Сквозное действие, или Как стать драматургом

Л я л я — балерина, 43 лет.

Р о с т и к — ее муж, 27 лет.

Г а л к а - м а л я р к а — 20 лет.

З ы б к и н — кавторанг, 47 лет.

А в т о р.

Действие происходит в Ленинграде летом, осенью и весной.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

На сцене — А в т о р.

А в т о р. Пять углов — это место моей последней квартиры в Ленинграде. Знаете, такой перекресток, где улицы образуют не четыре угла, а пять, не крест, а звезду. Огромный серый дом в стиле модерн врезался форштевнем в перекресток и образовал пятый угол. Вот в этом доме мне и предстояло жить. Я несколько лет ждал этого дня, но, получив смотровой ордер, почему-то затосковал. За многие годы я привык к Петроградской стороне и менять ее не хотел. Жизнь моя казалась уже сложившейся и не способной ломаться. Поэтому к дому у Пяти углов я шел с предубеждением, ясно сознавая, что мне там будет хуже. Пусть отдельно, пусть просторно, но хуже. Не знаю почему.

В конторе мне дали ключ. Я поднялся на четвертый этаж и вошел в квартиру. Одна дверь из прихожей вела в узкую кухоньку без окна, другая — в ванную. А за стеклянной дверью была большая комната, даже скорее зала, старой петербургской квартиры. Я толкнул дверь. Вечерело. Окна на Загородный впускали тусклый свет. Я огляделся и шагнул. И тотчас от окон кто-то шагнул ко мне. Я вздрогнул. В простенке между окнами стояла рама. Зеркало было расколото. Оставшиеся осколки под разными углами смотрели на меня. Вероятно, квартира была покинута поспешно. Надорванные обои обнажили газетную изнанку. На полу валялась детская игрушка. Какие-то бумаги, афиши, мелко разорванные фотографии. Жизнь, которая была в этой комнате, еще не умерла. Кто здесь жил? Что произошло в этих стенах? Почему опустел этот дом? Я перебирал брошенные листки, разглядывал газеты, обрывки фотографий, и чужая жизнь обволакивала меня все больше и больше.

Через неделю перевез вещи и принялся за уборку. Мусоропровода в доме не было. Ведро приходилось выносить во двор. Всякий раз, когда я с наполненным ведром выходил на площадку, дверь рядом открывалась и соседка с любопытством озирала меня. Однажды утром — звонок в дверь. Открываю — никого. Я вышел на площадку, посмотрел в пролет лестницы, потом наверх. Выше этажом было темно. И казалось, что оттуда кто-то смотрит. Я поднялся на несколько ступенек. Кто здесь? Сразу хлопнула дверь лифта, и кабина скользнула вниз. Мне казалось, что квартира продолжала жить какой-то своей, отдельной от меня жизнью.

Приходя домой, я включал свет и осматривал все углы.

Просторная комната в доме у Пяти углов. В простенке между окнами — старинное зеркало. Около него, сжавшись в комочек, сидит женщина.

А в т о р. Кто вы?

Л я л я. Я? Ляля. Не бойтесь, я только посижу и уйду.

А в т о р. Откуда вы взялись?

Л я л я. А у меня ключ.

А в т о р. Ничего не понимаю. Это моя комната.

Л я л я. Я знаю. Но я вам не помешаю. Я вот тут, в уголочке, на краешке. Только не гоните меня, пожалуйста. (Шепотом.) Я тут жила раньше, понимаете?

А в т о р. Где? Тут?

Л я л я. Вот в этой комнате. Я прожила тут целую жизнь. Сорок лет — это срок, правда? Его не выкинешь. Я не хотела приходить сюда. Я долго держалась, говорила себе: не нужно, не нужно… Но не выдержала.

А в т о р. Тогда на лестнице это были вы?

Л я л я. Может быть, не помню.

А в т о р. Хотите вернуть себе комнату?

Л я л я. Вы с ума сошли, я не могу видеть эти стены. Я хочу забыть все, что было, но не могу. Для меня тут — все… Даже эта игрушка… Понимаете? Нет? Господи! Почему я должна волочить это все одна? Почему никому нет дела до меня?

А в т о р. Послушайте, Лиля, или как вас там?

Л я л я. Ляля…

А в т о р. Я, может быть, тоже нуждаюсь в сочувствии, но я не лезу для этого в чужую квартиру и не плачусь кому попало. У вас своя жизнь, у меня своя. Не будем смешивать эти понятия. Все. До свидания. Мне надо работать.

Л я л я. Не ври, нет у тебя никакой работы. Что, я не вижу? От тебя несет бездельем. Чем ты тут занимаешься?

А в т о р. Пишу.

Л я л я. Зачем? Вот видишь, ты даже этого не знаешь. А хочешь, я расскажу тебе всю правду? Хочешь? Оставь ты свои глупости. Тебе все равно не выкинуть меня из головы. А мне так худо. Я должна быть кому-нибудь нужна. Кому угодно, все равно. Вот посмотри на меня и скажи: я могу быть кому-то нужна? Не торопись! Посмотри и скажи! Я тебе нужна? (Подходит к палке у зеркала, начинает разоблачаться.) Ну, не бойся меня! Выпрямись! Голову держи свободней, не напрягайся, думай только о движении. Начали! И — раз! (Начинает гнуться.) Все в сторону! Никаких сомнений! Улыбка, легкость, полетность. Подбородочек повыше! Смотреть поверх голов. И — раз! Они думают, нас так легко скрутить. Нет, милые, мы верчены-переверчены, нас так просто не возьмешь. Мы на этот тренаж жизнь ухлопали. И — раз!

Звонок в дверь.

(Кидает ногу в батман.) Бросили, кинули! Отбросили, откинули… (Останавливается.) Ненавижу! (Продолжает кидать ногу.) Батманы! Ба-леты! Ди-еты! Ненавижу! Хочу быть независимой и невесомой! Хочу летать! Ну, что уставился? Хочу летать! (Кидает батман.) Хочу летать!

Из передней входит Р о с т и к.

Р о с т и к. Ждала?

Л я л я. Ростик! Мне без тебя так худо-о! (Обнимает, тащит его по комнате.)

Р о с т и к. Ой, какая ты худая. Я отвык от тебя. Сумасшедшая баба! Откуда ты берешь силы?

Л я л я. Силы дает не пища, а тренаж.

Р о с т и к. Умно.

Л я л я. Тренаж ума в том числе. Скажи, я тебе нужна?

Р о с т и к. Ляля! Я ношу тебя на руках.

Л я л я. Меня всю жизнь носят на руках. Это моя работа.

Р о с т и к. Быть на высоте?

Л я л я. Просто не упасть. Скажи — нужна?

Р о с т и к. Нужна! Ты самая мудрая змея из всех, которых я знаю. А я тебе нужен?

Л я л я. Ты мне необходим.

Р о с т и к. Значит, я — дома?

Ляля оглядывается на Автора.

Л я л я. Можешь считать, что дома. Тебе действительно хорошо со мной?

Р о с т и к. Мне с тобой восхитительно.

Л я л я. А мне все кажется, что ты прикидываешься.

Р о с т и к. Я? Доказать?

Л я л я. Больно… Меня нельзя давить, я — достояние общества.

Р о с т и к. Я тебе покажу достояние. Ты мое достояние…

Л я л я. Я твое состояние… Я — твое движимое имущество. Береги меня… От огня.

Р о с т и к. Что произошло?

Л я л я. Ничего особенного. Леночка Филимонова потянула «ахилла». Ахиллесову пяту. Вот это сухожилие, знаешь?

Р о с т и к. Ну и что?

Л я л я. И не смогла танцевать «Баядерку».

Р о с т и к. А разве очередь не твоя?

Л я л я. Очередь моя, и я была в расписании, но накануне выяснилось, что «Баядерку» пожелал смотреть какой-то консул. С ним импресарио. Меня сняли и поставили нашу прекрасную Елену. Утром она переусердствовала на репетиции и потянула «ахилла».

Р о с т и к. И они стали просить тебя?

Л я л я. Если бы!.. Никаких просьб, никаких извинений. Они просто взяли и снова воткнули меня. Как выкинули, так и воткнули. Молча! Словно меня нет!

Р о с т и к. А ты?

Л я л я. А я и впрямь доказала, что меня нет. И на спектакль не пришла. Меня для них действительно нет, Ростик. Они забыли, как я им тащила репертуар. Все эти годы. Я умоляла распрячь меня хоть немного. Нет! Ляля — талант! Ляля выдюжит! Ляля двужильная! А теперь с Лялей можно не считаться? Шалишь!

Р о с т и к. А что будет завтра?

Л я л я. Не знаю. Я вышла из игры.

Р о с т и к. Об этом не может быть речи. Они же не гонят тебя на пенсию. Или могут?

Л я л я. Они, дружок, все могут.

Р о с т и к. Надо срочно звонить Исидору Павловичу.

Л я л я. Зачем?

Р о с т и к. Исидор Павлович сделает справку.

Л я л я. Мне не нужна никакая справка.

Р о с т и к. Ты больна, и все. (Набирает номер.) Проклятье! Мотаешься по маршрутам, спишь где попало, но хоть знаешь, что где-то у кого-то все ха-ре.

Л я л я. У меня не все ха-ре, Ростик.

Р о с т и к. Надо спасать положение.

Л я л я. Хватит меня спасать! Спасители… Я права! Никто не смеет меня унижать! Никто! Все, что я имею, я сделала своим трудом. И — раз, и — два! День за днем у станка. Без выходных, без праздников, без отпусков. Я не позволяла себе ничего, что мешало бы делу. Ты-то это должен знать. И у меня есть гордость, профессиональная гордость. Черт побери! (Плачет.) Ноги стерты. На прошлом спектакле кровь проступила сквозь туфли пятнами. Я даже испугалась. Я старая, Ростик. Я не знаю, что с этим делать. Не знаю. Я совсем растерялась. Конечно, теперь они мне ничего не простят. Они отыграются за все. Мне всю жизнь навязывали чужую волю, а я искала себя. Мне казалось, я могу летать. Мне и вправду так казалось. Сцена была мала для меня. Что-то там пело внутри, пело, рвалось наружу. Вот это внутри и было мной. А все остальное — так, не пришей кобыле хвост.

Р о с т и к. Я уже был в театре. Сразу с поезда. Думал, ты там.

Л я л я. Что ж ты молчишь?

Р о с т и к. Они тебя выкинут.

Л я л я. Наплевать. По крайней мере все будет сказано. Так ты все знал? Кто там станцевал вместо меня?

Р о с т и к. Какая-то новенькая, я не запомнил фамилии.

Л я л я. И что — успех?

Р о с т и к. Бешеный.

Л я л я. Бедная девочка.

Р о с т и к. Надо было раньше думать, Ляля. Сначала у тебя погорели гастроли в Рейкьявике.

Л я л я. Господи! Исландия — плешь Европы. Чего я там не видела?

Р о с т и к. Потом все надежды на юбилей.

Л я л я. Какой там юбилей?

Р о с т и к. Четверть века в балете. Тебе памятник могли поставить, на одной ноге. Ты имела право требовать у них все. Понимаешь — все. А ты даже квартиру нормальную не смогла сделать. Что ты имеешь за двадцать пять лет каторги — комнату с нишей?

Л я л я. Тебе негде развернуться?

Р о с т и к. Представь себе. Мне тоже нужен свой угол.

Л я л я. Тебе нужна я.

Р о с т и к. Ты. Но во главе угла. Где ключи от машины? Поеду в гараж. (Идет к двери.)

Л я л я. Ты мне ничего не скажешь?

Р о с т и к. Скажу. (Уходит.)

Резкий звук прорезает стену. Это сверло.

Л я л я (встает к станку. Стараясь перекричать шум). Батман фондю! Вперед, в сторону, назад, крестом! И — раз!

Визжит дрель. Ляля не выдерживает, подходит к зеркалу, бьет по нему ногой. Зеркало падает. Звонок. Ляля сидит, не шевелясь. Снова звонок. Ляля идет открывать. Появляется З ы б к и н. Он тих и вежлив.

З ы б к и н. Простите за вторжение. Зыбкин.

Л я л я. Кто? Я не поняла.

З ы б к и н. Кавторанг Зыбкин.

Л я л я. Это ваша фамилия?

З ы б к и н. Так точно.

Пауза. Оба оценивают друг друга. Зыбкин смущен шерстяными гамашами Ляли.

Л я л я. Я все-таки плохо уяснила ваше наименование.

З ы б к и н. Михаил Васильевич Зыбкин, нахожусь в звании капитана второго ранга.

Л я л я. А почему вы не в форме?

З ы б к и н. В отпуске. Вот фуражка…

Л я л я. Ах, вот как… очень интересно.

Пауза.

З ы б к и н. Не знаю, с чего начать…

Л я л я. Вы хотите, чтобы я подсказала? Начните с начала…

З ы б к и н. Да, это было бы правильней. Хотя я, с вашего разрешения, начал бы с конца. Несколько дней назад я случайно проходил у Пяти углов — там, где театральная касса, знаете? И увидел в витрине вашу фотографию. Внизу фамилия. Я хорошо помню эту фамилию. Такая балерина уже была в Ленинграде.

Л я л я. Моя мама.

З ы б к и н. Да, знаменитая балерина. Ее имя гремело еще до войны. Я справился у кассирши, а она вдруг и выдай, что вы — ее дочь и здесь обитаете, в этом же доме. Я никогда бы не рискнул, но после вчерашнего спектакля просто не выдержал. А-а, думаю, да гори они огнем! И пошел. Вы знаете, я не специалист и в театре бываю редко. Крайне редко. Честно говоря, не до театра, знаете ли. Да и там, где я служил, театр — гость не частый. Больше кино. Но вчера, когда я вошел в этот зал, этот настрой, эти скрипки — чудесно, честное слово. Я никогда бы не рискнул, но кассирша сказала, что она вас часто видит, что вы так и живете здесь, у Пяти углов. Я и зашел. Наобум, знаете ли. Я, наверно, путано объясняю…

Они помолчали.

Я вижу, вам трудно. Может, начнем с начала?

Л я л я. Нет, спасибо, не надо. Что вы хотите?

З ы б к и н. Я, наверно, выгляжу глупо. Но я друг Чуваева, вот и все.

Л я л я. Видите ли… Простите, мне очень трудно запомнить ваше звание…

З ы б к и н. Капитан второго ранга.

Л я л я. Да-да. Мне вообще трудно говорить с вами. Кроме того, я не знаю никакого Чуваева. Потом, мне сейчас как-то все равно, извините. У меня несчастье: старинное зеркало, серебряная амальгама. Всю блокаду провисело — и вдруг! Какая-то полоса. Живешь-живешь, а потом: бац! бац! бац! Одно за другим. Как налет, знаете? И никуда не спрячешься. А человек ведь не готов к несчастью… В принципе не готов. Всегда остается надежда, что тебя минует. Жуткое заблуждение. Это мамино зеркало. Она простояла у него всю жизнь, потом я… Больше стоять некому. (Пауза.) Надо бы все это вынести, но у меня не хватает сил. Это все детство, понимаете? Настоящая позолота, настоящее серебро… Боже! Куда ушли настоящие вещи? (Поднимает осколок.) Какое тяжелое стекло. Тоже работа не из легких, а? Все видеть, все отражать и молчать. А вы что молчите? Обиделись, что я не знаю вашего Чуваева? Ну, не знаю. А почему я должна его знать?

З ы б к и н. Я думал, вас это обрадует. Иначе бы не рискнул. Неужели вы ничего не помните? Мы были у вас на елке. Ваша мама попросила свою костюмершу, чтобы она привела мальчиков из Нахимовского, потому что с вашей стороны были одни девочки, а мы были в форме… Шли каникулы, мы болтались по училищу, глотничали во дворе. Ребята разъехались по домам, а у нас дома не было. И вдруг эта елка! Чуваевская мама берет нас на увольнение. Домой, вечером. Это было несказанным каким-то везением. Мы надраили пуговицы и поехали на трамвае.

Л я л я. В белых перчатках.

З ы б к и н. Помните? Мороз был жуткий, но к мундиру полагались белые перчатки, а нам их только что выдали.

Л я л я. Я помню, когда мы вошли, я подумала: почему у всех мальчиков забинтованы руки?

З ы б к и н. И этот вечер в этой комнате, этот домашний мир, и ваша мама — как… богиня над вами. А у нас ни у кого не было мам. Только у Чуваева. И мы смотрели на нее, смотрели… Это она? (Смотрит на фотографию.)

Л я л я. Да. Она тогда готовила «Рождение света», монобалет. После его провала она уже не танцевала. Никогда.

З ы б к и н. Почему? (Пауза.) Простите.

Л я л я. Одуванчик. Стриженая круглая голова, как одуванчик. Я и не знала, что он Чуваев. И еще лилипутики в мундирчиках. Это были вы?

З ы б к и н. Мы все были из четвертого взвода, самая мелкота. И я танцевал с вами падепатинер. Это единственный танец, который я выучил на всю жизнь. Я и сейчас его помню — два скользящих, два простых… А все остальное танцевал Чуваев. (Пауза.) Мамы уже нет?

Л я л я. Мамы давно нет.

З ы б к и н. А вчера, когда я смотрел на сцену… я подумал, что Чуваев прав.

Л я л я. Не интригуйте меня вашим Чуваевым. Я его совсем не помню.

З ы б к и н. Он помнил вас очень долго.

Л я л я. Как мило. И что же потом? Он женился?

З ы б к и н. Нет, он умер.

Л я л я. Да положите вы вашу фуражку! Что вы носитесь с ней как с писаной торбой? Ну и что дальше? Зачем вы мне все это рассказываете?

З ы б к и н. Просто сегодня такой день. А у меня никого нет в Ленинграде. Я недавно здесь объявился…

Л я л я. Какой день?

З ы б к и н. Двадцать второе июня.

Пауза.

Л я л я. Смешно. Минуту назад я хотела вас выгнать. А теперь я не хочу, чтобы это прервалось.

З ы б к и н. Что?

Л я л я. Вот это все. То, что вы стоите, такой вот неопределившийся, и эта дурацкая фуражка в руках. И то, что я не знаю, кто вы и зачем.

З ы б к и н. Я рад.

Л я л я. Вы мой человек. Не двигайтесь. Я боюсь, что все это разрушится. Стойте и молчите. Ну что?

З ы б к и н. Я буду долго жить.

Л я л я. Поздравляю.

З ы б к и н. Я загадал: если я вас найду, я буду долго жить.

Л я л я. Говорите, только что-нибудь незначащее.

З ы б к и н. Миша стоит у окна.

Л я л я. Хорошо.

З ы б к и н. Он смотрит на вас.

Л я л я. Слишком определенно, попроще.

З ы б к и н. Миша держит фуражку.

Л я л я. Очень хорошо.

З ы б к и н. Миша стоит у окна, держит фуражку и смотрит на вас.

Л я л я. Какой он смелый, этот Миша. Чем он занимается?

З ы б к и н. Стоит у окна и держит фуражку.

Л я л я. Нет-нет, чем он занимается, когда он не смотрит на меня?

З ы б к и н. Он попусту тратит время.

Л я л я. Удивительно, я с вами спокойна. У меня сейчас такой заворот, а я спокойна. Сварю кофе. (Уходит.)

Зыбкин поднимает раму от зеркала, приставляет ее к окну. В окне появляется Г а л к а в комбинезоне и защитной каске.

Г а л к а. Дяденька! Что это у вас тут грохнуло?

З ы б к и н. Зеркало.

Г а л к а. Ребята извиняются, говорят, больше не будут.

З ы б к и н. Больше нечего.

Г а л к а. Они боятся, что с них высчитают за битье. Это правда?

З ы б к и н. Да нет, тут хозяйка добрая. Я думаю, не станет высчитывать. Просто обидно — старинное зеркало с серебряной амальгамой. Ему бы в музее висеть.

Г а л к а. Тогда резон. А вы тоже тут живете?

З ы б к и н. Нет, не живу.

Г а л к а. А что же отвечаете?

З ы б к и н. А я всегда в ответе. Привык.

Г а л к а. А я и за себя отвечать не могу. Не дано. Все всегда наоборот выходит. Такое зеркало грохнули. Беда будет.

З ы б к и н. Почему ты так думаешь?

Г а л к а. Тут и думать нечего, знаю. Может, дадите осколочек?

З ы б к и н (протягивает). Зачем?

Г а л к а. Делать нечего. Хоть зайчиков попускаем. День-то какой!.. Сегодня же двадцать второе. Ребята говорят, это самый длинный день в году. (Исчезает за окном.)

Зыбкин осколком ловит солнечный свет и пускает зайчиков по стене до дверей. Входит Р о с т и к.

Р о с т и к (прикрываясь от лучей). Вы кто?

З ы б к и н. Я гость.

Р о с т и к. То, что вы не хозяин, я догадываюсь.

З ы б к и н. Зыбкин Михаил Васильевич.

Р о с т и к. Ростислав… Геннадиевич, если угодно.

З ы б к и н. Очень приятно.

Р о с т и к. Весьма польщен. И зачем вы тут?

З ы б к и н. Я друг Чуваева, и все.

Входит Л я л я с кофейником.

Л я л я. Ах, это ты…

Р о с т и к. Ах, это я! Как все изящно. Я с утра печалюсь о кофе, а меня не поят.

Л я л я. Возьми чашку.

З ы б к и н. Мне пора.

Р о с т и к. Ну что вы, останьтесь.

З ы б к и н. Спасибо. Мне действительно некогда.

Р о с т и к. Дорогая, наш гость нас оставляет. Даже не допил кофе. Этакая широкая натура.

З ы б к и н. Честь имею.

Р о с т и к. Покажите.

З ы б к и н. Что?

Р о с т и к. Вашу честь. Покажите, коли вы ее имеете при себе. Зачем повторять бессмыслицу? Ты пригласила человека в театр, дорогая?

З ы б к и н. Спасибо. Я вчера имел радость видеть вашу супругу в «Баядерке».

Р о с т и к. Что он сказал?

З ы б к и н. Оставьте ваш нелепый тон.

Р о с т и к. Большей нелепицы, чем вы, я не скажу. Вы смотрели ее вчера с корзинкой? Удалось ли балансе на пальцах? В прошлый раз у нее выступила кровь.

Л я л я. Прекрати!

Р о с т и к. Так-так. И вы заявились выразить ей свое восхищение? (Хохочет.) И она промолчала! Она слушала ваши излияния и молчала? Вот где талант! Вот где истина!

Л я л я. Какая властная снисходительность. Тебе к лицу быть сильным.

Р о с т и к. Я долго этому учился.

Л я л я. Неужели?

Р о с т и к. Ровно четыре года.

Л я л я (Зыбкину). Когда я увидела его тогда, на гастролях, у выхода, я не думала, что это так затянется.

Р о с т и к. Но я тебе понравился.

Л я л я. С ходу! (Зыбкину.) Он не был красив, он был обворожителен. Ого! Я помню, как это сказалось: ого! Может быть, даже вслух. Совсем неплохой город. Потом оказалось, что город просто прекрасен. Но потом…

Р о с т и к. Когда я позвонил тебе зимой?

Л я л я. Он выплыл из какой-то мглы.

Р о с т и к. Я ее боялся. Сошел с поезда, залез в телефонную будку и минут двадцать собирался. Стекла не было, меня заметало снегом. Я стоял и мерз. Потом набрал номер. Она ответила: «Я попробую сделать гостиницу».

Л я л я. И он еще что-то промямлил про деньги.

Р о с т и к. Я ей сказал, что все мои деньги только что провалились.

З ы б к и н. Куда провалились?

Р о с т и к. Как куда? В автомат. Вот только тогда она решилась: до Пяти углов можно дойти и пешком.

Л я л я. И ты пришел.

Р о с т и к. И я пришел. И тебе и мне — хо-ро-шо!

Л я л я. А теперь убирайся отсюда! Я не хочу тебя ни видеть, ни знать.

Р о с т и к. Два слова, всего два слова.

Л я л я. Вы видели — я вытащила его черт знает из чего!.. Я дала ему свое имя!

Р о с т и к. Голос королевы! У меня голоса нет. Даже имени. Я не человек, я функция. Подай-принеси.

Л я л я. Он официант.

Р о с т и к. Это моя профессия. Официант с неоконченным высшим. Но у официанта тоже есть свой час. (Набирает номер.) Когда он приносит счет. Я вас огорчу, сэр, но хочу, чтоб вы знали, с кем имеете дело. Вас обманули, ее не было вчера в театре. (В трубку.) Виктор Александрович? Это Ростислав. Она не приедет. А вот так! Не желает. Увольняйте на здоровье. Она готова.

Л я л я. Дай трубку.

Р о с т и к. Поздно. Пошли гудки.

А в т о р. Почему я стал думать о Ляле? И вообще о балетной доле? Потому что Ляля для меня — это театр. А театр — это что-то необъяснимое. Это труд, у которого какие-то странные, непостижимые законы, противоестественные с точки зрения обычной человеческой логики. Когда врач говорит актеру: «Успокойтесь, не переживайте», — значит, он ничего не понимает, потому что именно переживание чужой боли и есть то, к чему стремится актер. Потому что беспокойство и есть смысл того, с чем идут на сцену. Беречь себя в театре нельзя. Трата должна быть полной, предельной, на износ.

Л я л я. А что потом? Когда к человеку приходит старость? Вернее, когда он сознает в себе это. Даже не старость — балерина уходит на пенсию в тридцать восемь лет. Единицы перешагивают этот барьер. Детей нет. Потому что дети у балерины — это конец профессии. Семьи нет. Как жить дальше? Зачем? Одинокая женщина — это самое страшное, что есть на земле.

Там же, спустя несколько дней. С улицы появляются Л я л я и Р о с т и к — веселые, возбужденные.

Л я л я. Нет.

Р о с т и к. Да.

Л я л я. Нет-нет.

Р о с т и к. Да-да.

Л я л я. Никогда.

Р о с т и к. Да, и обязательно.

Л я л я. Узурпатор.

Р о с т и к. Репетиция в три. Еще есть время.

Л я л я. Ты с ума сошел. Зачем мы все это делаем?

Р о с т и к. Ты жалеешь?

Л я л я. Нет.

Р о с т и к. Гурген прав. В твоем положении это лучший выход.

Л я л я. В нашем положении. Или ты считаешь, что мы сейчас поставили точку?

Р о с т и к. За кого ты меня принимаешь?

Л я л я. А почему бы и нет? Почему бы не воспользоваться такой поразительной ситуацией? Но я тебе еще нужна.

Р о с т и к. Я отнял у тебя права, теперь ты свободна.

Л я л я. Я даже слишком свободна. Ты не находишь? Ну, обними меня.

Р о с т и к (целует Лялю). Я тебе нужен?

Л я л я. Нужен.

Р о с т и к. Как кто?

Л я л я. Как муж.

Р о с т и к (хохочет). С ума сойти! Ну кто, глядя на нас, скажет, что нас только что развели?

Л я л я. Мне кажется, нас только поженили.

Р о с т и к. Смотрю на тебя и думаю: вот чужая баба.

Л я л я. Тебя это радует?

Р о с т и к. Меня это бодрит. (Смеется.) Бедный судья, он так ждал сенсации. Но ты была на высоте. «Он изменял вам?» — «Нет». — «Пил?» — «Нет». — «Бил?» — «Что?» — «Я спрашиваю: занимался ли он в отношении вас рукоприкладством?» — «Он? В отношении меня? Нет». Ну, думаю, все. Еще один положительный фактор, и я погиб. А потом…

Л я л я. Потом ты сказал это.

Р о с т и к. А что мне было делать? Надо было как-то сгущать краски. Я и подумал: про возраст неудобно, а про детей можно.

Л я л я. Ты и вправду меня винишь?

Р о с т и к. Я тебя умоляю! Ну, иди ко мне.

Л я л я. Какой ты красивый.

Р о с т и к. Неправда.

Л я л я. Мне наплевать, какой ты для других. Для меня ты красив. Божественно красив. Ты мой. Вот все это мое. Глаза, губы, все. Невероятное мое. Как я тебя ненавижу, если бы ты знал. Я бы могла убить тебя. Правда, правда…

Р о с т и к. За что?

Л я л я. Не знаю. Но что могла бы — точно. (Открывает шкаф, переодевается.) Я стала рыхлеть, ты замечаешь? Несколько дней вела себя как люди. Обедала, ужинала, даже утром позволяла себе что-то сожрать. И все, я разбита, мышцы вялые, ноги тяжелые. Это Танечка, ее дебют, волна успеха. Для меня это был гонг. Я поняла, что проиграла. (Подходит к станку.) Я могла бы еще потянуть. Еще что-то сделать. Но себя я бы уже не перепрыгнула. И ее тоже. Ведь жизнь — она, знаешь, как танец. Ее нельзя танцевать долго. Я жила разумно, но не умно. Ум жизни знаешь в чем? В неумении жить. Просто хотела сказать, что ты оказался прав, что оборвал все это сразу, одним махом. Разматывать бинт было бы больнее.

Р о с т и к. Теперь ты будешь слушаться меня.

Л я л я. Теперь я буду слушаться тебя и твоего Гургена, который свалился на меня как ворон.

Р о с т и к. Он сделал для тебя все.

Л я л я. Он сделал это для себя. И для тебя в том числе. Думаешь, не обманет?

Р о с т и к. Можешь считать, что ключ уже в твоем кармане.

Л я л я. Ключ в твоем кармане. Ты словно переродился. Должность, комната. Не женат, да еще с машиной… Ты завидный жених, Ростик.

Р о с т и к. Выходи за меня.

Л я л я. А возьмешь?

Р о с т и к. Надо подумать.

Л я л я. Я тебя брала — не думала.

Р о с т и к. Необдуманные браки знаешь к чему приводят?

Л я л я. Теперь знаю. Потянули ножку, девочки! Батман тандю. Гнемся назад, вбок, растянулись назад. И — раз! Эти мышцы загрузили. И — два! Не нравится мне все это. Я никогда не шла на такие дела.

Р о с т и к. На какие дела?

Л я л я. На такой вот туманообман.

Р о с т и к. Кого ты обманула? Кого?

Л я л я. Себя.

Звонок. Ростик идет открывать. Появляется З ы б к и н. Он еще тише и сдержанней, чем в прошлый раз.

З ы б к и н. Я не помешал? Я совершенно случайно… Ехал мимо, а водитель объявляет: «Пять углов». И я почему-то сошел. Безотчетно, знаете ли. А троллейбус ушел. И потом я понял, что, вероятно, так нужно. И решился зайти. Есть, знаете ли, минуты жизни, которые нельзя пропустить. Пропустишь — и тебя уведет куда-то в сторону от самого себя. А назад вернуться очень трудно бывает… Я, может, некстати?

Р о с т и к. В точку. У Ольги Павловны урок, она должна заниматься.

Л я л я. Нет-нет, заходите, я рада.

З ы б к и н. Вы ушли из театра, Ольга Павловна? Гляжу, портрет из витрины убрали.

Л я л я. Ушла.

З ы б к и н. Что же будет?

Л я л я. Меня пригласили в балет-ревю. Такая эстрадная группа. Им нужна солистка.

З ы б к и н. Так сразу?

Л я л я. Да, повезло. Ростик встретил их директора у бензоколонки. А тот уже знал о моей неявке. Они все всегда знают в первую очередь, эти директора. Он предложил, и мы согласились. Я как-то устала в последнее время. Хочется поменять ритм. Это полезно. Что же вы стоите? Садитесь.

Зыбкин молча смотрит на Лялю. Та оглядывается на Ростика.

Вот и все наши новости. Ростика он тоже берет администратором. Вот так, растем на глазах.

Пауза. Зыбкин молчит, глядя на нее.

Комнату ему обещали. Он же у меня прописан, своей площади у него не было. Такой случай, трудно отказаться, мы и подумали… Вы меня не слышите?

З ы б к и н. Ольга Павловна, я вас очень прошу… Пойдемте отсюда куда-нибудь. (Пауза.) Я никуда вас не зову. Но сейчас у нас с вами такое время — один неверный поворот, и все летит. И уже не поправишь. Можно не успеть. Надо увидеть то, что осталось впереди. Надо увидеть… (Пауза.) Я понимаю, вы замужем.

Р о с т и к. Наконец-то.

З ы б к и н. Но, по правде говоря, какой он вам муж. Надо менять жизнь. Круто. Иначе конец. Силы уходят, легкость уходит, молодость ушла. Искать уже поздно, надо находить.

Л я л я. Что я могу найти?

З ы б к и н. Себя. Новую, другую.

Р о с т и к. А меня тут нет?

З ы б к и н. Я говорю об этом так прямо, потому что понимаю вас как никто. Я тоже ухожу в отставку.

Л я л я. Сколько вам лет?

З ы б к и н. Сорок семь. Но надо жить дальше. Еще дальше, понимаете? Предела нет…

Л я л я. Как умер Чуваев?

З ы б к и н. Отказало сердце, была клиническая смерть. Почти три минуты. Его вернули оттуда. Он мне сказал: последнее, что я видел в жизни, была она. Потом он пошел на повторную операцию и уже не вернулся. Я обещал ему найти вас.

Л я л я. Как вас зовут?

З ы б к и н. Михаил Васильевич Зыбкин.

Пауза. Она смотрит на него.

Л я л я. Неужели это возможно?

З ы б к и н. Все возможно.

Л я л я. Я старею.

З ы б к и н. И прекрасно. Вы подошли к главному в жизни — к осмыслению.

Л я л я. Что мне делать?

З ы б к и н. Делиться.

Л я л я. Своим прошлым?

З ы б к и н. И будущим.

Л я л я. А здравый смысл?

З ы б к и н. Бог с ним, со здравым смыслом.

Р о с т и к. Ляля, я муж или не муж?

Л я л я. Не знаю. Ничего не знаю. Мы в разводе, Михаил Васильевич. Я вольна делать что хочу.

Р о с т и к. Ты сошла с ума! Это фиктивный развод, кавторанг! Фиктивный! Гурген сказал: ты можешь получить комнату как одинокий. И я стал одиноким. Получаю комнату, все объединяем назад — и все дела.

Л я л я (Зыбкину). Вы где живете?

З ы б к и н. В общежитии академии. На Морской. У меня тоже комната.

Л я л я. Была не была. (Собирает что-то в сумку.)

Р о с т и к. Ляля, а ревю? Гурген тебя убьет!

Л я л я. Меня нельзя убить, мальчик. Меня уже нет.

Пауза.

З ы б к и н. Я возьму раму?

Л я л я. Возьми.

Зыбкин надевает раму по-военному на плечо.

Нет-нет! Куда же я пойду из своего дома? Я не могу отсюда уйти. Зачем же это я пойду с вами? Зачем? Вы здравый человек, скажите мне… Зачем? Какой-то дурацкий сон. Я оступилась и падаю и никак не могу упасть. Я хочу упасть. (Резко.) Ну что вы столпились? Идите куда-нибудь, мне надо работать. Я старая больная женщина, мне надо работать, иначе я сдохну. (Подходит к Зыбкину.) Идите, прием окончен.

Зыбкин снимает раму, молча уходит. Ляля выкидывает из сумки вещи.

Р о с т и к. Ляля!..

Л я л я. Все ха-ре…

Пауза.

Р о с т и к. Гурген сказал, что косковые туфли можно не брать. Бери с каблучком.

Л я л я. Он что, будет просматривать меня?

Р о с т и к. Просто хочет с тобой познакомиться.

Л я л я. Если он вздумает мне диктовать, я повернусь и уйду. У меня есть для них одна идея. Если они пойдут на это, — я готова на все. Нет, я все-таки возьму коски. (Берет бальные туфли.) Значит, ты не винишь меня?

Р о с т и к. За что?

Л я л я. Что я пуста. Включи музыку.

Ростик включает магнитофон.

У меня ко всем вам материнское чувство, это ужасно.

В окно заглядывает Г а л к а.

Г а л к а. Люди, у вас водички нельзя набрать?

Р о с т и к. Берите.

Галка с ведром перелезает в комнату.

Г а л к а. У всех окна закрыты, а у вас настежь. Не работаете, что ли?

Р о с т и к. Долго вам еще возиться?

Г а л к а. Мы не возимся, мы план даем. Старую краску сняли. Проштукатурили как следует. И новой покроем. Это пескоструйщицы отстают, а мы ничего. Не наслежу? (Уходит в кухню.)

Л я л я. Понравилась девочка?

Р о с т и к. Прекрати.

Л я л я. Надо идти. (Садится.) Надо идти.

Р о с т и к. Я тебя отвезу.

Л я л я. Нет, я одна. Это уже мое дело, Ростик.

Появляется Г а л к а.

Вы откуда?

Г а л к а. Трест «Фасадремстрой».

Л я л я. Нет, родом откуда?

Г а л к а. Из Пермской области. Чусовая, слышали?

Л я л я. Я там жила.

Г а л к а. Давно?

Л я л я. Наше училище в Пермь эвакуировали. И мы там учились. После войны уже. А летом всех вывозили на Чусовую. Мы лазали по скалам, высоко-высоко. Как мы не срывались? Цепкие были, как ящерки.

Г а л к а. Теперь плотину построили. Река поднялась. Все скалы под воду ушли. Туристы забираются, а не высоко выходит. Одни верхи торчат. Ничего музыка. Про что он?

Л я л я. Про нас. (Вслушивается в слова.)

Т е м н о т а.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

А в т о р. Я полон ощущений забытых, возникающих передо мной в беспорядке. Волны желаний, памятных запахов, звуков — от шума дождя до скрипа половицы и от стука крышки графина об изразцовую плитку от голландской печки с синими разводами, заменяющую подставку на обеденном столе, выкупленном вместе с четырьмя стульями у выехавшей хозяйки такой чужой комнаты на серой Петроградской стороне. Я слышу, как стукнула входная дверь, как идут по коридору к моей комнате, как открывают ее.

Они осаждают меня, мои ощущения, и уже требуют своей формы, своего имени, выражения себя. Я во власти прошлых и нынешних связей. И мне понятно прошлое, не бывшее моим, а лишь осязаемое мной, никогда не прожитое, но возможное состояние, когда я уверенно знаю, что было бы именно так, если бы все немного сдвинулось по оси. Прошло время, и я привык к этим людям в моей комнате у Пяти углов.

Комната у Пяти углов. Г а л к а держит в руках пустую раму от зеркала. Перед ней Р о с т и к.

Г а л к а. Ты меня не слушаешь.

Р о с т и к. Слушаю.

Г а л к а. Ну, что я сейчас сказала?

Р о с т и к. Не помню.

Г а л к а. Я сказала: какой ты красивый.

Р о с т и к. Брось.

Г а л к а. Даже носки в тон галстуку. У нас никто так не одевается. Ребята больше волосами моду соблюдают. Дешевле выходит.

Р о с т и к. А это что?

Г а л к а. Торт «Сказка».

Р о с т и к. Зачем?

Г а л к а. Девчонки подсказали. Ты, говорят, торт купи. Тут все в гости с тортами ходят. Я и взяла. Нравится платьице?

Р о с т и к. Где брала?

Г а л к а. Да ты что? Таких нет. Я сама шила. Из трех маек. Ты по-английски хорошо знаешь?

Р о с т и к. Это по-французски.

Г а л к а. То-то я прочесть не могла. А что тут?

Р о с т и к. Позисьон де пье — позиции ног.

Г а л к а. Зачем?

Р о с т и к. Ле боне позисьон — выворотные, ле фоссе позисьон — обратные. Балетные майки, тренировочные. Когда они репетируют — в спину друг другу смотрят, так и запоминают.

Г а л к а. Ой, правильно девчонки говорят: не надевай, когда не знаешь что. А я боялась — может, тут наших ругают. Балерина она?

Р о с т и к. Балерина.

Г а л к а. Я так сразу догадалась, что она тебе не мать. Вы совсем разные. Она тебе тетка?

Р о с т и к. Тетка.

Г а л к а. А чего ты ее боишься?

Р о с т и к. Я ее не боюсь.

Г а л к а. А чего ты меня боишься?

Р о с т и к. Я тебя не боюсь.

Г а л к а. А я тебе нравлюсь?

Р о с т и к. Вполне.

Г а л к а (польщенно). Вот она я! Сама собой! Кто есть, то и есть.

Р о с т и к. А кто ты есть?

Г а л к а. Галка-малярка. «Фасадремстрой».

Р о с т и к. Насчет фасадов вы мастера.

Г а л к а. С оценкой «отлично». А тетка у тебя добрая, мне моряк сказал.

Р о с т и к. Какой моряк?

Г а л к а. А когда ребята зеркало грохнули, я на разведку пошла. А моряк говорит: она денег не возьмет, она добрая. Он ей кто — муж?

Р о с т и к. Нет.

Г а л к а. Вот и я сразу подумала: не может быть, чтоб муж.

Р о с т и к. Глазастая.

Г а л к а. Глаза для девушки — все.

Р о с т и к. Неужели?

Г а л к а. А ты думал? Это наше стратегическое оружие. Подводочку вывела, тенькой прошлась, реснички насандалила — и в бой! Хорошо подведенный глаз и тебя не подведет. Мы ж по Невскому с девчатами шеренгой идем. Молча. Только глазами режем: зык-зык! Как в атаке. В психической.

Р о с т и к. Ладно. Закрой глазки.

Г а л к а. Страшно?

Р о с т и к. Ты зачем пришла?

Г а л к а. Сам просил.

Р о с т и к. Я сказал: приходи как-нибудь.

Г а л к а. Я и пришла.

Р о с т и к. На следующий день.

Г а л к а. А чего тянуть? Забудешь еще.

Р о с т и к. Тебя забудешь.

Г а л к а. Руки! Кому говорят?

Р о с т и к. Очумела? Кто тебя тронул?

Г а л к а. Никто. Значит, раз я малярка, меня и обнять нельзя? Давай сюда руки, не замараю.

Ростик обнимает ее.

Так ведь лучше? Потанцуй со мной. Танцы люблю. Прямо не могу. На меня очень музыка действует — я себя такой чувствую, все нипочем.

Ростик включает магнитофон.

А что, у тебя, кроме тетки, никого нет?

Р о с т и к. Никого.

Г а л к а. А у меня отец есть. Правда. Настоящий отец, только одинокий. Он у меня за Леной живет. Мы с ним переписываемся. А ты что смурной? Танцевать не хочешь?

Р о с т и к. Не хочу.

Г а л к а. Чего ж танцуешь?

Р о с т и к. А что с тобой делать?

Г а л к а. Тебе видней.

Р о с т и к. Шла бы ты отсюда. (Выключает магнитофон.) Хватит, погуляла.

Г а л к а. Чего ты выступаешь?

Р о с т и к. Ничего. Приперлась, понимаешь, торт приволокла… Кому это надо?

Г а л к а. Тетки боишься?

Р о с т и к. Да какая это тетка? Жена она мне, понимаешь? Жена!

Г а л к а. Эта старуха? Ей ведь лет сорок, не меньше. Она тебя усыновила?

Р о с т и к. Я ее уматерил.

Г а л к а. Зачем ты на ней женился?

Р о с т и к. Захотел и женился.

Г а л к а. А зачем позвал? Познакомить с ней? Ты что думаешь, раз я маляр, так мной можно вертеть, как валиком?

Р о с т и к. Я тебя умоляю.

Г а л к а. Говорит — приходи. А сам женат.

Р о с т и к. Я не женат.

Г а л к а. Быстро. А кто ж она тебе?

Р о с т и к. Мы в разводе.

Г а л к а. И вместе живете?

Р о с т и к. Временно. Получу комнату — и конец.

Г а л к а. Скоро получишь?

Р о с т и к. Скоро. Понадобится ремонт, придешь помогать.

Г а л к а. А эта ей останется?

Р о с т и к. Эта — ей.

Г а л к а. Зря я пришла.

Р о с т и к. Конечно, зря.

Г а л к а. И за тортом зря стояла. Я вообще больше не приду.

Р о с т и к. Как знаешь.

Г а л к а. Музыка у тебя хорошая. Включи на прощанье.

Р о с т и к. Нет.

Г а л к а. Так с девушкой не поступают. Зовут, вкручивают, выступают, а потом — вон. Девушка доверие теряет, у нее травма может случиться душевная — рубец на всю жизнь.

Р о с т и к. Заживет твой рубец, зарубцуется.

Г а л к а. Вот возьму и не пойду. Выкручивайся как знаешь.

Р о с т и к. Тогда я тебя выкину.

Г а л к а. Не выкинешь, я орать буду. Да ладно, уйду, не бойся. А может, я торт заберу, раз у нас не состоялось?

Р о с т и к. Бери.

Г а л к а. «Сказка»… (Идет к окну.)

Р о с т и к. Куда ты?

Г а л к а. Поищу другое окно. Где нас уважают. (Исчезает за окном.)

Мягкий свет заливает комнату. Где-то вдали гремит марш. Ростик влезает на подоконник, спрыгивает на леса. Хлопает входная дверь, с сумками и пакетами появляется Л я л я.

Л я л я. Эй, люди! Принимайте меня! Ты где? (Уходит на кухню.)

Р о с т и к подтягивается на раме, впрыгивает в комнату. Входит Л я л я, включает свет.

Откуда ты?

Р о с т и к. С лесов.

Л я л я. Что ты там делал?

Р о с т и к. Смотрел в небо.

Л я л я. Что-то я хотела тебе рассказать, что-то важное. И все куда-то вылетело из башки. Чудный вечер. Прозрачный, ясный… Белый вечер. Раз есть белая ночь — значит, должен быть белый вечер. Я шла через мост пешком. На Неве корабли, тени четкие, стройные, и на желтой заре — фонари. Да, вспомнила: я же с Петровского острова. Угадай, с кем я встречалась? С тетей Татой.

Р о с т и к. С какой тетей Татой?

Л я л я. С тетей Татой, с единственной маминой подругой. Я же тебе рассказывала. Я потеряла ее давным-давно, сразу же после смерти мамы. А вчера, когда я показывалась твоему милашке Гургену… Но это особый разговор… В зале сидела одна старушка, бывшая балерина, древняя-древняя, даже я ее не помню, представляешь? И она мне сказала, что тетя Тата жива. И живет в Доме ветеранов сцены на Петровском острове. Там у нее все условия: уход, врачи — просто рай. Я и помчалась. И представляешь, меня встречает тетя Тата, маленькая, толстая, с тяжелыми ногами… Господи, неужели и я превращусь в такую же? И вручает мне это. Ты можешь себе представить? (Показывает тетрадь.) Здесь запись хореографии маминого балета. «Рождение света», записанное маминой рукой. Это ее завещание. Если бы ты знал, сколько она вынесла. Наше поколение — баловни века. Вы вообще — цветы жизни. У вас есть все, нет только одного, того, что было у них, — судьбы. Я сделаю этот балет, клянусь тебе. Я должна это сделать. У меня просто нет другого выхода.

Р о с т и к. Тут звонил Гурген.

Л я л я. Он же обещал в понедельник.

Р о с т и к. Не вытерпел.

Л я л я. Проняло, значит? А ты знаешь, вчера действительно что-то произошло. Когда я нашла на сцене коробку с канифолью, вернее, услышала этот запах смолы, я успокоилась, как в театре. Все куда-то ушло. Остались только я и музыка. Мне стало легко и свободно. Ты знаешь, если они дадут мне делать то, что я захочу, мне кажется, я смогу там работать.

Р о с т и к. Он тебя не берет.

Л я л я. Что ты сказал?

Р о с т и к. Он тебя не берет.

Л я л я. Не кричи, я слышу. Как это не берет? Что ты мелешь? Что я, девчонка? Я солистка балета, у меня есть звание, в конце концов! Это что, его частная лавочка — берет, не берет? Это не входит в его компетенцию. Он даже не художественный руководитель. Он — директор. Его дело — подписать приказ и вывесить его на доске.

Р о с т и к. Так вот, он не будет ничего подписывать и ничего вывешивать.

Л я л я. В чем он там разбирается?

Р о с т и к. Во всем. У него масса претензий, и, ты знаешь, в чем-то он прав.

Л я л я. Ах, вот как ты заговорил! Ну, поучите меня танцевать. Может, мне взять его репетитором?

Р о с т и к. Он сказал, что ты великолепная классичка, но это не то. Он искал просто хорошую балерину.

Л я л я. Но не до такой степени? Ему нужна девочка с развернутым бедром?

Р о с т и к. Нет, ему нужна балерина, но, как бы тебе сказать, попроще, что ли. То, что ты делаешь, — слишком сложно. Там другая специфика.

Л я л я. А если другая, то вычеркни со своей афиши слово «балет». И распишись в собственной бездарности. А этот бонтон перед показом: «Мы переживаем период расцвета, поиски новой выразительности, приглашение ведущих мастеров!..» Какой у него номер?

Р о с т и к. Не звони ему.

Л я л я. Мне официально при всех дают по морде, а я не могу ответить?

Р о с т и к. Ляля, деточка, ну подумай здраво… Может быть, тебе действительно поискать что-нибудь другое?

Л я л я. Как это мне? А тебе?

Р о с т и к. Я не творческий работник… У меня противоречий нет. То есть, конечно, есть, но не касающиеся моих отношений с ним.

Л я л я. Как это не касающиеся? Твою жену оскорбляют публично, а тебя это не касается? Весь город знает, что я поступаю примой в балет-ревю, и вдруг я проваливаюсь. Хорошенькое дело! Дай телефон. Надо расплеваться.

Р о с т и к. Нет, Ляля. Я остаюсь.

Л я л я. Не ерунди. Как ты можешь остаться, если я ухожу? Нет, мальчик, здесь решаю я.

Р о с т и к. Все, Лялечка, конец! Хватит! Вот они где у меня — все твои прихоти, приказы, попреки! Ты меня стерла, но не до конца. Теперь я выбираю, что мне делать, кого слушать, как быть. Я тебе больше не мальчик. Я устал от тебя, Ляля. Я хотел жить с тобой по-человечески. Честное слово, искренне хотел… Не вышло.

Л я л я. Ты предал меня. За собачью конуру!

Р о с т и к. Не надо, Ляля. Ни жалости у меня не осталось, ни боли. Я для тебя пуст.

Л я л я. Как ты жалок. Твое «я»… Как ты жалок. Когда тебе светило, ты гнал свою лошадку и ждал награды, но лошадка споткнулась… Брось ее, Ростик! Оставь ее, старую, в канаве, пусть знает, как спотыкаться, кляча… Оттащи ее за хвост! Как больно… Я уже забыла, что это такое. Ты отомстил мне, гордись.

Р о с т и к. Жуткое зрелище. Униженная женщина — жуткое зрелище.

Л я л я. Посмотри, Ростик. Это закаляет нервы. Не бойся… Не бойся, сейчас это все пройдет. Все кончится, все будет хорошо. А что, собственно, случилось? Все и так хорошо. Все просто замечательно. Кроме одной мелочи. Я все-таки люблю тебя.

На подоконник с лесов впрыгивает Г а л к а. В руках у нее все та же круглая коробка торта.

Это еще что за пташка?

Г а л к а. Я сюда приглашена. Он позвал меня. Ваш бывший муж.

Р о с т и к. Иди отсюда. Она просто так… Купила торт, какая-то бессмыслица.

Г а л к а. Почему это «так»? Он позвал меня.

Р о с т и к. Да не позвал, сказал — заходи, ты и приперлась. Все не так…

Г а л к а. Так, так, он меня позвал.

Р о с т и к. Убирайся отсюда!

Г а л к а. Сначала зовут, а потом — вон. Так некультурно.

Л я л я. Что ты меня держишь? Я не останусь здесь ни минуты.

Р о с т и к. Но это не так, не из-за нее. Я сам, понимаешь? Это я порываю с тобой.

Л я л я. Не прикасайся ко мне. Я соберу вещи.

Р о с т и к. Никуда ты не пойдешь!

Л я л я. Я не останусь с тобой! Смешно! И с ней тоже! Никогда! Какая я дура!

Р о с т и к. Я никуда тебя не пущу.

Л я л я. Я уйду.

Р о с т и к. Это я ухожу от тебя! Поняла? Я, а не ты. Это моя сумка.

Л я л я. Оставь меня. Какая я дура!

Р о с т и к. Я говорю, это моя сумка. Я положу свои вещи.

Л я л я. Не кидай на пол, это мое белье!

Р о с т и к. Ты не уйдешь! Уйду я!

Л я л я (вне себя). Ты порвал чулки! Мерзавец, ты порвал мои чулки! (Размахивая чулками, кидается на Ростика.)

Галка срывает крышку с торта и с размаху надевает ее Ляле на голову.

Г а л к а. Ведьма!

Ляля, не снимая коробки, покачиваясь, кружит по комнате все быстрее, быстрее, споткнувшись обо что-то, падает.

Т е м н о т а.

А в т о р. Я не запоминаю снов. Я только знаю, что все мои сны забиты дорогой. Я еду, отстаю от поезда, пересаживаюсь, догоняю, опаздываю, вскакиваю на ходу, и снова еду, и снова отстаю.

И еще мне снится моя комната на Петроградской. Интересно, что снится теперь человеку, который живет там вместо меня?

Но то, что происходило с Лялей и остальными, было не во сне. Они сами возникали передо мной и жили своей жизнью. Сначала в комнате у Пяти углов, потом везде, где мне приходилось бывать. Так возникла Морская улица.

И грянул марш! На другом конце города, где-то на Каменном острове, в комнате общежития на Морской, сидит Л я л я. Вбегает З ы б к и н.

З ы б к и н (кричит). А дневальный говорит: к вам жена приехала. Я так испугался. Не может быть, думаю, чтобы сюда. А это вы. Вот уж праздник, так праздник! Она у меня в Североморске, знаете ли… Вы извините мой беспорядок, вообще я человек тщательный, но сегодня наш день, и такая кутерьма с утра. Парад, потом прием… Вот я сейчас из кают-компании и несколько весел. Весел — не то слово, но как-то хорошо, знаете ли… Неужели это вы? Я все в себя не приду. Испугался вдруг… Думаю, мало ли что с девочками… А это вы. Вы не голодны? Я вообще живу на два дома. Здесь и на корабле. На берегу мой сервис отличен, по правде говоря, от корабельного.

Л я л я. Выключите музыку.

З ы б к и н. А я думаю: почему мы кричим?

Тишина.

Как вы меня нашли?

Л я л я. Нашла, это уже неважно. (Пытается улыбнуться.) Я сейчас уйду. Вам идет форма.

З ы б к и н. Правда? А я себя чувствую как-то неудобно. Это парадная тужурка. Хожу как артист, знаете ли…

Л я л я. А это кортик?

З ы б к и н. Так точно.

Л я л я. Можно посмотреть?

З ы б к и н. Честно говоря, не положено.

Л я л я. Вы никогда его не вынимаете?

З ы б к и н. Иногда приходится. Для смазки.

Л я л я. Романтично. Я хочу посмотреть.

З ы б к и н. Смотрите.

Она подошла к Зыбкину. Они стоят рядом.

Л я л я. Не вытягивается.

З ы б к и н. Там кнопка.

Л я л я (вынимает лезвие.) Им можно убить человека?

З ы б к и н. Думаю, да.

Л я л я. Спасибо. (Вкладывает кортик в ножны.) Я, пожалуй, пойду.

З ы б к и н. Что случилось, Ольга Павловна?

Л я л я. Ничего. Теперь уже ничего.

З ы б к и н. Вы ушли от мужа?

Л я л я. Я от волка ушла, от медведя ушла… Возраст расплаты. Какая-то петелька оборвалась, и все рассыпалось. Все. Не заставляйте меня говорить. Значит, у вас две дочери?

З ы б к и н. Да, девочки. Совсем как у Вершинина в «Трех сестрах», помните?

Л я л я. Сестер помню, а дочерей нет. У меня не было детей, Миша, не было и не будет. (Пауза.) Зачем вы звали меня? Куда? Странный человек. Ну, я пришла. Что дальше? Кто ваша жена?

З ы б к и н. Женщина.

Л я л я. Это немало.

З ы б к и н. Для меня даже слишком много.

Л я л я. Расскажите мне лучше про кортик. Давно он у вас?

З ы б к и н. С окончания училища. Их вручают с лейтенантскими погонами.

Л я л я. Сколько же у вас было звездочек?

З ы б к и н. Две.

Л я л я. А теперь сколько?

З ы б к и н. Тоже две.

Л я л я. Не много же вы преуспели. (Трогает погон.) А почему он колется? И в глазах рябит. Вам не кажется, что золота многовато? А вот черные линеечки на месте. Всего две звездочки. А на том сколько? Тоже две, надо же. Значит, всего четыре? И у каждой по пяти углов. Это сколько же всего углов? Голова кругом… (Приноравливается обнять. Не получается.) Миша… Меняю комнату с нишей на комнату с Мишей.

З ы б к и н. Не гладьте мне уши, я не слышу ни слова.

Л я л я. А ничего не надо слушать. Это я думаю. (Отстраняется от него.) О чем вы говорили?

З ы б к и н (смущен). Кортик. Вы просили показать кортик.

Л я л я. Разве? Может быть.

З ы б к и н. Вот номер. Вот рукоятка слоновой кости. Хотя я думаю, что это пластик. Но все равно он прекрасен. Правда? Сама соразмерность и осмысленность.

Л я л я. И все для того, чтобы убивать.

З ы б к и н. Ну, боевого применения он не имеет. Хотя для защиты, может быть.

Л я л я. Тогда при чем тут красота? Я не верю в изящество оружия. Это противоестественно.

З ы б к и н. Вы помните нашу встречу двадцать второго июня?

Л я л я. Помню.

З ы б к и н. Я всегда отмечаю этот день. Про себя отмечаю. Я, знаете ли, верю в оружие.

Л я л я. А я уже ни во что не верю.

З ы б к и н. Ну, хорошо. Что мы будем пить? Я человек непьющий, вернее, мало пьющий, но сегодня… Я ведь ухожу с корабля, Ольга Павловна. Назначают преподавать. Начальству видней. Спасибо, не комиссовали. Я ведь человек нездоровый, знаете ли. Четверть века легко никому не даются. А особенно в нашем с вами деле, где на полную катушку…

Л я л я. За вас решили, и вы подчинились?

З ы б к и н. Так точно.

Л я л я. Приказу?

З ы б к и н. Приказу, флоту, Родине, высшему смыслу, если хотите. Не иронизируйте. Вы же стремитесь к тому же, что и я.

Л я л я. К чему же?

З ы б к и н. К счастью.

Л я л я. Я не знаю, что это такое.

З ы б к и н. Это стремление к большему. К бесконечно большему. Когда не видишь ничего иного, не слышишь ничего иного, не знаешь ничего иного! Лишь бесконечно большее есть счастье. Это единственный смысл жизни — познание счастья. Давайте-ка за это выпьем. Вовсе не значит, что счастье обязательно сбудется. Просто пусть знает, что мы о нем помним.

Звякнули рюмки.

Л я л я. Я сломалась. У меня не осталось надежды. Все повалилось. Одно на одно. А мне нужна надежда. Мне нужен стержень, который не даст мне упасть. Его выбили из меня. Вы хотите начать все снова, а у меня уже нет сил.

З ы б к и н. Вы знаете, Ольга Павловна, в моей жизни встречалось всякое. Я много повидал, много страшного в том числе. Так уж получилось, что моя специальность связана с бедой. Аварийная ситуация — это моя работа. Сигнал тревоги — мой будильник. Я занимаюсь борьбой за живучесть. Что бы там ни случилось, какая бы беда ни свалилась, экипаж должен бороться за живучесть. Иначе гибель. Тут много аспектов — технических, психологических. Надо быть готовым ко всему. И этому надо учиться. У нас недавно была тревога, учебная. Дали вводную: вышел из строя двигатель, надо срочно вводить резерв. Подлодка на большой глубине. А тут новая вводная: пожар. Объемное горение — это когда горит не только воздух, но и металл, знаете ли. И вот задача — гасить, но уже не всплыть. Или всплывать, но выгорев дотла. Хотите правду? Я не знаю никакого Чуваева. Нет, елка была, и нас действительно привела костюмерша, мать воспитанника с какой-то похожей фамилией. Но Чуваева, как такового, не было.

Л я л я. Шуточки. А кто же умер?

З ы б к и н. Я. Это уже другая история. Да, я лежал в реанимации, я действительно побывал… там… две минуты сорок секунд. И моей последней мыслью были именно вы. Не мать, которой я почти не помнил. Не жена, не дочки, а почему-то вы, всплывшая откуда-то из глубины четко и окончательно. Вот так проживешь жизнь, начиненную черт знает чем, и в конце поймешь, что ты был счастлив один раз в жизни: в детстве, в чужой квартире, ведя девочку от рояля к окну. Вы не отходили от меня все эти минуты и держали за руку. Когда жизнь вернулась ко мне, я понял, кто меня спас. Я должен был вас увидеть. Я должен был сделать это, кем бы вы ни оказались на самом деле. Я ходил вокруг Пяти углов кругами, вспоминал, сопоставлял, отыскивал. Круги сжимались, превращались в цель. Я спешил.

Л я л я. Зачем?

З ы б к и н. Мне скоро обратно. Сроки прошли. Предстоит повторная операция.

Л я л я. Когда?

З ы б к и н. Где-то зимой.

Т е м н о т а.

А в т о р.

В Лялиной комнате у Пяти углов звонит телефон. Никто не подходит. Р о с т и к опускает трубку в комнате на Гаванской, полученной им в старом фонде Васильевского острова. А на Петроградской стороне, в общежитии на набережной, Л я л я и З ы б к и н сидят по углам и читают каждый свое.

Теперь мы видим все три комнаты одновременно. Пустую у Пяти углов и две жилых в разных концах города. К Ростику с рулоном обоев входит Г а л к а.

Г а л к а. Темнеть стало раньше.

Л я л я. Ты что-то сказал?

З ы б к и н. Ничего.

Г а л к а. Иду с работы и думаю: скоро зима.

Л я л я (с тетрадкой). Переход к адажио. Я буду двигаться. Не возражаешь?

З ы б к и н. Двигайся.

Л я л я. У мамы написано — это два пласта. Два состояния. Две разработки, но тема их — одна.

Г а л к а. Девчонки говорят, я меняться начала. Скажи, начала?

Р о с т и к. Ничего не видно.

Г а л к а. Это тебе не видно. Теперь уже все, теперь уж не попляшешь.

Л я л я. Поворот тур-шене. Я тебя не задела?

З ы б к и н. Нет.

Л я л я. Мышцу свело. А дальше — вот что. «Цель — это лишь переход из состояния внутри в состояние вовне». Это как понимать? А куда же из состояния вовне?

З ы б к и н. Наверно, обратно внутрь. Это взаимообразный процесс. Он бесконечен.

Г а л к а. У меня от этой краски силикатной стала голова болеть. Сегодня смешиваю, а саму аж выворачивает. Или это от разбавителя? Девчонки говорят, так и должно быть. Полсрока как-никак.

Р о с т и к. И зря я ремонт затеял. На зиму глядя.

Г а л к а. Ничего не зря. Куда же мы людей позовем? Управлюсь, не бойся.

Р о с т и к. Я в поездку еду.

Г а л к а. Поезжай. От тебя и так толку нет. Рубашку возьми. Наверное, высохла.

Р о с т и к. Это большая поездка. Одной рубашки не хватит.

Г а л к а. Завтра выстираю.

Р о с т и к. Мне бы лучше сегодня.

Г а л к а. Сам стирай, я устала. Места никак не найду. Ни на работе, ни тут. Хоть бы шевелиться начал. Девчонки говорят, тогда проще. Тогда у него своя жизнь пойдет. А так он мою высасывает, кровопийца.

Л я л я. Жете энтрелизе. Движение, возносящее вверх. (Прыгает.) Нас трудно понять. Нашу живучесть. Откуда в нас это возносящее вверх движение? Это жете энтрелизе? (Вытягивается.) Проклятое тело, кустарная мастерская. А мышцы бастуют, ни черта не хотят делать. Мне нужен станок и работа по пять часов.

З ы б к и н. Ты можешь заниматься у себя.

Л я л я. Не могу. Ехала мимо Пяти углов, смотрела на окна. Жуть, как будто там еще та жизнь. И я там, и он. Здесь тоже я, но другая. Никак к ней не привыкну.

Г а л к а. Отец сегодня приснился. Как он там? Морозы, верно, ударили. Я после седьмого класса на каникулы к нему ездила. Конец августа, мне домой уезжать, а ночью мороз. Вышла утром, а у коня на спине ледяная корка. Мы его сеном оттирать, а он на ногах не стоит. Так и помер.

Л я л я. Всю жизнь мечтала о живом танце, а так и осталась искалеченной классичкой. В училище долбили, что нога должна быть как столбик, крепкая щиколотка, обрубленные пальцы. Единая вертикаль от носка до затылка. Это называлось «держать апломб». Ухватить позвоночник вот здесь, в пояснице, и держаться прямо, что бы ни случилось. А я блокадный ребенок, и никакого апломба. Потом пришел апломб и тоже ушел. Куда это все уходит?

З ы б к и н. Надо отдыхать. Сегодня возвращаюсь из Кронштадта, стою на пирсе, чую в воздухе осенний настой. Я и пошел напрямик в Ораниенбаумский парк. Пусто, запущено, земля замерзшая, ветер. Вечностью пахнет.

Г а л к а. Обдирай.

Л я л я. Я устаю от природы. Изгиб каждого дерева чувствую мышцами. Это мучительно.

Г а л к а. Что застыл? Обдирай, говорю. (Подходит к Ростику.) Или обними. Я тебе наскучила?

Р о с т и к. Просто приучаю тебя к сдержанности. Уезжать скоро.

Г а л к а. Сдержанность. Придумаешь тоже. И так радости мало, по крохам собираем. Чего сдерживать-то?

Р о с т и к. Может, не обдирать, на старые клеить? Всегда так делали.

Г а л к а. Ну да, еще вспучит. Давай как велят.

Р о с т и к. Р-раз! (Надрывает обои.) Ого, сколько слоев! Это же сколько народу тут клеилось?

З ы б к и н. Мы мало проникли друг в друга.

Л я л я. Не надо, Зыбкин. Если мы проникнем больше, мы будем дальше. Поверь.

З ы б к и н. Поразительная вещь — чувства. Почему именно эта, а не другая? Эти бесовские глаза откуда-то из глубины, и этот птичий профиль? Почему у всех балерин птичий профиль?

Г а л к а. Ты не любишь меня.

Р о с т и к. Люблю.

З ы б к и н. Человек один без другого бессмыслен. Он должен чувствовать, познавать другого, проникать в его оболочку. Любовь делает его двукратным.

Л я л я. Все ха-ре. Хватить мудрить.

З ы б к и н. Кто-то сказал: трудно обуздать три вещи: океан, дураков и женщин. Честно говоря, океан тут ни при чем. С океаном дело сдвинулось.

Л я л я. Ни черта вы не знаете про женщин.

З ы б к и н. Но про дураков знаем.

Л я л я. Это вам ближе.

Р о с т и к. Старая газета, с ятями.

Г а л к а. Обдирай, нечего глазеть.

Р о с т и к. Я ведь надолго еду, Галина, не знаю, как быть. «Мещанин Лазарь Шохов лучом увеличительного стекла пробивает монету». А говорят, лазер не мы открыли!

Г а л к а. На сколько?

Р о с т и к. Надолго. Месяца на три. (Опять читает.) «В «Невском фарсе» ежедневно «Фру-Фру» и большой дивертисмент».

З ы б к и н. Зачем ты заводишь себя?

Л я л я. А нас хлебом не корми — дай посамоистязаться.

Г а л к а. На три?

Р о с т и к. Может, больше. Весь восточный куст. Так я думаю: может, повременить пока с этим, с ремонтом. Вот вернусь, и тогда…

Г а л к а. Я знала! Я знала, что так и будет. Я знала. Еще девчонки говорили, что не может быть, чтоб так хорошо, так не бывает. Решил рвать?

Р о с т и к. Галя, я тебя умоляю! Кончай эти номера.

Г а л к а. Нет, Славик, ты у меня не вырвешься. Ты теперь завяз.

Р о с т и к. Я просто говорю, что Гурген позвонил и мне придется ехать в поездку.

Г а л к а. Гурген-пурген. Ты мне эти дела брось! Теперь уже поздно. Все сроки прошли, назад не повернуть. Завтра подаем заявление.

Р о с т и к. Я улетаю сегодня в ночь. Уже билет взят.

Л я л я (читает тетрадку). Тема тревоги. Как передать тему тревоги? Сегодня счет идет только на шедевры. Все остальное не в счет.

З ы б к и н. Работай, и все получится. Рулевые-горизонтальщики, чтобы удержать лодку на глубине, тренируются по десять часов.

Л я л я. Как ты мне надоел, рулевой-горизонтальщик.

Г а л к а. Так вот, Славик. Когда ты вернешься, ты здесь не застанешь никого. Ни меня, ни его.

Р о с т и к. Я не поеду.

Г а л к а. Поедешь.

Р о с т и к. Я скажу ему, что жена в положении.

Г а л к а. Я тебе не жена.

Р о с т и к. Ну, не вышло! Бывает же так, что не выходит. Ничего страшного, живут люди. Каждый как может. Что будет нужно — я всегда, сама понимаешь.

Г а л к а. Уйди, мне сейчас худо станет. Видеть тебя не могу. (Кричит.) Уйди!

Л я л я. Я не хочу в эту зиму. Я не хочу. Я ее ненавижу.

З ы б к и н. Где ключ? Куда ты все время прячешь ключ?

Л я л я. Мне не нравится, что ты запираешься.

З ы б к и н. Я хочу, чтоб мы были одни.

Л я л я. Мы никогда не будем одни. Как холодно.

З ы б к и н. Когда я уходил от них, тоже была зима.

Л я л я. Мне нравится твоя жена.

З ы б к и н. Перестань говорить глупости.

Л я л я. Я имею право говорить то, что я думаю? Мне нравится твоя жена. Она мне действительно нравится. Мне нравятся твои дочери. Обе. Одна другой чище.

З ы б к и н. Я люблю тебя.

Л я л я. Это я уже слышала.

З ы б к и н. Я люблю тебя. Я никому этого не говорил. Никогда.

Л я л я. Даже жене?

З ы б к и н. Даже жене.

Л я л я. Как же вы обходились без этого заклинания?

З ы б к и н. Все происходило само собой. Без лишних слов.

Л я л я. Лишние люди говорили лишние слова про личную жизнь. Как все это печально, если посмотреть. Это не твоя вина и не моя. А вообще ничья это не вина, а просто такая жизнь, такая вот несуразная. Дело в том, что я не люблю тебя. Совсем. Ты придумал меня, придумал девочку, которая держала тебя за руку. Выпусти мою руку. Зыбкин, отпусти меня. Я ухожу. Круг замкнулся. Я ухожу, потому что лучше нам уже не будет никогда. Будет только хуже. А я не хочу, чтоб было хуже. Я его знаю как облупленное, это ваше хуже. Не хочу! Мне же будет плохо без тебя, я знаю. Но пусть мне будет плохо без тебя, чем плохо с тобой.

Г а л к а. Вот и все.

Л я л я. Ты что-то сказал?

З ы б к и н. Я молчу.

Т е м н о т а.

Прошло время. Пришла зима. Но снег так и не выпал. По окнам, по железным карнизам бьет упрямый дождь.

А в т о р.

Л я л я. Что с вами?

А в т о р. Ничего. Он умер.

Л я л я. Кто?

А в т о р. Зыбкин.

Л я л я. Господи, когда?

А в т о р. Во вторник…

Л я л я. Странная зима…

Из ванной появляется раздавшаяся беременная Г а л к а.

Г а л к а. У вас чайник кипит. Погасить, что ли?

Л я л я. Зачем?

Г а л к а. Так он кипит.

Л я л я. Это вам. Наденьте.

Г а л к а. Не надо мне ничего.

Л я л я. На вас платье сырое.

Г а л к а. Высохнет.

Л я л я. Что же теперь делать? Делать-то что?

Г а л к а. У вас торт какой? «Сказка»?

Л я л я. Нет, такой взбитый…

Г а л к а. Такой я не люблю.

Л я л я. Почему?

Г а л к а. А я знаю? Воротит. Я теперь ничего не хочу. Жить не хочу.

Л я л я. Какой же сегодня день?

Г а л к а. Не знаю. Я и счет потеряла дням этим. Все на одно лицо: ползут, ползут, конца им нет. Лежу в ванной и на себя удивляюсь, какая я стала. Свинья у нас такая была, Глаша. Как я, точь-в-точь.

Л я л я. Что же со мной было во вторник? Не помню.

Г а л к а. Я к Славику и на работу ходила, адрес выспрашивала. А они говорят — он в ежедневных разъездах. Пишите на Барнаул. Там они три недели будут. А что мне три недели? Через три недели конец.

Л я л я. Нет.

Г а л к а. Чайник кипит.

Л я л я. Не помню. Вывалился из памяти этот вторник. Словно не было.

Г а л к а. К отцу уеду.

Л я л я. К какому отцу?

Г а л к а. К своему. К какому еще?

Л я л я. У вас отец есть?

Г а л к а. Есть, только дальний. К нему на трех самолетах лететь надо. На большом, на грузовом и на вертолете. Не шевелится. Доктор сказал — подозрение на токсикоз. Это опасно?

Л я л я. Было бы опасно, в клинику бы положили. А вы же на ногах.

Г а л к а. На ногах. Вот рожу и вам оставлю. Делайте с ним что хотите. Полтора месяца не пишет. Это ж надо! Я и этого ненавижу из-за него. Вроде чего его ненавидеть? Его нет еще, а я не могу. А чего это Славик говорил — вы с морячком? А вы одна.

Л я л я. Одна.

Г а л к а. А он где?

Л я л я. Нету его.

Г а л к а. Отвалил, значит? Почему это столько зла у людей? Легче с ним, что ли? Нашли кому жалиться. Такая женщина, сыщете себе. Тут курсы метрдотелей открыли. Не знаете, с восьми классами берут?

Л я л я. Газом пахнет.

Г а л к а. Ой, так то ж чайник вскипел. Говорила — гасить. (Выходит на кухню.)

Ляля схватилась за что-то, села.

(С чайником.) Всю плиту залил. На донышке только и осталось. (Смеется.) Попили чайку!..

Л я л я. Что вы смеетесь?

Г а л к а. А что, плакать, что ли? Дождь никак не кончится. Декабрь на дворе, а трава зеленая. Вот глупость-то! Помните, песню крутили?

Л я л я. Не помню.

Г а л к а. Человек, мол, живет недолго. Сколько-то там тысяч дней — и привет… (Напевает мелодию.) Новый год скоро.

Л я л я. Новый, старый… Какая разница! Смешно… Зеленая зима.

Галка продолжает напевать.

Все наоборот. Зеленая зима. Белая ночь. Миша стоит у окна и держит фуражку. (Плачет.) Я стояла в очереди. Я стояла в очереди в ломбард. Тогда, во вторник, когда ты умирал, я стояла в очереди в ломбард!..

Т е м н о т а.

А в т о р.

Весна. Пять углов. Большая комната перегорожена ширмой. Л я л я у станка.

Л я л я. Продолжаем, девочки. Встали на полупальцы. Спинка ровненькая, ножка пряменько идет, хорошо. Голова свободна, не напрягаемся. Думаем только о движении… И — раз! Дышим полной грудью. Каждую мышцу чувствуем. Весна на дворе, окна распахнуты. И — раз!

Звонок. Ляля уходит в переднюю и возвращается с Р о с т и к о м.

Р о с т и к. Привет.

Ляля молчит.

Ты со мной не поздороваешься? Был в отъезде. Только вернулся в Питер. Зашел навестить. Как у тебя просторно. Сделала перестановку? Ты что, не хочешь меня пустить? Жаль. Я думал, у нас есть о чем поговорить. Тянешь на одну пенсию? Или машину продала? Если продала, мне приходится, ты не находишь? Шутка, шутка, шутка. Дом-то наш как новенький, не узнать. Помнишь девчонку — маляром тогда работала, — помнишь? Ты ей про скалы рассказывала, как вы лазали в детстве, помнишь? Ремонт она у меня делала. Сбежала. Надо новых маляров искать. Там у тебя кровать? Так удобней? (Пауза.) Ляля, я тут подумал: а что, если нам вернуться? Назад. Начать с того места, где остановились. Вычеркнем все это, сократим, как не было. И — дальше. Я теперь послонялся, такая пустота, Ляля. Время уходит, мне скоро тридцать, а чувствую, что все уже прожил. Что и не надо ничего больше-то. Дикость какая, а? А мы с тобой еще покуролесим, верно? А хочешь, возьмем кого на воспитание. Растить будем. Самое время. Ты у меня еще в сохранности. Моложе меня. Может, все по-другому пойдет? Что молчишь? Ты же всегда хотела ребенка? Моего ребенка, правда? Ведь ты еще любишь меня, Ляля? Ну, дай мне руку, дай! Ляля, это ты! Они все молчат, но я-то знаю, что это ты. Кто, кроме тебя, мог заявить? Кто? Кому придет в голову брать недоношенного? Это ты, Ляля?..

Л я л я. Нет! Нет!

Р о с т и к. Девчонка дура, но я взрослый человек, Ляля. Это ты взяла, правда?

Л я л я. Зачем ты свалился на меня? Зачем?

Р о с т и к. Я ведь знал! Я все знал!

Л я л я. Я не сделала ничего плохого. Когда она родилась, в ней не было и килограмма. Ты знаешь, что это такое? Это ничто. Это и по юридическим нормам еще не человек. И мать предупредили об этом. Но она сама отказалась. Сама! А они выходили, они выходили ее. Я ходила к ней каждый день, сначала в больницу, потом в дом малютки. Она стала прибавлять в весе. Она человек, Ростик. Она моя дочь. У меня даже есть метрика.

Р о с т и к. Она у тебя там?

Л я л я. Не подходи!..

Р о с т и к. Я только посмотрю. Я посмотрю — и все.

Л я л я. Не ходи туда! Не ходи туда, Ростик!

Р о с т и к. Ляля, не сходи с ума.

Л я л я. Ты не сделаешь ни шага. Если ты приблизишься хоть на шаг… Не заставляй меня сделать это!.. (Шарит по стенке. В руках у нее морской кортик.) Я теперь ничего не боюсь, Ростик.

Р о с т и к. Ты что, Ляля? Убери, убери! Я не люблю таких шуток.

Л я л я. Уходи отсюда.

Р о с т и к. Ты страшный человек, Ляля, ты жуткий человек. Убери эту штуку… Кому нужен твой заморыш? Как ее зовут?

Л я л я. Я ничего не скажу. Уходи.

Р о с т и к. Проклята будь, слышала? Будьте вы все прокляты. (Уходит.)

Л я л я (смотрит на кортик). Не отпускай мою руку. Нет, держи крепче. Как тогда, помнишь? Это они молодцы, что отдали мне твой кортик. Это они правильно сделали. Она даже не проснулась. Все хорошо. Неужели ты простил меня, Зыбкин? Правда? Как там насчет перехода из внутри вовне? Кто мне ответит? Кто мне скажет, что будет дальше? (Вешает кортик на стену.) Пушинка… Смотрите, как пушиночка летит. Пушиночка от одуванчика. Как она летит зонтичком. А ну, кто поймает пушинку? Ручку протянули мягко, воздушно, словно она ветерок. И — летим. Вслед за пушинкой, девочки. Легче, легче, свободней… Ну же, ну!.. Это же так просто — летать.

А в т о р. Это была моя последняя ночь в комнате у Пяти углов. В эту ночь ко мне никто не пришел. Я заснул. Мне приснилось, что я стою на выходе за кулисами. В руках у меня роль, из которой я не помню ни слова. Я выхожу на сцену, и страх охватывает меня. Я не знаю, о чем говорить. Молчание становится невыносимым. Я судорожно вспоминаю: что дальше? И не могу вспомнить. С этой мыслью я просыпаюсь.

Я встал и подошел к окну. По Загородному шел троллейбус. Люди ждали на остановке под дождем. Я прощался с Ленинградом, уезжая к той жизни, которая должна была ответить на все вопросы.

Шел понедельник, день, который принимают таким, какой он есть.