Глава семнадцатая

Федор уже третью по счету войну оттрубил от звонка до звонка. Позже у него даже было ощущение, что судьба, Бог, или кто там есть на небесах решил по полной возместить ему недобранное в Польше и Монголии.

С первой волной десанта он, конечно, не высаживался. К тому моменту, когда передовой перевязочный пункт, которым ему поручили командовать, высадился прямо в стамбульском порту, передовая отодвинулась от берега примерно на километр, но вот потом и медикам хлебнуть пришлось через край. Раненых было столько, что медики сбились с ног. Только за первые дни турки во время контратак трижды прорывались практически вплотную к их расположению, и тогда все: и раненые, и санитары, и даже врачи брали в руки оружие. Пощады ждать от потомков янычар не приходилось. Федор давно перестал различать, кого ему приносят на перевязку: "кавказцев", которых в строю оставалось все меньше, или морских пехотинцев из крымской дивизии. А позже на берегу оказались и отряды моряков с подбитого линкора.

В стратегическом плане городские бои, может быть, и не выглядели особо тяжелыми, но для их непосредственных участников все было несколько иначе. К началу операции крупных войсковых соединений в районе Стамбула у турок действительно не было, но вот мелких нашлось в избытке. Впрочем, что значит мелких? Для целого корпуса все эти бесчисленные военные училища, комендантские батальоны, части береговой обороны, гарнизонные команды, дивизионы жандармов и прочее, прочее, прочее, возможно, и были мелочью, но для первой, да и второй волны десанта они превратились в бесконечные цепи контратакующей турецкой пехоты. К счастью, эти контратаки приобрели массовый характер тогда, когда десантники в основном уже вышли на окраины города, так что оборону они держали в городских постройках от пехоты, подходившей в основном по открытой местности. Командование десанта прекрасно понимало, что отступи они вглубь городской застройки, и турки задавят десант своей массой. Да никто и не знал толком, что творится в глубине городских кварталов. Население бежать из города не успело. Жители попрятались как могли, но сколько среди них было турецких военнослужащих, полицейских или просто решительных людей с оружием, которые в решающую минуту начнут стрелять обороняющимся в спину, никто сказать не мог.

Перевязочный пункт Федора стал как бы базовым. К нему подтянулись медики из морской пехоты, затем подошло тыловое усиление. По первоначальной задумке после первичной обработки раненых их предполагалось срочно эвакуировать на корабли и вывозить в Крым, но с восточным, азиатским берегом пролива что-то пошло не так, турки сохранили там свои позиции и продолжали простреливать и пролив, и залив Золотой Рог. Крупные суда отошли обратно в Черное море – кто успел и смог, конечно. Раненых стали вывозить катерами по ночам, но турки не зевали, и от этого варианта тоже пришлось отказаться.

Медики посовещались, Федор вспомнил польский опыт. Поблизости нашлась брошенная турецкая больница, и его подразделение, которое явно давно переросло рамки простого перевязочного пункта, перебралось туда. Начали делать операции, наладили послеоперационное лечение, перевязки, питание. Командование инициативу одобрило, подбросило еще медиков и имущества. Появился подполковник медицинский службы, назначенный начальником нового базового госпиталя, который сходу попросил Федора стать его заместителем. Про бригадный госпиталь было известно, что он работает на другом берегу Золотого Рога и тоже зашивается от количества раненых.

Все это безумие продолжалось около недели. Затем напор турок ослаб, пленные жаловались на то, что подкреплений они практически не получают, а всем войскам дана команда уходить на берег Мраморного моря, к Дарданеллам. Высадившиеся на черноморском берегу войска пробили и крепко удерживали коридор вдоль берега пролива. Федор с радостью увидел на улицах города бронемашины и танки с эмблемой того ударного корпуса, где ему пришлось служить. Казалось бы, медики могли немного передохнуть. Но не тут-то было. Оказалось, что в войсках в строю осталась масса легкораненых, которые теперь потянулись в госпиталь, пострадавшие и больные нашлись и среди мирного населения.

– Вот сейчас все самое интересное и начнется! – мрачно предрекал Федору его начальник-подполковник. – Мы еще период боев вспоминать будем. Город-то какой! А, не дай Бог, эпидемии начнутся. Сейчас надо срочно перед командованием вопрос ставить, чтобы турок, что ли, мобилизовали погибших срочно собирать и хоронить. А кто, кроме них, все здешние закоулки знает и сможет проверить.

Федор согласно кивал головой. Ему безумно хотелось спать, но еще больше ему хотелось как можно скорее покинуть негостеприимные берега Босфора, вернуться к Маше и жить с ней, спокойно занимаясь своим делом. Он вдруг поймал себя на том, что уже почти два года с момента окончания университета он занимается какими-то глубоко неприятными ему делами, оказывается в местах, где ему совершенно нечего делать, и, главное, решительно не понимает, кому и зачем нужна вся эта кровавая и тяжелая суета.

Его больше не прельщала ни красивая военная форма, ни щедрое денежное содержание военного врача, ни награды и видимое благоволение командования. За это время он сумел доказать прежде всего самому себе, что он может не трусить в сложных ситуациях, умеет трудиться с полной отдачей, быть распорядительным и хладнокровным, но стоило ли ради приобретения этого знания затевать три войны? И Федор поймал себя на том, что всю эту неделю он ни разу даже не вспомнил ни о святой Софии, ни о каком-то там по счету Риме, а сейчас вообще не понимает, что он делает в этом турецком городе. В голове все время крутилась фраза из какой-то прочитанной еще в детстве повести о событиях революционных лет в России: "А ты что, в Константинополь повезешь картошку на базар продавать?" – речь там шла о спорах по поводу дальнейшего участия России в Великой, или как ее называли революционеры, империалистической войне.

Загрузка...