Лорел Гамильтон Сны инкуба (Анита Блейк — 12)

Глава первая

Была октябрьская свадьба. Невеста — ведьма из группы раскрытия преступлений со сверхъестественной подоплёкой. Жених зарабатывает на жизнь подъёмом зомби и убийством вампиров. Звучит как хэллоуинская шутка, но так все и было.

Гости со стороны жениха — в чёрных фраках с оранжевыми бабочками галстуков на белых сорочках. Со стороны невесты — в оранжевых вечерних платьях. Не так часто удаётся увидеть вечернее платье оранжевого хэллоуинского цвета. Я с ужасом думала, что придётся выбросить триста долларов за такое чудище. Но так как я была гостьей со стороны жениха, можно было обойтись фраком. Ларри Киркланд, жених, коллега и друг, остался при своих пистолетах. Он отказался заставлять меня появляться в платье, разве что я сама того захочу. Гм, дайте-ка подумать… Триста долларов за оранжевый кошмар, который я скорее сожгу, чем надену второй раз, или сотня за прокат фрака, который можно вернуть. Дайте-ка ещё раз подумать…

Я выбрала фрак. Но туфли под фрак пришлось-таки покупать. В прокате фраков ничего не было седьмого женского размера. Ну и ладно. Пусть даже эти семидесятидолларовые туфли я тоже никогда больше не надену, все равно я считала, что мне повезло.

Пока я смотрела, четверо подружек невесты в пышных оранжевых платьях прошли по центральному проходу между рядами. Волосы у них были уложены колечками, а косметики было столько, сколько я ещё ни на ком из них не видела, и я снова ощутила, как мне повезло. Они несли кругленькие букетики оранжевых и белых цветов, оплетённые чёрным кружевом, оранжевыми и чёрными лентами, свисавшими шлейфом. А я просто себе стояла в первых рядах, держа одной рукой запястье другой. Распорядительница свадьбы будто все время боялась, что друзья жениха дружно станут ковырять в носу или ещё что-нибудь ужасное сделают, если у них руки не будут заняты, и потому всем велела стоять, держась за собственное запястье. В карманы руки не совать, на груди не складывать, тем более над пахом не сцеплять. Я на репетицию ооздала — кто бы удивился? — и распорядительница вроде бы решила, что я буду оказывать на мужчин цивилизующее влияние — просто потому, что мне выпало родиться женщиной. Но почти сразу она поняла, что я такая же неотёсанная, как и они. Честно говоря, мне казалось, что мы все прилично себя ведём. Просто ей неуютно было возле мужчин, или возле меня. Может, из-за пистолета, который на мне был.

Но никто из друзей жениха, в том числе и я, не подали ей повода для жалоб. Это день Ларри, и никто из нас не хотел его портить. Ах, да, ещё и день Тамми.

Невеста вошла в церковь, опираясь на руку отца. Мать уже сидела на передней скамье, одетая в светло-жёлто-оранжевое, которое на ней, признаю, смотрелось хорошо. Она сияла и плакала и казалась одновременно и несчастной, и на седьмом небе от радости. Миссис Рейнольдс и была причиной этой торжественной церковной свадьбы. И Ларри, и Тамми были бы вполне довольны более скромным обрядом, но Тамми не способна сказать матери «нет», а Ларри просто не хотел конфликтов с будущей тёщей.

Детектив Тамми Рейнольдс великолепно смотрелась в белом, под фатой, закрывавшей лицо как туманный сон. На ней тоже было столько косметики, сколько я никогда раньше не видела, но гвоздём программы был шитый бисером вырез и юбка-колокол. Казалось, это платье само может идти по проходу — и уж точно может стоять само. С волосами Тамми что-то такое сделали, что они лежали гладко и были убраны с лица, и можно было видеть, как она ослепительна. До сих пор я даже не замечала, что детектив Тамми — просто красавица.

Я стояла в конце ряда друзей жениха — это были я и трое братьев Ларри, — так что мне приходилось вытягивать шею, чтобы заглянуть Ларри в лицо. Он отлично выглядел, вот только бы в обморок не грохнулся. Он так уставился на Тамми, будто его молотом двинули промеж глаз. Конечно, если бы с ним часа два повозиться, накладывая грим, он бы тоже смотрелся картинкой, но мужчины насчёт этого не беспокоятся. Двойные стандарты живут и процветают. Женщине полагается в день свадьбы быть красивой, а жениху — стоять и не конфузиться. И её не конфузить.

Я отодвинулась чуть назад и постаралась никого не конфузить. Волосы я завязала сзади ещё влажными, и они лежали гладко. Я их не стригла, и потому это было самое большее, что я могла сделать, чтобы выглядеть мальчишкой. И некоторые другие анатомические подробности тоже этому не способствовали. Я девушка фигуристая, и даже во фраке, сшитом для мужчины, оставалась фигуристой. Никто на это не жаловался, однако распорядительница закатила глаза, когда меня увидела. Но вслух сказала только одно:

— Вам бы не помешало чуть сильнее накраситься.

— Никто больше из друзей жениха вообще не красился, — возразила я.

— Вы хотите выглядеть симпатично?

Поскольку я считала, что и так достаточно хорошо выгляжу, ответ был только один:

— Не особенно.

Это был мой последний разговор с этой свадебной дамой. Она положительно стала меня избегать. Будто она до того считала, что раз у нас с ней у обеих яичники вместо яиц, то мы должны выступать единым фронтом. И вообще, чего мне беспокоиться, как я выгляжу? Это день Тамми и Ларри, а не мой. Если — и это ещё какое если! — если я когда-нибудь буду выходить замуж, вот тогда и озабочусь своим внешним видом. А пока ну его. И вообще я косметики намазала и без того больше, чем обычно бывает. То есть хоть сколько-то. Моя мачеха Джудит все твердит мне, что когда мне будет тридцать, я по-другому буду думать насчёт всех этих женских штучек. До этого критического три-ноль у меня ещё три года, так что не стоит паниковать заранее.

Отец Тамми вложил руку дочери в руку Ларри. Тамми на три дюйма выше Ларри, а на каблуках — ещё больше. Я достаточно близко стояла к жениху, чтобы увидеть, какой взгляд отец невесты на него бросил. Не слишком дружественный. Она уже три — нет, почти четыре месяца беременна, и виноват Ларри. То есть виноваты Тамми и Ларри, но вряд ли отец придерживался этой точки зрения. Нет, мистер Натан Рейнольдс явно возлагал вину на Ларри, будто Тамми похитили из девичьей кроватки и вернули дефлорированную и беременную.

Мистер Рейнольдс поднял фату Тамми, открывая миру эту тщательно наведённую красоту. Потом торжественно поцеловал её в щеку, последний раз мрачно глянул на Ларри и повернулся с радостной улыбкой к жене, сидящей на передней скамье. И тот факт, что он так быстро сменил выражение лица, повернувшись лицом к публике, меня встревожил. Мне не понравилось, что новоиспечённый тесть Ларри так отлично умеет лгать, и я задумалась: а чем он на жизнь зарабатывает? Однако это у меня естественная подозрительность, от долгой работы в тесном контакте с полицией. Цинизм страшно заразен.

Все мы повернулись к алтарю, и начался знакомый обряд. Я десятки свадеб видала, в основном христианские, в стандартных конфессиях, так что слова звучали странно знакомо. Забавно, как не знаешь сама, что помнишь что-то, пока не услышишь, и тут понимаешь, что помнила.

— Возлюбленные мои, мы собрались здесь сегодня, дабы сочетать этого мужчину и эту женщину священными узами брака.

Венчание было не католическое и не епископальное, так что на колени становиться не надо было, и вообще от нас ничего не требовалось. Даже причастия мы не принимали во время церемонии. Должна признаться, что я немного отвлеклась. Вообще я никогда не была большой энтузиасткой свадеб. Согласна, что они необходимы, но я не из тех, кто фантазирует, какая у меня когда-нибудь будет свадьба. Даже не помню, чтобы я вообще об этом думала, пока не оказалась помолвленной, учась в колледже, а когда это дело накрылось, я снова перестала об этом думать. Очень недолго я была потом помолвлена с Ричардом Зееманом, преподавателем естествознания в старших классах и местным Ульфриком — Царём Волков, но он меня бросил, потому что мне с монстрами общаться было проще, чем ему. И сейчас я вполне свыклась с идеей, что никогда не выйду замуж. Никогда не произнесут эти слова надо мной и моим милым. В самой глубине души, хотя никогда я не произнесу этого вслух, мне грустно. Не из-за свадьбы — моя собственная свадьба была бы мне не менее противна, чем любая другая, — но потому что никого я никогда не смогу назвать своим. Я выросла в среднем классе Среднего Запада, в маленьком городке, а это значит, что встречаться с тремя — или четырьмя, это как посмотреть, — мужчинами одновременно мне все же как-то почти неловко. Вот, например: кого взять с собой кавалером на чью-то свадьбу? Она происходит в церкви, набитой освящёнными предметами, так что двоих уже исключаем. Вампирам в присутствии священных предметов весьма неуютно. Вид Жан-Клода или Ашера, вспыхнувших ярким пламенем в дверях церкви, мог бы испортить праздник. Так что остаётся только один официальный бойфренд, Мика Каллахан, и ещё друг, который вдруг оказался бойфрендом, Натэниел Грейсон.

Процедура уже дошла до обмена кольцами, а это значило, что шаферу и подружке невесты надо было вступить в дело. Женщина должна была подержать пышный букет белых цветов Тамми, а мужчина — выдать кольца. Все это как-то очень по-сексистски. Хотелось бы мне хоть раз увидеть, как мужчина держит цветы, а женщина выдаёт кольца. Один друг мне однажды сказал, что мне трудно жить из-за слишком либертарианских взглядов. Может быть. Я только знаю, что если я снова когда-нибудь буду помолвлена, то либо у обоих у нас будут обручальные кольца, либо ни у кого. Опять же, конечно, если не выходить замуж, то и о помолвке речи нет. Ну и Бог с ним.

Вот наконец-то они стали мужем и женой. Все мы повернулись к молодожёнам, священник представил их публике как мистера и миссис Лоуренс Киркланд, хотя я точно знала, что Тамми оставила девичью фамилию, так что на самом деле перед нами стояли мистер Лоуренс Киркланд и миз Тамми Рейнольдс.

Мы разделились на две колонны. Мне пришлось предложить руку детективу Джессике Арнет. Она взяла меня под руку, и при её каблуках оказалась на пять дюймов меня выше. Арнет улыбнулась мне. Уже с месяц назад я заметила, что она хорошенькая, когда она пыталась флиртовать с Натэниелом, но до сих пор я не знала, что она может быть красивой. Тёмные волосы она убрала с лица совсем, и нежный треугольник щёк и подбородка привлекал взгляд. Макияж увеличил её глаза, добавил румянца щекам и превратил тонкие губы в полные. Оранжевый цвет, который придавал богатые оттенки её коже и волосам, заставлял светиться глаза, остальных подружек невесты просто убивал. Очень мало кого оранжевый цвет красит — вот почему его так широко используют в тюрьмах, как дополнительное наказание. Но детектив Арнет в нем смотрелась великолепно. Я даже чуть не пожалела, что распорядительница не уговорила меня накраситься погуще. Чуть не.

Наверное, я уставилась на Арнет, потому что она нахмурилась, и только тогда я шагнула вперёд, и мы заняли наше место в процессии. Потом двинулись вперёд, как хорошие дисциплинированные участники свадебной церемонии. Нам уже пришлось выдержать налёт фотографа. Он охотился в основном за женихом и невестой, отлавливая ключевые моменты: разрезание торта, бросание букета, снимание подвязки. Только бы пройти цепь встречающих, а там я растворюсь в толпе, и никто не заметит.

Мы стояли в шеренге, как на учениях. Впереди — жених с невестой, потому что, скажем правду, именно ради них пришли сюда все прочие. Все мы, остальные, выстроились позади них у стены, ожидая сеанса рукопожатий с людьми, в основном незнакомыми. Родственники Тамми живут в нашем городе, но я ни с кем из них не знакома. Родственники Ларри приехали из другого города. Приглашённых полисменов я знала, а с остальными — кивать и улыбаться, кивать и улыбаться, пожать руку, ещё одну, кивать и улыбаться.

Наверное, я полностью сосредоточилась на людях, с которыми сейчас приходилось знакомиться, и потому Мика Каллахан, мой официальный кавалер, возник передо мной совершенно неожиданно. Он в точности моего роста — невысокого как для мужчины, так и для женщины. Густые каштановые волосы почти такие же кудрявые, как у меня, и сегодня он их свободно распустил по плечам — это для меня. Он не любил ходить с распущенными волосами, и я его понимала. У него и так слишком нежный вид для мужчины, а в раме распущенных волос его лицо почти такое же точёное, как у детектива Арнет. Нижняя губа у него полнее верхней, отчего у него всегда чуть капризный вид, и вообще губы полнее, чем у других, что тоже не придаёт лицу мужественности. Но тело под чёрным сшитым на заказ костюмом не оставляло сомнения, что перед тобой стоит мужчина. Широкие плечи, тонкая талия, узкие бедра — тело пловца, хотя плаванием он не занимается. От шеи и ниже его никак с девушкой не спутаешь — только лицо и волосы могут ввести в заблуждение.

Рубашку он оставил расстёгнутой у шеи, и она обрамляла ямку на горле. Я увидела своё отражение в его солнечных очках. Вообще-то здесь темновато так зачем очки? Глаза у него кошачьи — леопардовые, если быть точнее. Они одновременно и зеленые, и жёлтые. Какой цвет будет виднее, зависит от цвета одежды, от настроения, от освещения. Сегодня из-за рубашки они были бы зелёными, но с примесью жёлтого, как солнечные пятна в листве.

Он — леопард-оборотень, Нимир-Радж местного парда. По правде говоря, он должен был бы уметь сойти за человека. Но если слишком много времени проводишь в облике зверя, иногда обратное превращение бывает неполным. Пугать обыкновенных людей он не хотел, и потому сегодня надел очки.

Рука у него была очень тёплая, и лёгкого прикосновения было достаточно, чтобы тщательно установленные щиты поползли вниз. Те щиты, что в течение всей церемонии закрывали меня от ощущения его присутствия, ощущения, похожего на биение второго сердца. Он был Нимир-Радж, а я — Нимир-Ра. Король и королева леопардов. Хотя я считала их отношениями королевы и консорта, партнёров, но сохранила за собой президентское вето. Да, у меня пунктик насчёт контроля, не спорю.

Я — первая Нимир-Ра за всю долгую историю леопардов-оборотней, которая не оборотень, а человек. Хотя, поскольку я зарабатываю на жизнь, поднимая мёртвых, и являюсь официальным ликвидатором вампиров, некоторые готовы спорить, насколько я человек. Это просто завистники.

Я хотела притянуть его к себе в объятия, но он слегка покачал головой. И был прав. Был прав. Раз у меня от рукопожатия сердце забилось конфеткой на языке, то от объятия… Из-за нескольких случаев метафизической природы во мне было что-то близкое к тому зверю, что жил в Мике. Этот зверь и зверь Мики хорошо друг друга знали, как двое старых любовников. Те наши половины, что не были человеческими, знали друг друга лучше, чем человеческие половины. Я все ещё почти ничего о нем не знала, честно. Хоть мы и живём вместе. На метафизическом уровне мы были связаны теснее, чем может связать любой обряд или бумажка, а в повседневной жизни я не знала, что с ним делать. Он — мой идеальный партнёр, моя вторая половина, недостающий элемент. Он дополняет меня почти во всем. И когда он стоял так близко, это казалось очень правильным. Дайте мне чуть отодвинуться, и я сразу начну гадать, когда прилетит второй сапог и чудо кончится. Никогда в моей жизни не было мужчины, который бы её чем-нибудь да не испортил. Так почему же с Микой должно быть по-другому?

Он даже не поцеловал меня, скорее дал почувствовать своё дыхание у меня на щеке. И выдохнул: «Потом». От одного этого прикосновения меня так затрясло, что ему пришлось успокоить меня, тронув за руку.

Он улыбнулся мне, как улыбается мужчина, знающий, насколько волнует женщину его прикосновение. Мне такая улыбка не нравится. Такое ощущение, что он воспринимает меня как должное. И тут же я подумала, что это неправда, это даже нечестно. Так почему же я так подумала? Потому что я большой мастер сама себе портить жизнь. Если что-то слишком хорошо, мне обязательно надо начать в этом копаться, пока оно не сломается или меня не тяпнет. Я уж стараюсь этого не делать, но старые привычки тяжело умирают, особенно дурные.

Мика пошёл дальше вдоль шеренги, и детектив Арнет посмотрела на меня вопросительно густо накрашенными, но прекрасными глазами. Открыла рот, будто хотела спросить, хорошо ли я себя чувствую, но её отвлёк следующий гость. Натэниел действительно может отвлечь.

Джессика Арнет на несколько дюймов выше Натэниела с его пятью футами шестью дюймами, и потому ей пришлось смотреть вниз навстречу взгляду его лавандовых глаз. Это не преувеличение — глаза у него не синие, а на самом деле бледно-лиловые, лавандовые, цвета весенней сирени. Одет он был в рубашку с окаймлённым воротником почти того же цвета, что и его глаза, и потому лавандовый цвет выделялся ещё сильнее. В красоте этих глаз можно было утонуть.

Он протянул ей руку, но она его обняла. Обняла, как я понимаю, поскольку в этой ситуации никто не счёл бы объятие неуместным. Обняла, значит, потому что можно было.

После полусекундного колебания он обнял её в ответ, но голову отвернул, глядя на меня. Его глаза ясно просили о помощи.

Она ничего такого не сделала — только обняла его, когда можно было ограничиться рукопожатием, но глаза Натэниела смотрели очень серьёзно, будто его это смутило куда больше, чем должно было. Поскольку работает он стриптизером, можно бы предположить, что он привык, когда бабы его лапают. Может, в этом и было дело? Он же не на работе сейчас.

Она стояла, будто приваренная к его телу, а он только смотрел таким взглядом, будто звал на помощь. Но тело его не напрягалось, не вырывалось, и своим озадаченным взглядом он на Арнет не смотрел.

Объятие затянулось больше, чем было бы вежливо, и, наконец, до меня дошло, в чем тут проблема — отчасти. Натэниел — наименее доминантная личность из всех, кого я знаю. Он хотел прервать объятие, но не мог отодвинуться первым. Джессика должна была его выпустить, а она, очевидно, ждала, пока первым двинется он, и тот факт, что он этого не делает, понимала совершенно неправильно. Вот черт! Отчего мне всегда попадаются мужчины, у которых в жизни такие нетривиальные проблемы? Везёт, наверное.

Я протянула руку к Натэниелу, и облегчение на его лице отразилось настолько явно, что было видно всем, кто смотрит и понимает. Только он отворачивался, чтобы Джессика этого взгляда не видела. Это бы ранило её чувства, а Натэниел ничьи чувства никогда не хочет ранить. А потому он не видел её сияющего лица — оно просто светилось влечением, которое Джессика сочла взаимным. Честно говоря, я было думала, что Натэниелу она нравится, хотя бы немножко, но лицо его говорило другое. По крайней мере, мне.

Натэниел ухватился за мою руку, как перепуганный мальчишка, которого только что спасли от местного хулигана. Я его притянула к себе в объятия, и он прилип ко мне, прижавшись телом теснее, чем я бы предпочла на публике, но я его понимаю. Он хотел уюта физического прикосновения, и он, кажется, догадался, что Джессика Арнет поняла его неверно.

Я прижала его так тесно, как могла, как хотела прижать Мику. С тем меня бы это сконфузило, но не с Натэниелом. С ним я могла себя контролировать. В него я не влюблена. Я погладила длинную косу цвета опавших листьев, которая падала чуть не до щиколоток. Поиграла с ней, будто с куда более интимным предметом, надеясь, что Джессика намёк поймёт. Мне бы надо было знать, что просто чуть затянутых объятий для этого не хватит.

Из объятия я высвободилась первой, но он не отрывал взгляда от моего лица. Глядя в его лицо, я понимала, что она там увидела — поразительную, завораживающую красоту. За последние полгода он раздался в плечах от тренировки с тяжестями — а может, просто потому, что ему всего двадцать и он ещё матереет. Сладко было смотреть на него, и я была почти уверена, что в постели он был бы так же сладок. Но, хотя Натэниел живёт у меня, прибирается в доме, покупает продукты, выполняет мои поручения, сношения у нас с ним до сих пор не было. Я этого старалась избегать, поскольку не собиралась оставлять его при себе. Когда-нибудь Натэниелу понадобится свой дом и своя жизнь, потому что не всегда он будет мне нужен в том смысле, в котором нужен сейчас.

Я — человек, но я — первая Нимир-Ра у леопардов, которая осталась человеком. И ещё я первый человек-слуга мастера вампиров, обретшая определённые… способности. Но у этих способностей есть свои теневые стороны, и одна из них — необходимость питать ardeur примерно каждые двенадцать часов. Ardeur — это французское слово, означающее пламя, и в данном контексте имеет смысл вроде «сгорать от любви». Только слово «любовь» — весьма неточно.

Я смотрела в расширенные сиреневые глаза Натэниела, держала в ладонях его лицо. И сделала единственное, что смогла придумать, чтобы на этом приёме Джессика Арнет не ставила его и себя в неловкое положение. Я его поцеловала. Поцеловала, потому что ему это было нужно. Поцеловала, потому что он — мой pomme de sang, яблоко крови. Поцеловала, потому что он — моя пища, а мне претит, что кто-то — моя пища. Я и от Мики тоже кормлюсь, но он — мой партнёр, бойфренд, и сам достаточно доминант, чтобы сказать «нет», когда хочет сказать «нет». Натэниел же хочет, чтобы я его взяла, чтобы он принадлежал мне, и что с этим делать — совершенно непонятно. Пройдёт ещё несколько месяцев, ardeur будет укрощён, и мне уже не нужен будет pomme de sang. И что тогда станет делать Натэниел?

Я оторвалась от Натэниела, увидела, как светится его лицо — как светилось недавно лицо Джессики Арнет. Я не влюблена в Натэниела, но, глядя в это счастливое красивое лицо, боялась, что про него этого сказать нельзя. Я его использую — не для секса, для еды. Он и есть еда, просто еда, но я чувствовала, что это не до конца правда. В бифштекс ты не влюбишься, потому что он тебя не обнимет, не прижмётся тёплыми губами к сгибу шеи, не прошепчет «спасибо», уходя по коридору в угольно-серых слаксах, облегающих зад как вторая кожа и просторных на бёдрах, которые, как тебе известно, без штанов ещё красивее, чем в них.

Когда я повернулась к следующему улыбающемуся лицу, то перехватила взгляд, который бросила на меня детектив Арнет. Не слишком дружелюбный. Только этого мне не хватало.

Загрузка...