Согласие под прицелом

Глава 32. Своё место

Лия

Когда мы с Джулией вошли в здание, где располагалось моё ателье, я вдруг почувствовала, как в груди расправились лёгкие. Здесь всё было до боли знакомо: высокие потолки, мягкий свет через витражные окна, запах кофе, ткани, свежей бумаги. Место, где рождались мои идеи. Где я была не чья-то жена, не чья-то мишень — собой.

Все уже были на месте.

Когда я вошла, работа на секунду остановилась. Кто-то поднял глаза, кто-то замер с рулеткой в руке, кто-то застыл над раскройным столом.

Но не было ни жалости, ни неловкости.

Только взгляды — тёплые, спокойные, уважительные.

И я поняла: они знают. Про фотографии. Про скандал. Про всё.

И всё равно — они здесь.

Я прошла внутрь, не опуская головы. Джулия молча шла позади меня, но я чувствовала её поддержку, как тень за спиной — надёжную, несокрушимую.

— Доброе утро, — сказала я.

Кто-то кивнул, кто-то ответил, кто-то просто улыбнулся. И этого было достаточно.

Я подошла к своему рабочему столу, открыла планшет и разложила эскизы, привезённые с собой. Джулия остановилась рядом, разглядывая каждую линию.

— Ты не шутила, — пробормотала она. — Они действительно впечатляют.

Я кивнула.

— Я хотела показать вам всё с самого начала. То, что я рисовала по ночам, то, что рождалось, когда не было сил, но оставалась вера.Я провела пальцами по одному из набросков — вечернее платье, хрупкое, как дыхание, и всё же полное характера.

— Мне ещё столько работать, — сказала я почти себе. — Ещё столько понять, отточить, пережить. Но если я не сдамся… возможно, однажды, я создам настоящую кутюрнуюколлекцию. Ту, за которую не будет стыдно. Ту, в которой будет всё: и боль, и свет, и я сама.

Весь день я работала почти без передышки. Мы с командой подбирали ткани, обсуждали крой, аксессуары. Джулия смотрела, наблюдала, иногда давала очень точные замечания, но чаще — просто позволяла мне быть.

Это был хороший день. Такой, как раньше. День, в котором я не пряталась, не боялась, не оправдывалась. Я была собой.

Именно поэтому я не сразу поняла, почему в помещении вдруг повисла странная тишина.

Когда я подняла голову, дверь уже была открыта.

На пороге стояли мама и папа.

Отец выглядел, как всегда: строгий, уверенный, собранный. Но в его глазах — настоящая боль. Он смотрел на меня так, будто хотел сказать тысячу слов, но не знал, с чего начать.

Я замерла, выпрямилась. Сердце кольнуло — неожиданно приятно.

Он пришёл. Он всё-таки пришёл.

Но не успела я сделать шаг, как мать резко оттолкнула его в сторону и почти побежала ко мне.

— Лия! — воскликнула она надрывно. — Господи, Лия, моя девочка! Как ты? Как ты вообще это выдержала?

Слёзы катились по её щекам — слишком обильно, слишком театрально.

— Как они могли с тобой так поступить? Это ужасно! Это нечеловечно! Как ты… как ты вообще дышишь?!

Она уже схватила меня за руки, сжимая так, будто боялась, что я исчезну.

Я не ответила сразу. В голове было пусто от контраста — между тихим спокойствием утра и этим наигранным спектаклем.

Она продолжала:

— Я увидела эти… эти фотографии, эти мерзости! Я рыдала всю ночь! Это же моя дочь! Моя!

Я посмотрела ей в глаза. И ничего не почувствовала. Ни тепла. Ни связи. Ни веры в её боль.

— Правда? — тихо спросила я. — А где вы были до этого?

Она на секунду сбилась.

— Я… Я была в шоке. Это всё так внезапно...

Отец подошёл ближе, пытаясь что-то сказать, но мама повернулась к нему и рявкнула:

— Не сейчас! Я разговариваю с нашей дочерью!

— Не сейчас! Я разговариваю с нашей дочерью! — взвилась она, обернувшись на отца.

Я не сдержалась. Слова вырвались сами — холодные, отточенные, как лезвие ножа.

— А как там Карина?

Она замерла. На одно короткое, острое мгновение — растерялась. Как актриса, забывшая реплику на сцене. Но тут же собралась, приподняла подбородок, взяла драму в тональность:

— Карина… — голос задрожал, уже слишком. — Карина тоже не спала всю ночь. Переживала за тебя. Сказала, что не простит себе, если с тобой что-то случится...

Я выдержала паузу. Очень длинную.

— Правда?

— Конечно, — поспешно кивнула мама, подходя ближе, хватая меня за запястья, как будто хотела удержать. — Она просто… она не знала, как подойти. Ей было страшно. Ты же знаешь, у неё свой характер…

Я смотрела на неё. И с каждым словом чувствовала, как внутри меня что-то становится кристально ясным.

— Угу, — кивнула я, — боюсь, если она будет ещё сильнее переживать, её нервы не выдержат.Мама открыла рот, как будто собиралась продолжить свою спектакльную тираду, но её перебил спокойный, почти ласковый голос Джулии:

— Моника, пойдёмте.

Она шагнула ближе, небрежно коснулась плеча моей матери.

— Я налью вам воды. Вам нужно успокоиться.

— Что? Зачем? Я с дочерью… — начала было мама, но Джулия не дала ей договорить.

— Вам нужно отдышаться. — Она слегка сжала пальцы на её плече, не оставляя выбора. — Лия сейчас немного поговорит с Джоном, а потом вы сможете обсудить всё спокойно. Без криков. Без сцены.

Мама, похоже, поняла, что спорить с ней — бесполезно. Джулия смотрела на неё не как на женщину, а как на угрозу, которую нужно увести с глаз Лии. Слишком вежливо, чтобы спорить, и слишком твёрдо, чтобы ослушаться.

— Хорошо, — сдалась мама, театрально всхлипнув. — Я только воды...

Они вышли, и я осталась с отцом.

— Я очень за тебя переживаю, Лия, — сказал он тихо, почти шёпотом, как будто боялся разрушить эту хрупкую тишину между нами. — Больше, чем ты думаешь. Может, я плохо это показываю… но я люблю тебя. И очень.

Я моргнула, прижав пальцы к краю стола, будто хотела ухватиться за что-то твёрдое.

— Мы с Марко разговаривали, — продолжил он. — Он всё делает правильно. Уже идут по следу этих ублюдков. Он не успокоится, пока не найдёт их. И я тоже.

Я посмотрела на него. В его лице было всё: усталость, тревога, злость. Но за этим — любовь. Чистая, не показная.

— Спасибо, — прошептала я.

Он сжал мою руку.

— И не обращай внимания на мать, — сказал он, чуть поморщившись. — Ты же знаешь, какие они с Кариной бывают.

Я чуть усмехнулась. Горько, но без злобы.

— Да. Я это знаю.

Он посмотрел на меня внимательно, как будто искал в моём лице след тех слов, которые ещё не произнёс. А потом — выдохнул и сказал:

— Ты всегда меня понимала. Я это чувствовал. Ты ведь… папина дочь.

Моё сердце дрогнуло. Эти слова… я так часто представляла, как он их говорит. Но слышать — было совсем иначе.

— Жаль, конечно, — добавил он уже мягче, — что ты уехала в Лондон. Не осталась тут, не пришла работать ко мне. Я всё надеялся, что ты передумаешь… что мы будем рядом.

Он сделал паузу.

— Но знаешь… теперь я думаю — может, это и к лучшему. Потому что там ты не потеряла себя. А нашла.

Я всё ещё стояла рядом с отцом, когда снова распахнулась дверь.

Мама вернулась.

Всё такая же — в театральном облаке фальшивых слёз, с прижатой к груди салфеткой и глазами, будто только что вышла с драмы на телевидении.

— Ну как вы? — спросила она, обращаясь сразу ко мне, но при этом будто играя для всех, кто находился в помещении. — Вы поговорили? О, Лия, милая, я просто… я не могла уйти. Мне надо быть рядом. Я твоя мама!

Я молча посмотрела на неё. У меня не было ни сил, ни желания снова вступать в эту игру.

Но отец шагнул вперёд. И в его голосе впервые за долгое время не было компромисса:

— Хватит, Моника.

Мама застыла.

— Что? — прошипела она, словно не расслышала.

— Я сказал — хватит.

Мама застыла, как будто ей в лицо бросили ледяную воду. Её губы дрогнули.

— Ты… ты так со мной разговариваешь при ней? — прошипела она, ткнув пальцем в мою сторону, как будто я была не дочь, а обвинение.

Отец выпрямился. Он больше не выглядел уставшим — только спокойным. И очень решительным.

— Я разговариваю с тобой так, как ты заслужила, Моника. Уже давно.

Мама вскрикнула, но он не дал ей вставить ни слова:

— Мы уходим.

Он обернулся ко мне.

— Ты в безопасности, Лия. И ты не одна. Я рядом. Всегда.

А потом снова повернулся к матери.

— Пошли. И по дороге можешь подумать, почему всякий раз, когда ты открываешь рот, от тебя хочется уйти.

Она была в шоке. Почти комично: губы приоткрыты, глаза расширены, руки в воздухе, как у актрисы, которую забыли снять с дубля.

— Джон! — выдохнула она. — Ты унижаешь меня при ней!

— Нет, Моника. Ты сама это делаешь.

Он подошёл к ней, медленно, без резких движений, и протянул руку.

Она стояла несколько секунд, как будто не верила, что он действительно это сделал. А потом, всё же, положила свою руку в его. Нерешительно. Без гордости. Только потому, что понимала — другого варианта нет.

И они ушли.