две верхних пуговицы и демонстрирует будущий вырез.) Ну как?

А н д р е й. Прелесть. Так что же насчет почертить?

Л ю б а. Какой ты скучный — все чертить да чертить… Наверное, опять какую-нибудь жуткую деталь в трех… этих… как их… ну…

А н д р е й. Проекциях?

Л ю б а. Вот-вот, проекциях.

А н д р е й. На этот раз проекций не будет. Просто начертишь квадратики и соединишь их стрелками. Я тебе покажу.

Л ю б а (обрадованно). Квадратики я умею. Если хочешь, я и треугольнички сделаю.

А н д р е й. Ну и славно.

Л ю б а. Только не сейчас, после обеда.

Андрей, вздохнув, выходит.

М а р и я (за столом начальника звонит по телефону). Алло! Игорь? А где он? А кто это? А передайте, что жена звонила. А у нас на работе какой-то кадровый вопрос обсуждается. Ага. (Кладет трубку и возвращается к машинке. Входит П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а.)

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Девочки, новость! Жена Прохорова к нам в профком пришла, жалуется, что он спутался с кем-то. Просит выяснить. А чего тут выяснять-то: всем известно, что с Катькой из второго отдела. Знаете, крашеная такая.

М а р и я. Ну?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Я ей — жене, значит, — ничего такого, конечно, не сказала. Подайте, говорю, заявление, а мы, дескать, разберем, призовем…

Л ю б а. Меня лично такие новости мало интересуют. Лучше бы разузнали, что там за кадровый вопрос.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Я уже пыталась, да комиссия за закрытыми дверьми заседает. (Всплескивает руками.) Ой, я тут с вами болтаю, а ведь у меня важное дело! Я на одиннадцать с парикмахершей договорилась. (Натягивая пальто.) Если кто спросит — я по профсоюзным делам.

Л ю б а. Добежать с вами до магазина, что ли? Может, что дают?

Люба и Прасковья Федоровна уходят. Мария переходит в кабинет шефа, садится за его стол и звонит по телефону.

М а р и я. Мама? Ну, как Боренька? Кашку всю съел? А ты бы ему помяукала. Ты же знаешь, он хорошо ест, только когда ему мяукают. Что значит — не умеешь? Ну, давай сделаем так: приставь к его ушку трубку, я буду мяукать, а ты его корми. Готово? Начали. Мяу, мяу, мяу… (Сидит у телефона и мяукает.)

Возвращаются С т е п а н С е м е н о в и ч и Ю р а.

С т е п а н С е м е н о в и ч (щелкнув несколько раз своими кастаньетами-счетами и записав результат). Вот, Юра, заинтересовался я одной цифрочкой и с самого утра без продыха щелкаю. Три раза сбивался, но все-таки подсчитал. Сколько, ты думаешь, я выпил за свою жизнь пива?

Ю р а. Бог его знает. Думаю, что порядочно.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Ну а все-таки сколько? Сто кружек? Двести?

Ю р а. Может, и все пятьсот будет.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Пятьсот? Плохо считаешь, пан спортсмен. Четырнадцать тысяч восемьсот двадцать!

Ю р а. Да, цифра величественная. Можно сказать, итог жизни.

С т е п а н С е м е н о в и ч. А если на деньги, то на четыре тысячи двести шестьдесят рублей. «Запорожец».

Ю р а. Да ну! Вы не обсчитались?

С т е п а н С е м е н о в и ч. Два раза проверял.

М а р и я (в телефон). Мяу!

Ю р а (передразнивая). Мяу!

М а р и я. Не мешайте, я ребенка кормлю!

С т е п а н С е м е н о в и ч. Не дает мне покоя этот проклятый кадровый вопрос. Опять какая-то каша заваривается.

Ю р а. Выбросьте это из головы. Давайте лучше делом займемся.

С т е п а н С е м е н о в и ч. И то верно.

Юра привычным жестом выдвигает из стола планку, на которой стоят шахматные часы и доска с расставленными на ней фигурами. Степан Семенович нажимает кнопку часов.

Поехали.

Игра идет в быстром темпе блица.

Опять фигуру зеваешь. Ты бы лучше вместо бицепсов мозги потренировал. Хоть это в жизни и не так нужно, но все-таки…

Ю р а. Ничего, отыграю. (Сделав неосторожное движение, роняет со стола папку.)

С т е п а н С е м е н о в и ч. Развел ты канцелярию… Что у тебя в папках?

Ю р а. Кто их ведает… Андрей велел подшить, я и подшиваю. (Делает ход.) Сказать по правде, я понятия не имею, чем мы занимаемся, знаю только, что боремся за план, а вот за какой план… (Пожимает плечами.) Андрей говорил, да я забыл.

С т е п а н С е м е н о в и ч. А ты бы вник.

Ю р а. Некогда. У меня свой план — голы, очки, секунды.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Это верно. Ты у нас кем числишься-то?

Ю р а. Старшим инженером. (Испуганно.) Полундра! (Быстро задвигает ящик с шахматами и хватается за дырокол. Входит А н д р е й.)

С т е п а н С е м е н о в и ч. Отбой. Ты, Андрей, нас так не пугай.

Юра выдвигает назад ящик и делает ход. Игра продолжается.

Мат. С тобой играть — время терять. Не то что с Андреем.

Ю р а. Шахматы — не моя стихия.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Что верно, то верно. Иди, маши гирьками. Андрей, сыграем разочек?

А н д р е й. Некогда. Доклад для шефа готовлю.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Некогда? (Проникновенно.) Скажи, Андрей, чего ты все время работаешь? Может, у тебя дома что случилось?

А н д р е й. Да нет, все нормально.

С т е п а н С е м е н о в и ч. А ты не болен, а?

Ю р а. Чего вы, Степан Семенович, пристали к человеку? А если ему нравится работать?

С т е п а н С е м е н о в и ч. Нет, Юра, наш долг разобраться, что происходит с парнем. Может, у него на душе что-то творится, может, надо вовремя вмешаться, помочь… Человек он еще молодой, неопытный, в контору нашу попал недавно…

Ю р а. Кстати, Андрей, а где ты трудился раньше?

А н д р е й. Рядом, в институте, что напротив.

Ю р а. Ого! Заведение солидное, нашему не чета. Чего ж ты оттуда ушел?

А н д р е й. Так… По собственному желанию.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Короче, Андрей, один блиц!

А н д р е й. Ладно, так и быть. В обед сыграем.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Ну уж нет. В обед надо отдыхать. К тому же сегодня у нас в обед мероприятие. Женско-мужской день.

А н д р е й. Ах да… Цветы-то хоть купили?

С т е п а н С е м е н о в и ч. Цветы? Гм… А ну-ка, Юра, бросай гири и жми на перекресток. Давайте на это дело по трешке.

Ю р а. А может, еще по рублику? Чтобы уж заодно?

С т е п а н С е м е н о в и ч. Ты, Юра, хоть и спортсмен, а мысли иногда подаешь дельные. (Дает ему деньги.) Внимание! На старт! Марш!

Юра пулей выскакивает из комнаты. Мария перестает мяукать, возвращается на свое место и начинает с бешеной скоростью строчить на машинке. Входит Л ю б а.

Л ю б а (снимая пальто). Меня никто не хватился?

А н д р е й. Вроде никто.

Л ю б а (Марии). Ты что к машинке прилипла? Опять халтуришь?

М а р и я. На одну зарплату не разбежишься. Ну, достала что-нибудь?

Л ю б а (указывая на сверток). Вот, лифчики.

М а р и я. Нашей конторы?

Л ю б а. Что я, с ума сошла? Французские.

М а р и я (разворачивая пакет). Восторг! Мне бы такой!

Л ю б а. Если хочешь, могу один уступить. Я три купила.

М а р и я. Правда? Вот спасибо! Деньги я тебе завтра же отдам.

Л ю б а (взглянув на часы). Пожалуй, пора на стол накрывать.

Женщины достают из шкафов хлеб, консервные банки, бутылки с лимонадом, тарелки.

М а р и я. Попробуй, какое я печенье испекла. Вкусно?

Л ю б а. Во рту тает. Какая ты вся хозяйственная, домашняя…

М а р и я. Мужу тоже нравится. Хочешь, дам рецепт?

Л ю б а (без энтузиазма). Наверное, долго возиться?

М а р и я. Ну что ты, одну минуту. И рецепт простой: два стакана муки, лучше не очень ржаной, а так, попшеничнее… полкило орехов — только не из магазина, а тех, что Нинелла Гавриловна достает… Если у тебя нет, я могу дать, мы их много припасли — знаешь, на всякий случай… И вот, значит, все смешать, а сверху посыпать мушкетончиками…

Л ю б а. Какими еще мушкетончиками?

М а р и я. Ну… Мушкетончиками… Не знаешь, что ли?

Продолжая разговор, женщины уходят сполоснуть тарелки. Возвращается Ю р а.

Ю р а. Порядок. (Кричит.) Степан Семеныч!

С т е п а н С е м е н о в и ч (вздрагивая и просыпаясь). Чего?

Ю р а. Порядок, говорю! (Достает из-под плаща букеты цветов и бутылку «Московской».)

С т е п а н С е м е н о в и ч (с сомнением глядя на бутылку). Не мало ли?

Ю р а. Хватит. На работе же. (Прячет цветы.)

Возвращаются Л ю б а и М а р и я с чистой посудой.

М а р и я. …А печь надо на медленном огне, минут тридцать…

Л ю б а. А ну-ка, Юра, помоги.

Юра помогает женщинам сдвинуть столы и открыть банки. Степан Семенович суетится рядом. Андрей в уголке продолжает свои расчеты.

Ю р а. Что-то Ник-Ника долго нет. А есть хочется.

С т е п а н С е м е н о в и ч. И выпить тоже. Интересно, что все-таки они обсуждают?

Входит П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. А вот и я. (Снимая шляпу и демонстрируя свежую прическу.) Ну как?

Ю р а. Первый класс. Высшая лига.

Л ю б а. Зойка стригла?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Она. А Ник-Ник все заседает? Чует мое сердце, не к добру это.

М а р и я. У меня тоже прямо какое-то такое предчувствие.

Входит Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч, мрачный как туча. Его встречает оживленный разноголосый хор подчиненных.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Николай Никанорыч, наконец-то!

М а р и я. Почему вы так долго?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (угрюмо). Вопрос, между нами, был тяжелый…

Л ю б а. Николай Никанорович, забудьте хоть на миг ваши руководящие заботы. Ведь сегодня праздник. Женщины вас ждут не дождутся. Садитесь, пожалуйста.

Все садятся.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Дверь-то на ключ прикрыли?

С т е п а н С е м е н о в и ч. А у нас обед, имеем право и поесть.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Поесть-то имеем, а вот попить…

С т е п а н С е м е н о в и ч. А мы неофициально. По одной.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ну, если неофициально… Но дверку-то прикройте.

Все сидят за столом с полными стаканами в руках.

Л ю б а. Николай Никанорович, вам слово.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (встает). Этот праздник, как и весь наш народ… все ближе становятся рубежи в обстановке крутого подъема и научно-технической революции. Именно сегодня хочется еще больше отдать свои силы… Наш отдел по планированию и сбыту дамского трикотажа, взяв дополнительные обязательства, борется за выполнение, и поэтому наши женщины движутся все вперед и вперед, и — между нами — хочется пожелать… В общем, за здоровье товарищей женщин!

Под одобрительный гул все пьют и закусывают.

Л ю б а (произносит ответный тост). Дорогие наши воины! Мы приготовили для вас небольшие подарки. (Каждый мужчина получает по коробочке.) Покоряйте и дальше наши сердца своим умом, веселостью и большим окладом!

Общее одобрение.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Спасибо, девочки. Мы тут тоже кое-что… А ну-ка, Юра!

Юра вручает букеты.

М а р и я. Восторг!

С т е п а н С е м е н о в и ч. Ну, давайте еще по одной. Неофициально.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Тише! Вроде в дверь стучат!

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Прячь бутылку!

Минутное оцепенение.

Ю р а. Кажется, пронесло.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Пора закругляться.

Ю р а (чуть захмелев). Постойте. Позвольте и мне… это… произнести тост. (Торжественно.) Что мы больше всего любим в женщинах?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Да уж известно что.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Прасковья, не перебивай. Давай, Юра, дальше.

Ю р а (помолчав). Забыл. Я про что начинал?

А н д р е й. Про женщин.

Ю р а. А теперь я хочу про другое. Мне очень нравится наш коллектив, маленький, но такой… уютный. И вот я в порядке это… финиша нашего праздника предлагаю тост за наш коллектив. Неофициально.

Все с воодушевлением чокаются и выпивают. Женщины складывают стаканы и тарелки. Мужчины хотят поставить на место столы и стулья, но начальник их останавливает. Все остаются сидеть вокруг импровизированного общего стола.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Товарищи, прошу внимания. Оно, конечно, неудобно, что в праздничный день и все такое, но, как начальник и осознавая необходимость…

Л ю б а. В чем дело?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Я должен сообщить вам пренеприятное известие.

А н д р е й. К нам едет ревизор?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Нет, насчет ревизора я ничего не слышал. Хватит и комиссии. Но моя новость не слаще.

М а р и я. Не томите, Николай Никанорович.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Перестройка, что ль, какая?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Подумаешь, перестройка… Они у нас по три раза в год.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Премию отобрали?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Подумаешь, премия… Я же вам объясняю: вопрос тяжелый, более того — кадровый. Сейчас на заседании было выступление… И нам дано указание…

С т е п а н С е м е н о в и ч. Чего?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Я говорю: выступление и указание!

Л ю б а. Вы скажете когда-нибудь, в чем дело?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (решительно). Значит, так. Нашему учреждению дано указание без промедления провести сокращение.

Все в волнении встают.

Ю р а. Это как это?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. В частности, в нашем отделе надо сократить одну единицу.

М а р и я. Это что, окончательно?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Окончательно, положительно и отрицательно. Более того — бесповоротно и апелляции не подлежит. Не позднее, чем сегодня, я должен дать наверх фамилию.

Общий шок.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а (испуганно). Чью фамилию?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Вот я и сам думаю: чью фамилию? (Пристально рассматривает по очереди своих подчиненных. Те расползаются по своим рабочим местам.)

М а р и я. Господи, что делать-то теперь?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (свирепо). Как что? Работать! Работать — с большой буквы этого слова! Перерыв, по-моему, давно кончился. Или, может быть, кто-нибудь из вас не хочет работать?

М а р и я (испуганно). Хочет… Хочет… Я хочет.

Сотрудники судорожно хватаются за свои инструменты. Симфония возобновляется. Шеф расхаживает между столами, останавливаясь временами то возле одного, то возле другого своего подчиненного и скептически рассматривая его. Наконец он направляется к себе, зовя за собой Андрея.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Андрей, зайди-ка ко мне.

Николай Никанорович и Андрей переходят в закуток начальника. Поскольку действие теперь долго будет происходить только в «кабинете» Николая Никаноровича, основное помещение отдела можно либо закрыть занавесом, либо убрать за сцену, либо разыгрывать в нем подходящие к случаю пантомимы: подслушивания, ссоры, нервные припадки, приступы бешеной трудовой активности и т. д.

А н д р е й. Николай Никанорович, я почти закончил доклад о перестройке работы. Только схему еще не успел. Вот, посмотрите. (Протягивает папку.)

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (обрадованно). Так быстро? Ну молодец, выручил. Давай-ка я его сразу подпишу — и немедленно к начальству.

А н д р е й. Вы бы прочитали сначала, потому что…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Чего тут читать, я и так тебе доверяю. Да и до того ли мне сейчас? Видишь, что творится? (Подписывает.)

А н д р е й. Все-таки хотелось бы посоветоваться…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Потом посоветуемся. А сейчас беги и сдавай. Прямо директору. Чтоб раньше других отделов. В нашей конторе главное — опередить и отрапортовать. Тем более комиссия. Говоришь, тебе только схема осталась? Большая?

А н д р е й. Схема-то? Тридцать две позиции.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Я тебя спрашиваю: она будет большая?

А н д р е й. Так я вам и говорю — тридцать две позиции.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. А я тебя спрашиваю: она будет большая? (Встретив непонимающий взгляд Андрея.) Ну, сколько квадратных метров?

А н д р е й (озадаченно). Не знаю.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Так я тебя прошу — чтобы она была большая. И чтоб цветная, ты меня понимаешь? На начальство это произведет. И что много формул — это тоже хорошо. (Осененный идеей.) Знаешь что? Один экземпляр ты отдай директору, а другой — прямо председателю комиссии. Так и скажи: Николай Никанорович просил передать. В общем, пока не доведешь это дело до конца, не возвращайся. Ты меня понимаешь?

А н д р е й. Понимаю. (Встает.)

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Постой. (Понижает голос.) Скажи, Андрей, кого будем сокращать?

А н д р е й. Это уж вам решать.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Решать-то мне, а вот думать можно и вдвоем. Может, Степан Семеныча? К чему нам слесарь?

А н д р е й. Почему слесарь? Он ведь инженер.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Инженер-то он инженер, а по ведомостям проходит как слесарь.

А н д р е й. Почему?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Чтобы пенсии не лишаться, дурья твоя голова. А может, Прасковью? Баба она тупая, вздорная… Что скажешь?

А н д р е й. Ничего не скажу. Будь я им начальник, другое дело. А я их товарищ, такой же работник, как они.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ты, Андрей, больно деликатный. Я тоже им товарищ. Мы все тут товарищи. Но на одного товарища у нас должно быть меньше, понимаешь? Тут уж ничего не попишешь. Про товарищей надо забыть и думать только о се… то есть… это… об интересах дела. С большой буквы этого слова. Понимаешь?

А н д р е й. Понимаю. Но только не лучше ли вам сначала с каждым в отдельности побеседовать? Может быть, доброволец найдется?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (подумав). Дело говоришь. Надо побеседовать. Позови-ка для начала Пра… (запинается).

А н д р е й. Прасковью Федоровну?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Нет.

А н д р е й. Юру?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Нет.

А н д р е й. Марию?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Нет.

А н д р е й. Любу?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Нет.

А н д р е й. Степана Семеновича?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Нет.

А н д р е й. Тогда кого же?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. М-да… Ну, хоть бы и Степан Семеныча.

Андрей уходит. Входит С т е п а н С е м е н о в и ч.

Степан Семеныч, дорогой, садитесь! Да посвободнее, поудобнее! (Протягивает сигареты.) Прошу.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Здесь вроде бы нельзя дымить-то.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Кому нельзя, а кому и можно. Ведь вы у нас человек уважаемый, заслуженный, убеленный, более того — маститый. Вы один из первых работников нашей конторы, в некотором духе ветеран, зачинатель, основатель, стояли, так сказать, у кормила, у руля, у истоков, вы у нас маяк, прожектор, более того — светило…

С т е п а н С е м е н о в и ч. Чего?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Вы, говорю, у нас маяк! С большой буквы этого слова.

С т е п а н С е м е н о в и ч. А-а. Какой я маяк… Так, фонарик.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ну-ну, не скромничайте. Ведь вы у нас ударник, передовик, новатор, первопроходец… На вас, в некотором духе, равняются, за вами тянутся, более того — между нами — берут с вас пример…

С т е п а н С е м е н о в и ч (прерывая). Короче — вы меня турнуть хотите, что ли?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Я? Хочу? Да вы с ума сошли. Как вам только в голову могла прийти такая нелепая мысль! Но, Степан Семеныч, голубчик, войдите в положение — надо! Я не хочу, но надо! Надо кого-то уволить.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Но ведь не меня же!

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Не вас, конечно, не вас! Но… собственно, почему и не вас?

С т е п а н С е м е н о в и ч. Вы это серьезно, что ли?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ни в коей мере! Шутка, допущение, теоретическое предположение… Ведь вы у нас маяк, новатор…

С т е п а н С е м е н о в и ч. Слышал уже.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Так вот, я и говорю — уйдите, Степан Семеныч! Сделайте личное одолжение, Христом-богом молю. Мы вас с оркестром проводим, подарками засыплем, путевку дадим, на два месяца фиктивно оформим. Мы вам постоянный пропуск сделаем, в почетную книгу запишем, в вечные списки занесем…

С т е п а н С е м е н о в и ч. Нет, нет и нет.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Но почему нет, дорогой мой? Вам давно пора на заслуженный. Ведь вы уже — между нами — и слышите плоховато…

С т е п а н С е м е н о в и ч. Чего?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Слышите, говорю, плохо!

С т е п а н С е м е н о в и ч. Прекрасно вижу.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. И годов вам уже немало. Семьдесят два вроде?

С т е п а н С е м е н о в и ч. Семьдесят один.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Степан Семеныч, между нами — семьдесят два?

С т е п а н С е м е н о в и ч. Семьдесят один.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. По анкете — семьдесят два.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Один.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Два.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Один. Ошибка в документах.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Хорошо. Пусть будет семьдесят три. Скажите честно — не пора ли?

С т е п а н С е м е н о в и ч. На свалку?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. На отдых.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Нет, на свалку.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Нет, на отдых.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Николай Никанорович, у вас совесть есть?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Есть. И в больших количествах.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Врешь! Она у тебя давно в шкафу задохлась. Забыл, кто тебя на работу брал?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ну, вы меня брали.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Я тебя брал, а ты меня выгоняешь. И это ты совестью называешь? Я тогда сам начальником был, я тебя в люди вывел, иуда…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Успокойтесь…

С т е п а н С е м е н о в и ч. Сам успокойся! Я всю жизнь трудился, и для чего — чтобы меня всякие сопляки в богадельню посылали?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. За ваши заслуги вам ордена даны и опять же пенсия… Мой отец тоже трудился, а вот в шестьдесят лет ушел и не обиделся.

С т е п а н С е м е н о в и ч. А я обижусь и не уйду.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Если уж совсем по-честному, то даже и не в возрасте вашем дело.

С т е п а н С е м е н о в и ч. А в чем же тогда?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. А в том, что вы — между нами — не работаете, а так… Ваньку валяете.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Я не работаю?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Вы.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Я?!

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Вы.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Ну и что? А кто у нас работает?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Кто? Андрей. Скажете, нет?

С т е п а н С е м е н о в и ч. Он работает, согласен. А другие — нет. Скажете, да?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Я сейчас про вас говорю.

С т е п а н С е м е н о в и ч. А я — про них.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. А я — про вас.

С т е п а н С е м е н о в и ч (твердо). Вот что, Николай Никанорович, я с тобой препираться не буду. Ты знаешь, как нашего зама по кадрам зовут?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Матвей Петровича-то?

С т е п а н С е м е н о в и ч. Вот именно. Для тебя он Матвей Петрович, а для меня он Мотя. Для тебя он «вы», а для меня — «ты». Мы с ним здесь вместе дела начинали, когда ты еще варенье из буфета у мамы таскал. Пока он жив, меня тут не тронут. Понял?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Вас никто и не собирается трогать. Я же сказал, что все это так — шутка, допущение, теоретическое предположение…

С т е п а н С е м е н о в и ч (не слушая). Но если хочешь — иди к Матвей Петровичу и скажи: хочу, мол, вашего друга Степу уволить. А я посмотрю, как ты от него сивым мерином побежишь.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Степан Семеныч, вы, однако, выбирайте выражения.

С т е п а н С е м е н о в и ч (веско и окончательно). А мне на тебя начхать, понял?

Уходит. Николай Никанорович в ярости мечется по комнате. Входит сияющий Ю р а.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Чего тебе?

Ю р а. Случай смешной вспомнил.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ну и что?

Ю р а. Пришел вам рассказать. Ухохочетесь…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ты в своем уме? У людей судьба решается, а ты тут со своими историями! Катись-ка ты отсюда к чертовой бабушке, и чтобы я тебя больше не видел. (Юра направляется к выходу.) Постой. Позови-ка сюда… Марию. Нет, Любу… Нет, Прасковью Федоровну.

Ю р а. Так кого же все-таки?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. А, все равно.

Юра уходит. Появляется Л ю б а.

Л ю б а (громко). Разрешите, Николай Никанорович?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (так же). Да-да, прошу вас.

Л ю б а. Вы зачем меня вызывали?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Я сейчас всех вызываю по одному вопросу.

Л ю б а (громко, но не очень). Мне почему-то казалось, что меня этот вопрос не касается.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (так же). Я обязан поговорить со всеми.

Л ю б а (устремляя взор в потолок). Говорите, я вас слушаю.

Нервное молчание.

Ну, что же вы не сообщаете мне, что хотите меня уволить?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (тихо). С чего ты решила, что я хочу…

Л ю б а (так же). Иначе зачем тебе было меня вызывать?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Люба, ты должна понять…

Л ю б а. Я давно уже все поняла, и можешь не морочить мне голову ненужными разговорами.

Берет листок бумаги и начинает писать.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Что ты пишешь?

Л ю б а. Хочешь со мной расстаться — пожалуйста. Я никогда мужчинам против их воли не навязываюсь.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Я тебя спрашиваю — что ты пишешь?

Л ю б а. Заявление об уходе — что же еще.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (выхватив у нее авторучку). Зачем так сразу? Все это надо сначала как следует обдумать, обсудить…

Л ю б а. Чего тут обсуждать? Скажи просто — ты меня увольняешь или нет?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Конечно, нет! И в мыслях ничего подобного не было! (Помявшись.) Но, с другой стороны, согласись, какой из тебя конструктор? Ведь, между нами, ты в этом деле ни уха ни рыла, ни в зуб ногой, ни бельмеса, более того — ни бум-бум.

Л ю б а (агрессивно). В каком «этом деле»?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (смешавшись). Я имел в виду в отношении твоих обязанностей…

Л ю б а. Мне кажется, что в своих обязанностях я как раз кое-что смыслю. Или ты мною недоволен?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Нет, ну что ты… Ты мне даришь столько… столько…

Л ю б а. Зато ты мне ничего не даришь. А мог бы.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Что «мог бы»?

Л ю б а. Мог бы обратить внимание хотя бы на то, какие у меня туфли. Видишь? (Демонстрирует великолепные ноги.) Другому было бы стыдно, что его подруга ходит буквально босая.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Любчик, я не совсем понимаю, почему мне должно быть стыдно.

Л ю б а. Потому что все видят, что ты — обыкновенный жмот.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Какой же я жмот, если плачу тебе сто пятьдесят рублей? И это не считая премий и командировочных!

Л ю б а. Да, платишь, не спорю. Но, между прочим, когда я работала манекенщицей, то получала не меньше.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Зато приходилось вкалывать.

Л ю б а. А думаешь, мне здесь легко? Мало того, что я должна целый день торчать у чертежной доски, так еще приходится терпеть разные насмешки и намеки.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Чьи намеки, чьи? Ты мне только скажи, и я этим намекальщикам так намекну, что им на улице намекать придется!

Л ю б а. Не в них дело. Я женщина современная и понимаю, что быть приближенной начальника вовсе не зазорно…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Более того — почетно.

Л ю б а. …Но весь вопрос в том, какой начальник. Одно дело, если он умный, деловой, решительный и щедрый. Другое — если он все наоборот. Я выражаюсь ясно?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Но, дельфинчик…

Л ю б а. Заткнись немного. Я, кажется, еще не кончила.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Молчу. Я только хотел сказать, что людям будет трудно объяснить, почему увольняют не тебя. Ведь ты даже кирпич начертить не можешь.

Л ю б а. Ничего и не надо объяснять. Все давно все знают. (С пафосом.) Одного не могу простить себе — зачем я с тобой связалась?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Но, крокодильчик…

Л ю б а. На меня тогда нашло какое-то затмение, и ты вдруг почему-то показался мне интересным и энергичным мужчиной. (Вздыхает.) Я ошиблась и в том, и в другом, и в третьем.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Это с твоей стороны как-то даже несправедливо, более того — неблагородно.

Л ю б а (в сердцах). А вышвыривать близкую женщину на улицу, по-твоему, благородно?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (испуганно). Тише! Ведь все слышно… (Бросается к выходу из закутка, проверяет обстановку и возвращается на место.) Зяблик, ты пойми…

Л ю б а. Нет, это ты пойми: нельзя быть таким слюнтяем. Ведь мой уход будет прежде всего ударом по тебе. Начальник, допустивший увольнение ближайшей сотрудницы, неминуемо загремит сам. Каждый поймет, что авторитет его подорван, что он уже не на коне, что его можно безнаказанно лягать, что он уже ничего не может…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Чего не может?

Л ю б а (игнорируя собеседника). И наоборот. Красивая женщина, такая, как я, лишь поднимает престиж. Начальником тебя может сделать каждый. А вот мужчиной и человеком — эту репутацию создает только женщина.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Но ты ведь меня не оставишь?

Л ю б а. Оставлю, и притом немедленно и навсегда.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Но это же просто непорядочно! Ты не имеешь морального права. Ведь у меня дома жена. Каждый день, ты понимаешь?

Л ю б а. Пусть меня заменит Прасковья.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ты что, смеешься?

Л ю б а. А ты надеялся, я буду тебя чаем поить и после того, как ты меня отсюда вышвырнешь? Нет, милый, на это не рассчитывай. Прощай. (Встает.)

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Постой! Так нельзя…

Люба направляется к выходу. Николай Никанорович преграждает ей дорогу.

Подожди!

Л ю б а. Ну?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Не понимаю, чего ты сердишься. Ведь я вызвал тебя только для того, чтобы посоветоваться…

Л ю б а. О чем?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Да ты сядь.

Л ю б а (садясь). Ну?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Как ты считаешь, кого уволить?

Л ю б а. Да кого угодно! Хотя бы Степана Семеновича. Ты же знаешь — я не настолько люблю храп, чтобы слушать его еще и на работе.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Но, ежик! Нельзя же выгонять человека только за то, что он храпит.

Л ю б а. Тогда ликвидируй эту сплетницу.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Прасковью? У меня давно руки чешутся, да только…

Л ю б а. Боишься?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Я — боюсь? Да мне ничего не стоит выставить эту старую бабу в два счета. Раз, два, и… а может, лучше Марию?

Л ю б а. А мне все равно — Марию так Марию.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Вот только как все-таки объяснить людям, что не тебя?

Л ю б а. Нашел о чем заботиться! Начальник ничего не должен объяснять. Левая нога захотела — и все.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Это конечно… но все-таки…

Л ю б а. Раз уж ты так трясешься, скажи, что я член редколлегии.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Какой редколлегии?

Л ю б а. Стенгазеты «За план».

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Но ведь у нас нет никакой стенгазеты!

Л ю б а (поднимаясь). Ладно, я пошла.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Постой! Я вспомнил: у нас есть газета! Куда же ты?

Л ю б а. Мне это надоело.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Но, осьминогик… Ты только скажи, что надо делать, и я без всяких колебаний…

Л ю б а. Честное слово?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Клянусь тебе! Я уволю кого хочешь… а насчет туфель — это само собой… Но только чтобы все было по-прежнему, ладно?

Л ю б а. Так и быть. Твое счастье, что я не умею долго сердиться. (Подставляя щеку.) Целуй.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (испуганно). Но, тигрик… Сюда каждую минуту могут войти…

Л ю б а (пылко). Пусть входят.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Нас могут увидеть…

Л ю б а (горячо). Пусть видят.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Но нас же могут…

Л ю б а. Пусть могут… (Крепко целует отчаянно сопротивляющегося Николая Никаноровича. На этом месте можно сделать перерыв. В антракте актерам ничто не мешает разыгрывать немую сцену, а зрителям — смотреть ее.)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Л ю б а по-прежнему с Н и к о л а е м Н и к а н о р о в и ч е м. Их сцена продолжается. Николай Никанорович боязливо косится на вход в свой «кабинет».

М а р и я (осторожно стучась в стенку шкафа). Можно?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (бешено). Нельзя! Я занят! Сколько раз, черт возьми, я просил не превращать мой кабинет в проходной двор!

Мария исчезает.

Л ю б а. Не буду больше тебе мешать. До свиданья, милый. (Многозначительно.) До вечера. (Уходит.)

М а р и я (снова робко стучась). Можно?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (свирепо). Ну, что вам?

М а р и я. Я только хотела спросить… Имеет ли администрация право…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Администрация имеет.

М а р и я. А я…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. А вы не имеете.

М а р и я. Выходит, директор может…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Директор может.

М а р и я. А я, по-вашему…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. А вы не можете.

М а р и я. Значит, руководство вправе…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Руководство вправе.

М а р и я. А я…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. А вы нет.

М а р и я. А если я…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Все равно нет.

М а р и я. Спасибо. Понятно. (Хочет уйти.)

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Подождите, Мария. Сядьте. Скажите, вы себя считаете хорошим работником?

М а р и я. Ну конечно. (Испуганно.) А что?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ничего-ничего. Такие, как вы, везде нарасхват, не так ли?

М а р и я. Ну конечно. (Испуганно.) А что?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ничего-ничего. Работы у вас много. Наверное, устаете?

М а р и я. Ну конечно. (Испуганно.) А что?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ничего-ничего. Но платят вам маловато, а?

М а р и я. Ну конечно. (Испуганно.) А что?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ничего-ничего. И вам хотелось бы получать побольше, а?

М а р и я. Ну конечно. (Испуганно.) А что?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (напористо). А то, что раз вы нарасхват, а зарплата вас не удовлетворяет, так поищите-ка себе другую работу.

М а р и я. Ой нет! Нет!

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Но ведь вы же хороший работник.

М а р и я. Не очень.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Вы всюду нарасхват.

М а р и я. Да кому я нужна?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Устаете вы у нас…

М а р и я. И вовсе не устаю. Наоборот, отдыхаю.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. И платят мало.

М а р и я. Нормально платят.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Но ведь побольше-то хочется?

М а р и я. Не хочется.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Вы хорошая машинистка, а числитесь у нас всего-навсего рядовым инженером. В другом месте вам сразу старшего дадут.

М а р и я. Я согласна и на рядового.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Мария, отдел у нас маленький…

М а р и я. Семь человек.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Пять. Мы с Андреем не в счет. И один из пятерых должен… Ты понимаешь? Как поется в песне, «пятый должен уйти».

М а р и я. Третий.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Что «третий»?

М а р и я. «Третий должен уйти».

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Это у них. Там сокращали третьего, а у нас — пятого. Словом, ты чувствуешь ситуацию?

М а р и я. У меня ребенок.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. У всех ребенок.

М а р и я. У Любы нет, у Юры нет, у Степан Семеныча нет…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. У Степан Семеныча есть.

М а р и я. Его ребенку сорок семь лет.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Сорок шесть.

М а р и я. Сорок семь.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Шут с ним, с его ребенком. У нас не детский сад, а серьезное учреждение. Нам ужали штаты, сняли ставки, срезали фонды, ликвидировали единицы… Ты чувствуешь ситуацию?

М а р и я. У меня ребенок.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. У всех ребенок.

М а р и я. У Любы нет, у Юры нет…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ну что ты все заладила — «нет, нет»… Нет, так будет!

М а р и я. Вы это точно знаете?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Что?

М а р и я. Что будет ребенок?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. У кого?

М а р и я. У Любы.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. У Любы? Кто тебе сказал?

М а р и я. Вы.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Я?

М а р и я. Вы.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Я сказал это просто так! Послушай, Мария, ты женщина умная и — между нами — красивая. С большой буквы этого слова. Я к тебе очень с симпатией, более того — со всей душой. Но — ты чувствуешь ситуацию?

М а р и я. Я — мать-одиночка.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ты одиночка?

М а р и я. Я одиночка.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Какая ты, к лешему, одиночка, когда ты пять лет как замужем?

М а р и я. Мы не расписаны.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Это не в счет.

М а р и я. Для суда — в счет. Одиночка, и все.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Все мы одиночки.

М а р и я. Вы не одиночка.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Я не в счет. И, если хочешь знать, я одинок.

М а р и я. А жена?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Жена не в счет.

М а р и я. Прасковья Федоровна не одиночка.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. У нее же муж сбежал.

М а р и я. Это не в счет.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Зато Юра одиночка.

М а р и я. Но не мать.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. А ты мать?

М а р и я. А я мать. И притом одиночка. Не имеете права.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. По закону — не имеем. А вот в обход закона — сделаем так, что комар носу не подточит.

М а р и я. Но у меня же ребенок! (Разражается истерическим плачем.)

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (нервно). Успокойтесь… (Мария плачет еще громче.) Успокойтесь, вам говорят! (Мария рыдает. Николай Никанорович кричит с надрывом.) Волноваться вредно! (Мария теряет сознание. Николай Никанорович подбегает к выходу из своего закутка и кричит.) Юра! А ну-ка быстро, сообрази водички.

Ю р а (просунув голову). А что?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (свирепо). Ничего! Пить хочется.

Юра исчезает. В «кабинет» заглядывают Л ю б а и П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а.

Л ю б а. Что это с ней?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Подумаешь, какая нервная. Перебьется.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (истерично). Чего вы тут толпитесь? Что ли, здесь цирк? Марш работать! Где Юра? Что ли, провалился?

Женщины ретируются. Николай Никанорович находит стакан и выскакивает. Мария, лежавшая в кресле без сознания, хватает телефонную трубку и набирает номер.

М а р и я. Игорь? Это я. Ага. Работе неприятности хочу тобой посоветоваться приезжай сюда. Пятнадцать десять перекрестке рыбного магазина подробности встрече люблю жду целую твоя Мария точка.

Вешает трубку и вновь теряет сознание. Впопыхах возвращаются Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч и Ю р а, каждый со стаканом воды.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (Юре). Побрызгай. Ну что?

Ю р а. Может, врача вызвать?

М а р и я (слабым голосом). Не надо. Все равно, если меня уволят, я умру.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Да никто вас пока не увольняет!

М а р и я. Потому что права не имеете. Я профсоюз пожалуюсь. Я газету напишу. Я инстанции обращусь. Я Верховного суда дойду. Я министерство…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ладно-ладно. Идите работать.

Мария выходит, держа у глаз платочек.

Юра, покличь-ка сюда Прасковью Федоровну. (Устало.) Эти бабы доведут меня до припадка.

Ю р а. Николай Никанорович, давайте я пока, чтобы вам рассеяться, тот случай смешной расскажу. Один спортсмен…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Потом-потом, Юра. Сейчас мне и без случаев смешно. Прасковью, говорю, давай сюда.

Юра уходит. Входит П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Николай Никанорович жестом предлагает ей стул. Пауза.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ну, Прасковья Федоровна, что скажете?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Скажу, что поздно позвали. Начинать-то с меня надо было. Такие дела решают с коллективом, а вы нас и замечать не хотите. И вот, как представитель профсоюза, я вам скажу: увольнять надо Марию. А если не Марию, то…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Стоп-стоп-стоп…

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. А если не Марию, то…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Стоп! Прасковья Федоровна, я вас уважаю, более того — ценю, но спрячьте свои советы подальше. Скажите лучше, кто вы по должности?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. А вы не знаете, что ли?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Я-то знаю, а вот знаете ли вы?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Я член месткома, пора бы и знать.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Я вас спрашиваю, чем вы занимаетесь на службе?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Профсоюзной работой, чем же еще.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (распаляясь). Я вас еще раз спрашиваю: кем вы числитесь? По ведомости, понимаете?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. А вы не знаете?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Я знаю! Но вы сами-то знаете, что вы старший инженер?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Конечно знаю. Я, кажись, еще не свихнулась.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. А теперь скажите — между нами — какое у вас образование?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. А вы что, не знаете?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Прасковья Федоровна, я вас уважаю, более того — ценю, но перестаньте, бога ради, спрашивать, что я знаю и чего не знаю. Я знаю все!

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. А раз знаете, так и нечего спрашивать.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (стиснув зубы). Хорошо. Я не знаю. Я ничего не знаю. Я вас вижу в первый раз. И я спрашиваю: какое у вас образование?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. У нас все равны.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (свирепея). Я вас спрашиваю: какой университет вы кончали?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. У нас господствующий класс знаете кто? А они и без универ-ститетов обходятся.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Но вы-то не господствующий класс, а старший инженер.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. А я об чем говорю?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Не знаю, об чем вы, а я об вашем образовании.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Чего вы ко мне с образованием прицепились? Будто сами невесть какой ученый.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Я — другое дело. Я руководитель.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Так сделайте и меня руководителем.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Прасковья Федоровна, я вас ценю, более того — уважаю. Но вы соображаете, что вы плетете?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. А что? Хоть вы из меня неграмотную изображаете, а техникум-то я все-таки кончила.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. А я разве спорю? Вопрос в том, какой техникум.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. А вы что, не знаете?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Прекрасно знаю — ветеринарный.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Ну и что? Чем он хуже других?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ничем не хуже. Может, даже лучше. Но ведь мы-то здесь трикотаж планируем, а не коров лечим!

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. И очень жаль, что не коров.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. И мне жаль. И потому будет куда лучше, если вы, между нами… Как поется в песне, «пора в путь-дорогу».

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. А я не хочу.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. И я не хочу. Но надо.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Согласна. Надо. Но не меня. Меня не выйдет.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Это почему же?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Я член профкома, я сама кого хошь уволю.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Минуточку…

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а (переходя в наступление). Напрасно стараетесь, начальник, только зубы обломаете! Сократить, видишь ли, захотели! Тоже мне, Сократ нашелся! Да я вас самого так сокращу, что вовек будет не рассократиться…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Постойте, ну чего разорались?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. «Чего-чего»… Того! Вы вон лучше свою Любку увольняйте. Сидит себе этакая фифа расфуфыренная и плюет в потолок.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Во-первых, она не моя. Во-вторых, мне решать, кого увольнять, а не вам. И в-третьих, она член редколлегии.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Теперь это называется «член редколлегии»?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. А в-четвертых, Прасковья, мы тут одни, и я тебе с глазу на глаз вот что скажу: будешь трепать лишнее, чья там Любка и все такое, я из тебя дух вышибу, отбивную сделаю, в компот превращу, более того — в порошок сотру. Поняла, трещотка старая?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. А это еще кто кого вышибет. Вот мы вас как за аморалку прижучим…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. А мы тебя — за безделье и сплетни. Ты, Прасковья, еще не весь профком. И я тебя не боюсь, понятно?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Это профкома-то не боитесь? Да вы сами-то понимаете, что говорите? Если вам начальствовать не надоело, сидите и не рыпайтесь — вот мой последний сказ! (Уходит с гордо поднятой головой.)

Николай Никанорович яростно бушует за своим столом, швыряя какие-то папки и разрывая бумаги. Входит Ю р а.

Ю р а. Теперь вы освободились, так я вам про тот случай расскажу.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (взрываясь). Какой еще случай? Что ты все сияешь, как начищенный сапог?

Ю р а. А вот послушайте. Один спортсмен получил травму — шмякнулся головой… (Давится от смеха.)

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Погоди, Юра. Я тебе тоже сейчас кое-что расскажу и посмотрю, как ты будешь смеяться.

Ю р а. Нет, сначала я. Значит, один спортсмен шмякнулся головой… (Хохочет.) И вот, приходит он к врачу и говорит…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Юра, может, ты потом доскажешь?

Ю р а. Уже кончаю. И вот, значит, он говорит: «Доктор, я страдаю потерей памяти». Доктор спрашивает: «С какого времени?» А спортсмен отвечает: «Что «с какого времени»?» Умора! (Корчится от смеха.)

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (подумав). Так что с какого времени?

Ю р а (оторопев). Что «с какого времени»?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Я тебя спрашиваю — что было с какого времени?

Ю р а. Это ему память отшибло, понимаете?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Вот что, ты ко мне со своей памятью не суйся. У меня и без нее забот знаешь сколько? Поварешками расхлебывай — не расхлебаешь. Скажи лучше, ты намерен увольняться или нет?

Ю р а. Это как это?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Обыкновенно. Как все люди. Знаешь, как поется в песне: «Удар короток — и мяч вылетает из ворот».

Ю р а. Но как же я могу уволиться? Да меня и не отпустят. Ведь я капитан команды.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Все это мы знаем. Ты у нас гордость конторы, опытный мастер, рекордсмен, вожак, чемпион, лидер, более того — настоящий боец. Но, милый, скажи — при чем тут наш отдел?

Ю р а. Надо же мне где-то получать зарплату.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Получай себе на здоровье, разве жалко? Но только в другом месте.

Ю р а. Да мне-то все равно, где числиться…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. А если все равно, так и меняй кормушку. Ты не думай, я на тебя зла не держу, более того — я за тебя болею. На трибунах я громче всех кричу «давай-давай». Но теперь, Юра, давай-давай строчи заявленьице… Вот тебе перышко, листочек бумажечки…

Ю р а (начинает писать, но останавливается). Но почему все-таки я? Ведь мой портрет на Доске висит как лучший спортсмен. Я и обязательства разные брал…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Кончай ныть, Юра. Будь мужчиной, наберись смелости и пиши. Ты еще и получше нашей контору найдешь.

Ю р а. Ладно, уговорили. (Пишет заявление.) Что теперь?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (жадно хватает бумагу и накладывает резолюцию). «Не воз-ра-жа-ю». Порядок, Юра, ты золотой парень. Заходи, всегда будем рады. А теперь дуй в отдел кадров. И не горюй — за такого молодца любая фирма ухватится.

Ю р а. Да я и не горюю. (Направляется к выходу. Когда с заявлением в руках он проходит через отдел, все взоры устремляются на него.)

С т е п а н С е м е н о в и ч. Ну как, Юр?

Ю р а. Уломали. Взял огонь на себя.

Все вскакивают с мест и окружают Юру.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Не врешь?

Ю р а. Вот заявление.

Л ю б а. Ах, Юра, какой ты молодец! (Бросается к нему на шею и крепко целует.) Неужели тебе не страшно?

Ю р а. Нисколько. Только вот с тобой расставаться жалко. Целовать некому будет.

Л ю б а. Если дело только за этим, то мы всегда сможем договориться. Телефон мой знаешь?

Ю р а. Знаю.

М а р и я. А мой? Обожаю спортсменов.

С т е п а н С е м е н о в и ч (Юре). Мы тебе такую отвальную устроим — век будешь помнить.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Общественность тебя проводит.

Юра уходит. Ликующие сотрудники рассаживаются по местам и в упоении начинают чертить, считать и писать. Николай Никанорович у себя в «кабинете» звонит по телефону.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Миша? Ну как там в твоем отделе? Сократил кого-нибудь? Не получается? А у меня порядок… Добровольно… Я тебе вот что скажу: доброволец всегда найдется — надо только как следует поднажать… Ну пока. (Кончив разговор, Николай Никанорович, который за целый день ни разу не улыбнулся, вдруг разражается безудержным смехом.) Ха-ха-ха!.. Андрей!

С т е п а н С е м е н о в и ч (входя к шефу). Андрея нет.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Нет? Ну ладно, послушайте тогда вы. Такая история — со смеху умрете.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Чего?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Со смеху, говорю, умрете! К одному врачу приходит больной и говорит — между нами: «Доктор, я страдаю потерей памяти». Врач спрашивает… (Запнувшись.) Черт возьми, что же спрашивает врач? Склероз.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Чего?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Я говорю — склероз!

С т е п а н С е м е н о в и ч. У кого, у больного?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Нет!

С т е п а н С е м е н о в и ч. У врача?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (запутавшись). Нет, не у врача. У доктора.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Выходит, доктор был больной?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Нет, доктор был доктор. А больной был больной.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Понятно. (Усердно смеется.)

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Чего вы смеетесь?

С т е п а н С е м е н о в и ч. Чего?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Я говорю: чего вы смеетесь?

С т е п а н С е м е н о в и ч. Вы же сказали, что я должен умереть со смеху!

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Так я же еще не досказал!

Входит Ю р а.

Юра, что сказал врач?

Ю р а. Какой врач?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. К которому пришел больной.

Ю р а. А-а… Ха-ха-ха… Он спросил, с какого времени.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Правильно, вспомнил!

Ю р а. Николай Никанорович, я сейчас встретил в коридоре…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Постой. (Степану Семеновичу.) И вот, значит, доктор спрашивает: «С какого времени?» А больной отвечает: «Что «с какого времени»?»

С т е п а н С е м е н о в и ч. Чего?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Я говорю: с какого времени?

С т е п а н С е м е н о в и ч. Что «с какого времени»?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (Юре). Вот тупарь — никак юмор не доходит. Объясни ему.

Ю р а. Николай Никанорович, я в коридоре директора встретил.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Какого директора? Ах да. Ну, так что? Подписал он тебе заявление?

Остальные сотрудники собираются у входа в закуток.

Ю р а. Что было — вы не можете себе представить!

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ну?

Ю р а. Разорвал он мое заявление и говорит: ты с ума сошел? Хочешь бросить нас перед самой спартакиадой? (Умолкает.)

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ну?

Ю р а. В общем, сказал, что накинет двадцать рублей. Он решил, что я из-за зарплаты. Велел идти работать.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Как «работать»? Что ли, он забыл о сокращении?

Ю р а. Еще как помнит. Передай, говорит, начальнику, что если он никого не сократит, то я его самого… ну…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (набрасываясь на подчиненных). А вы чего уши развесили? Что ли, здесь филармония? Работать чужой дядя будет? Мне и дальше одному за всех тянуть? Я не лошадь, и у меня не четыре руки! (Юре.) И ты тоже. Велено работать, так работай!

С т е п а н С е м е н о в и ч (Юре). Можно, конечно, быть подонком, но не до такой же степени! Обещал уйти совсем, а удалился на две минуты.

Ю р а. Товарищи, вы что? Я не виноват. Ведь спартакиада же на носу!

Л ю б а. У тебя на носу прыщ, а не спартакиада.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Обычай бычий, а ум телячий.

М а р и я. Чем спортсмен, тем бессовестней.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. А ну прекратить!

Воцаряется тишина.

Слушайте меня. Лучше вам самим назвать фамилию, чтобы не упрекать меня потом в пристрастии. Даю вам час сроку. Не подберете добровольца, пеняйте на себя. Выгоню всех! Вы нам с Андреем только мешаете работать. Один час, понятно? Засекаю время.

Уходит. Наступает неловкое молчание.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Вот так-то лучше — самим. Я сразу сказала: эти дела должен решать коллектив. Местком, значит. (Садится за стол начальника.) Прошу, товарищи.

Все собираются вокруг Прасковьи Федоровны.

Если по справедливости, то уходить надо… Степан Семенычу. Голосуем. Кто за? Единогласно.

Сотрудники, проголосовав, быстро разбегаются по своим местам.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Постойте, почему же мне?

М а р и я. Сами знаете. Пора уже.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Если хотите знать, старикам всегда у нас почет.

Л ю б а. А молодым везде у нас дорога.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Какая тут будет дорога, когда на ней торчит вот такой старый пень?

С т е п а н С е м е н о в и ч. А ты, Прасковья, оказывается, порядочная…

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. А ты не выражайся, а то, если дело дошло до выражений, я еще и не так выражусь.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Иди ты знаешь куда?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Знаю. Меня муж-алкоголик все время туда посылал. Самому на пенсию давно пора, а ты еще тут голос подаешь.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Знаешь, Прасковья, какой-никакой, а я все-таки инженер. Не считая Андрея, я один кое-что тут понимаю. А ты годишься только кошек разводить.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Зато у меня больше всех нагрузок. А это главное, сами знаете. Один культсектор чего стоит.

М а р и я. Подумаешь, культсектор. У нас у всех нагрузки. Я, например, член комиссии по распределению детских подарков.

С т е п а н С е м е н о в и ч. А я член чего-то при Доме пионеров, только вот не помню чего. (Юре.) Чего?

Ю р а. Ничего.

С т е п а н С е м е н о в и ч. А мне показалось, что ты чего-то сказал.

Ю р а. Нет, ничего.

Л ю б а. А я дружинник.

Ю р а. А я в комиссии по обвешиванию.

М а р и я (Прасковье Федоровне). Так что вы про свой культсектор забудьте. Мы все охвачены. Главное — основную работу делать.

Л ю б а. Правильно.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. А по основной работе как раз на мне весь отдел и выезжает. Если б не я, у нас всегда бы план горел.

Л ю б а. Это почему же?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. А потому, что пока я три мешка картошки соберу, ты и с одним не управляешься. Небось маникюрчик повредить боишься.

Л ю б а. Нам всем одинаковый план дают: по два мешка.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. «Одинаковый»… Тебя начальник и в колхоз-то почти не посылает. Видать, для другой работы бережет. (Марии.) А ты все за ребенка своего прячешься.

Л ю б а. Зато я на базу часто езжу.

М а р и я. Я тоже. И на базе мы не меньше вашего стараемся.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а (Марии). Да уж известно, как ты стараешься, — всякий раз фрукты себе в сумку потихоньку суешь.

М а р и я. Подумаешь, возьму иногда пару апельсинов для ребенка. Все равно сгниют.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Ты, Мария, больно разговорчивая стала. Не ровен час, сама отсюда вылетишь.

М а р и я. Это я-то?

С т е п а н С е м е н о в и ч. А почему нет?

М а р и я. А потому, что я мать-одиночка.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Ха-ха! «Одиночка»! Да ты из нас всех самая замужняя!

Л ю б а. Действительно, Мария, ты же со своим Игорем уже сколько лет живешь.

М а р и я. Все с кем-то живут. И ты, по-моему, тоже.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Я ни с кем не живу.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Прими мои соболезнования.

Страсти постепенно накаляются.

Л ю б а. Тебе, Мария, увертки не помогут. Это просто непорядочно.

М а р и я. А жить с женатыми мужчинами порядочно?

Л ю б а. А где холостых взять? И вообще, мои личные дела вас не касаются.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Нет уж, дорогая, еще как касаются. Разве можно жить с кем работаешь?

Л ю б а. А с кем же тогда?

Ю р а. Девочки, не горячитесь.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. А ты помалкивай.

С т е п а н С е м е н о в и ч (Любе). Дорогая моя, любись хоть с папой римским, это твое дело. Беда в том, что ты в работе своей не смыслишь. Ты ведь храповик от шестеренки не отличишь.

Л ю б а. Сами вы храповик! И не стыдно вам за свой храп деньги получать? Да и кто у нас, по-вашему, смыслит?

М а р и я. Да, кто смыслит? Прасковья Федоровна, что ли?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Ты, Мария, не возникай. Тебя за одни опоздания турнуть можно.

М а р и я. Подумаешь, опоздаю иногда на пять минут. Зато остальное время я работаю, а не в парикмахерской сижу.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Работаешь, это верно, только куда?

М а р и я. Что значит «куда»?

Л ю б а. А это значит налево.

Входит А н д р е й и молча слушает.

М а р и я. Ты сама налево лифчиками торгуешь. Спекулянтка.

Л ю б а. Халтурщица.

Ю р а. Девочки…

Л ю б а. Сгинь!

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Правильно. Спекулянтка.

Л ю б а. А вы бы молчали. Сплетница.

А н д р е й (выступая вперед). Остановитесь!

Виноватое молчание.

Ну зачем же вы так?

Пауза.

Ю р а (обрадовавшись, что может наконец вставить слово). Девочки, послушайте, что я предлагаю. Чем устраивать базар, давайте лучше бросим жребий. Это будет честно, по-спортивному. Без крика, без шума, без скандалов… Мы у себя на соревнованиях всегда так определяем, чья очередь выиграть, а чья — проиграть.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Жребий? Это идея. Я согласен.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Я тоже. Тяните.

М а р и я. Что значит «тяните»? А вы?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. А я участвовать не буду. У меня особые права. Я член…

Л ю б а. …месткома. Слышали сто раз.

М а р и я. Я тоже тогда не буду.

А н д р е й. Не начинайте все сначала…

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Тебе легко советы давать: сам-то небось тянуть не станешь.

А н д р е й. Нет, почему же… Как все, так и я. На равных.

Все поражены.

Л ю б а. Ты?!

М а р и я. Тебя все равно не отпустят.

А н д р е й. Если жребий выпадет мне, то уйду. Честное слово.

Л ю б а. Ты, Андрей, странный парень.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Ну, раз уж Андрей согласен, то нам и подавно не след отказываться.

Ю р а (оживляясь). Мария, вытряхивай свою сумку. Люба, нарежь шесть одинаковых бумажек. На пяти пиши «остаться», на одной — «уйти».

Мария деловито и не спеша освобождает свою огромную хозяйственную сумку, вынимая оттуда колбасу, рыбу, батоны, молоко и прочее.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Только чтобы все было без обмана.

М а р и я. Пусть все друг за другом следят.

Ю р а. Уж насчет этого я предупреждаю по-хорошему: если кто от своего жребия станет увиливать, того переломлю пополам. Не посмотрю, мужчина это будет или женщина. Слово даю.

Берет сумку и бумажки.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Сначала проверим.

Все рассматривают бумажки. Под бдительным надзором присутствующих Юра складывает их в сумку.

Ю р а. Ну, кто первый?

Пауза.

Ладно, раз желающих нет… (Вытягивает бумажку.) «Остаться».

Со всевозможными ужимками все, кроме Андрея, лезут в сумку, достают и читают свои бумажки.

Л ю б а. «Остаться».

М а р и я. И мне! Ой, как я сейчас всех люблю! (Бросается Любе на шею.)

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Мне тоже «остаться».

С т е п а н С е м е н о в и ч. И я остаюсь.

Общее ликование.

Ю р а. А как же Андрей?

Молчание.

Л ю б а. Действительно, Андрей, как же мы без тебя?

А н д р е й. Да уж как-нибудь.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Ты не тушуйся. Мы все за тебя заступимся.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Верно. Протестовать будем.

М а р и я. Будем за тебя драться.

Андрей молча садится за свой стол и в дальнейших спорах участия не принимает.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Друзья! Знаете, что я подумал? Почему это мы должны страдать, а наш дорогой шеф снова выйдет сухим из воды?

М а р и я. Этого дундука давно гнать надо. А на его место — Андрея.

Ю р а. Правильно. Ник-Ник и так у нас только для мебели.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. А такой дуб только на мебель и годится.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Напишем все вместе в дирекцию заявление. Так, мол, и так, коллектив просит… Прасковья, бери ручку.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а (уклончиво). Лучше кто-нибудь другой. Я, когда без очков, с ошибками пишу.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Может, ты, Юра?

Ю р а (уклончиво). У меня почерк плохой… Может, вы сами?

С т е п а н С е м е н о в и ч. Вы что, боитесь, что ли?

М а р и я. Не боимся, но… Он же наши почерка знает. Давайте, я лучше на машинке.

Ю р а. Может, дверь пока на ключ прикрыть?

Юра запирает дверь.

М а р и я (садится за машинку и быстро строчит). «Директору… Заявление…» Что дальше-то?

Небольшая заминка.

Л ю б а. Зря вы это все затеваете. Ничего у вас не выйдет.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Почему?

Л ю б а. Потому что начальника себе выбирать никто не позволит. Всегда назначают не того, кого все хотят, а того, кого все не хотят.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Это верно.

Л ю б а. И потом, на что вы собираетесь жаловаться? Я так считаю, что Ник-Ник самый что ни на есть нормальный начальник.

М а р и я. Для тебя, конечно, нормальный.

Л ю б а. И для всех тоже. Все, что начальнику полагается, он делает: бумаги подписывает, график отпусков составляет, в колхоз распределяет… А как он премии выбивает? Разве Андрей так сможет?

Последний довод производит сильное впечатление.

Ю р а. Резонно.

Л ю б а. И наверху он ладит.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Этого у него не отнять.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. И в профкоме он свой человек.

М а р и я. И с работы отпускает.

Ю р а. А что ему, жалко, что ли?

С т е п а н С е м е н о в и ч. И сводки умеет так составлять — вроде как будто все и сделано.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. А как он заседает! Засмотришься…

С т е п а н С е м е н о в и ч. И против всех мероприятий у него всегда галочки.

Л ю б а. Опять же — зубы есть.

М а р и я. Да, зубы — это главное.

С т е п а н С е м е н о в и ч. С одной стороны — зубы, а с другой — хорошие отношения.

М а р и я. Да, пожалуй, Андрей не потянет.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Ты, Андрей, не обижайся, но, действительно, какой из тебя руководитель?

Юра снова отпирает дверь. Мария вынимает из машинки заявление, рвет его на куски и берет свою сумку, чтобы положить назад продукты.

М а р и я (достает из сумки последнюю бумажку). Ничего не понимаю. Глядите, что на бумажке Андрея написано.

Л ю б а. «Остаться».

Ю р а. Это как это? Всем «остаться»?

Л ю б а. Но я же писала на одной — «уйти»!

Ю р а. А ну-ка давайте сюда свои бумажки!

Все вручают Юре свои записки.

А где ваша, Прасковья Федоровна?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Вы что, во мне сомневаетесь?

С т е п а н С е м е н о в и ч. Ты давай не виляй.

М а р и я. Она вроде что-то в стол прятала.

Юра, несмотря на сопротивление Прасковьи Федоровны, достает из ее стола бумажку.

Л ю б а. А ну-ка, посмотрим… Ну конечно — «уйти».

С т е п а н С е м е н о в и ч. Прасковья, у тебя совесть есть?

Л ю б а. Андрей, ты остаешься — это решено. А вы, Прасковья Федоровна, пишите заявление. Коллектив свое слово сказал.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Никакое это не слово, и вовсе это не коллектив, и ничего он не сказал.

Ю р а. Прасковья Федоровна, это не по-спортивному. У нас за такие фигли-мигли из вас бы отбивную сделали.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. А ты, молокосос, иди целуйся со своей штангой или что там у тебя, а здесь помалкивай.

Ю р а. Вы вот это видели? (Тычет ей в лицо громадный кулак.) Я ведь слово дал. Я человек мирный, но не доводите меня до крайностей.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Давай-давай, Юра, мы поддержим.

Все, кроме Андрея, окружают Прасковью Федоровну.

Л ю б а. Вынесем ее стол в коридор — и делу конец.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Все равно не уйду!

Л ю б а. А мы заставим.

М а р и я. Выживем.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а (отступая). Вы люди или звери?

М а р и я. С вами и озвереть недолго.

Ю р а. Прасковья Федоровна! Не доводите меня до крайности!

Среди всеобщего гама входит Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Что такое?! Прекратить! Марш по местам!

Начальственный окрик сразу охлаждает страсти. Все разбредаются по местам. Николай Никанорович продолжает бушевать.

Я вас всех выгоню! Всех! Я все могу! Я ничего не потерплю! Я ни на что не посмотрю!

Напуганные сотрудники молчат.

Последний раз спрашиваю: уходит кто-нибудь или нет?

Ю р а (после паузы). Вот — Прасковья Федоровна.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Добровольно?

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Ну да, как бы не так.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ее нельзя. Я узнавал. Человек она заслуженный, активист, общественник, член, участник и все такое. Сами должны понимать. (Помолчав.) Значит, желающих нет?

Пауза.

(Зловеще.) Так-так. Что же, придется решать самому. Андрей, пройдем ко мне. Посоветуемся.

Андрей проходит в закуток начальника. Николай Никанорович следует за ним, но у входа оборачивается и вновь взрывается.

Почему никто не работает? Что ли, здесь санаторий? Всех разгоню!

Сотрудники опрометью бросаются к своим инструментам. Возобновляется яростная какофония арифмометра, машинки, счетов и дырокола. Обведя свой «ансамбль» грозным взглядом, шеф идет к себе и садится напротив Андрея.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Проклятый день! Я весь на грани, на пределе, на взводе, я загнан, забит, замучен, более того — задерган. И, думаешь, кто-нибудь скажет за это спасибо? Фига с маслом. Правильно говорят: чужого спасиба не жди, а своего не жалей. Разорвешься надвое, а люди скажут: почему не начетверо? (Срывается с места, выбегает к сотрудникам и нервно стучит кулаком по чьему-то столу.) Работать! Все работать!

Симфония приобретает бешеный ритм. Николай Никанорович возвращается к себе.

Да… Так на чем я остановился?

А н д р е й. «Почему не начетверо».

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Что «не начетверо»? Ах да… Ты небось думаешь, что раз я начальник, то все зависит от меня. Так это вовсе не так. Я, между нами, тень, пустое место, видимость, мираж, более того — призрак. И в других отделах то же самое. Вся наша контора — эта такая контора… (Опять вскакивает, бежит к подчиненным, стучит кулаком по столу и возвращается.) Н-да… Горизонт, я бы сказал, исключительно мрачен. Ты меня понимаешь?

А н д р е й. Понимаю.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Но ты, Андрей, не расстраивайся. Я еще попытаюсь тебя отстоять.

А н д р е й. Меня?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Тебя, родной, тебя. Обстановка, я бы сказал, исключительно неблагоприятная… Но мы им еще покажем! Я буду за тебя бороться. Тебя любят все, но я — больше всех. Ты мне веришь, Андрей?

А н д р е й. Верить-то я верю… Но я бы предпочел, чтобы вы боролись за кого-нибудь другого.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Андрей, голубчик, я бы тоже предпочел за другого, но за кого? Горизонт, я бы сказал, исключительно мрачен. Более того, твои шансы, между нами, близки к нулю.

А н д р е й. Почему?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. И ты еще спрашиваешь «почему»! Да по тыще причин! Взять хотя бы твой стаж. Ты ведь работаешь у нас недавно, а остальные лоботрясничают здесь давно. А это важно, понимаешь?

А н д р е й. Понимаю.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. А главная твоя беда, что… как бы тебе объяснить… На работе ты занимаешься работой, понимаешь?

А н д р е й. Понимаю.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Правда, ты у нас недавно, на собраниях еще не выступал, проявить себя не успел, заметить себя не дал и все такое прочее, но… ты меня понимаешь?

А н д р е й. Понимаю.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ты можешь сказать, что хоть кому-то надо и работать. Голубчик мой, я это вполне одобряю, разделяю и, более того, поддерживаю. Но, с другой стороны, согласись: кому надо, чтобы ты работал? Кому от этого жарко? Кому холодно? Ты меня понимаешь?

А н д р е й. Понимаю.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. У нас в отделе каждый — это кто-нибудь, а ты — никто. Ты просто работник, трудяга, инженер, понимаешь? А у нас, чтобы кем-то стать, надо обязательно быть еще кем-то.

А н д р е й. Я понимаю.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ну вот скажи: может, у тебя тридцать лет назад были какие-нибудь заслуги?

А н д р е й. Нет.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Может быть, ты, между нами, мать-одиночка?

А н д р е й. Нет.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Член редколлегии?

А н д р е й. Нет.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Член сборной?

А н д р е й. Нет.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Член профкома?

А н д р е й. Нет.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ну подумай сам, могу ли я тебе помочь! Если бы ты был членом хоть чего-нибудь…

А н д р е й. Я понимаю.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Но ты даже не член редколлегии.

А н д р е й. Я член научно-технического общества, член общества рационализаторов и изобретателей, член общества «Знание»…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Андрюша, голубчик, не говори глупостей. Скажи лучше: может, у тебя там (показывает наверх) есть рука?

А н д р е й. Нет.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ну вот, видишь, у тебя даже нет руки. Только голова, и не там, а здесь. Разве так можно?

А н д р е й. Нельзя.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Андрей, я хочу, но в этих обстоятельствах просто не могу за тебя бороться. Ты как хочешь — по сокращению или по собственному?

Андрей пожимает плечами.

Я советую по собственному. Оно все-таки как-то более… Чего ты все молчишь?

Андрей снова пожимает плечами.

Я знаю, ты хочешь сказать, что я мог бы выставить Любу.

А н д р е й. Да ничего я не хотел сказать.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Так она, если хочешь знать, в редколлегии.

А н д р е й. Я понимаю.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. А впрочем, зачем тебе врать? Ведь, между нами, все равно все знают, что между нами… Ты понимаешь?

А н д р е й. Понимаю.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Я знаю, ты хочешь сказать, что Люба не конфетка, что она меня презирает, более того — не очень любит. Но я ничего не могу сделать. Я пойман в капкан, я в мертвой петле, я у нее на крючке. Ведь ей всего за двадцать, а мне, между нами, уже за сорок. Ты меня понимаешь?

А н д р е й. Понимаю.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Более того, в любой момент она может стукнуть жене. Что тогда?

А н д р е й. Я понимаю.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ну что ты все заладил: «понимаю» да «понимаю». Я и так знаю, что ты меня понимаешь. Лучше скажи что-нибудь.

А н д р е й. Что?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Как что? Скажи, что я сволочь, подлец, сукин сын…

А н д р е й. Зачем?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Мне будет легче. Скажи, что будешь протестовать, писать, жаловаться…

А н д р е й. Зачем?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Правильно, незачем. Ты парень с головой, так жалей ее, не бейся ею об стенку. Мы живем в век стали и железобетона, с большой буквы этого слова.

А н д р е й (берет авторучку). С какого числа писать?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Заявление-то? Через две недели. Но ты не думай — я не подлец. А если даже и подлец, то я не виноват. Я тебе дам самую лучшую характеристику.

А н д р е й. Спасибо.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Ты ее сам на себя сочини — подпишу, не гляди.

А н д р е й. Спасибо. (Протягивает заявление.) Вот, с четырнадцатого.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (подписывая). Ну, родной, выручил ты меня. Прямо гора с плеч, кость из горла, камень с сердца. Если бы ты знал, как мне жалко с тобой расставаться… Ты до четырнадцатого числа числись, но можешь сюда больше не являться. Плюнь ты на них на всех, иди ищи работу. Ты не думай, я не подлец! Мы им еще покажем!

Андрей выходит из закутка шефа и направляется к своему столу. Канцелярская симфония обрывается. Все взгляды устремлены на Андрея. В полной тишине он складывает в портфель свои вещи и прощается с товарищами по работе. На столе у начальника звонит телефон. Николай Никанорович берет трубку и, произнося обычные «алло» и «да», долго слушает.

Так… Так… Понятно.

Кладет трубку и окликает Андрея, который уже пожал руку последнему сотруднику.

Андрей, погоди! Новая директива.

Пауза.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. С чего это вдруг?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (растерянно). Да вроде из-за моих предложений.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Каких таких предложений?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (еще растеряннее). Которые полностью приняты.

Ю р а. А разве вы что-нибудь предлагали?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Видимо, предлагал, потому что меня благодарят. За принципиальность, деловой подход, смелость, более того — за честность.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. Это вас-то?

С т е п а н С е м е н о в и ч. Вы ничего не напутали?

Николай Никанорович озадаченно пожимает плечами.

А н д р е й. Николай Никанорович, я думаю, речь идет о том докладе, что вы днем подписали. Помните? Который я в комиссию передал.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. И что ты в нем предложил?

А н д р е й. Много чего…

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч (сокрушенно). И я это подписал?

Андрей разводит руками.

Л ю б а. Вы скажете, наконец, что случилось?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Во-первых, сокращение пока отменяется.

Взрыв энтузиазма. Все вскакивают со своих мест.

Во-вторых…

Поначалу его никто не слушает.

С т е п а н С е м е н о в и ч. Что «во-вторых»?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Наш отдел должны реорганизовать, распустить, более того — прихлопнуть.

Общее оцепенение.

Л ю б а. А мы?

М а р и я. Да, а как же мы?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. А нами — между нами — займется комиссия.

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а. А как же наш коллектив?

М а р и я. Да, мы ведь так привыкли друг к дружке… И вообще.

Л ю б а. Постойте, а вы?

М а р и я. Да, а как же вы?

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. Я? Я… (Свирепо.) Чего вы на меня уставились? Что ли, тут театр? Марш работать!

П р а с к о в ь я Ф е д о р о в н а (показывая на часы). Какое тут работать, когда уже по домам пора.

Н и к о л а й Н и к а н о р о в и ч. А раз пора, так и нечего тут торчать! А ну, живо в гардероб! По домам! Чтобы через минуту тут никого не было! Вы что, оглохли? Вам говорят! Все! Конец!

Последние слова бушующего шефа адресованы уже не столько подчиненным, сколько зрительному залу. Он еще продолжает кипятиться, но занавес уже опускается, и мы так и не успеваем узнать, какая судьба уготована нашему симпатичнейшему Николаю Никаноровичу и всему его сплоченному коллективу.