Сорок третий

Глава 8

Улангар, когда‑то столица одноимённого герцогства, а теперь «всего лишь» центр герцогства, конечно же не был заштатной провинцией. Миллионный город со своими производствами, фабриками, доками, маготехническими мастерскими и всем прочим городским хозяйством жил пёстрой и шумной жизнью. Но квартирующий в нём штаб Егерского корпуса, двенадцатой гвардейской дивизии и десяток отдельных частей, включая учебный полк, накладывали на город очень характерный отпечаток.

В Улангаре жило слишком много военных, чтобы форма не бросалась в глаза. Но она стала частью городского пейзажа ‑ такой же естественной, как вывески лавок, дым заводских труб и скрип трамваев. По улицам ходили люди в полевой, парадной, повседневной; солдатские куртки, офицерские кители, береты и фуражки мелькали на перекрёстках, у кафе, на трамвайных остановках. Военные автомобили с эмблемами частей, бронированные «лёгкие» машины, время от времени ‑ гусеничные тягачи. Патрули, марширующие туда и сюда колонны ‑ утром к полигонам, вечером обратно в казармы ‑ давно перестали вызывать любопытство у горожан: максимум кто‑то чуть отходил в сторону, чтобы не попасть под сапоги.

Город был военным не только по людям, но и по архитектуре. Помимо пятиэтажного, тяжёлого, словно крепость, здания штаба Корпуса и менее помпезного, но тоже внушительного штаба дивизии, здесь возвели целый ансамбль для «высшего сословия в погонах».

Дворец офицерского собрания ‑ с колоннами, лепниной и огромными окнами ‑ служил местом, где решались дела, не попадающие в приказы и сводки. Отдельно стоял дворец военного дворянского сословия, небольшой, аккуратный чуть менее строгий особняк, с гербами и знаками родов на фронтоне: здесь обсуждали ранги, заслуги, протокол, браки, традиции. И рядом, ещё чуть скромнее по отделке, но куда более просторный чем все они вместе взятые — дом дворянского собрания, где и заседал Суд дворянской чести.

Ардор и Санги приехали на заседание за пятнадцать минут до начала. Ни рано, ни поздно, а ровно настолько, чтобы успеть сориентироваться и занять места, не привлекая лишнего внимания.

Вместо курсантской формы на Ардоре была полноценная егерская форма с общевойсковым беретом и полевым поясом. Правда, на поясе ещё не висел форменный кортик ‑ символ завершённой боевой подготовки, полагавшийся после сдачи экзамена. Прочие дисциплины ему уже зачли по результатам проверки, проведённой самим майором Санги, что формально дало ему статус рядового егеря. Но до полного комплекта не хватало регалий: кортика, шеврона и берета егерского цвета с эмблемой дивизии.

Форма сидела на нём как влитая. Даже без знаков различия и блестящих железок в его облике присутствовало то, что в военной среде читалось как «свой». И конечно, заходя в дом дворянского собрания, он ощущал на себе десятки взглядов. Любопытных, оценивающих, иногда откровенно недовольных.

Суд заседал в специально выделенном зале. Высокие потолки с лепниной, стены, обитые тёмной тканью, чтобы не отвлекать, и мощные светильники, дававшие ровный рассеянный свет без резких бликов. Три четверти зала занимал амфитеатр для зрителей. Ряды кресел, обитых мягким коричневым бархатом, в которых уже рассаживались дворяне. Офицеры и пара десятков дам из тех, кто мог себе позволить присутствовать. Здесь любили зрелища, и ценили редкие сценарии.

Справа и слева от высокого места судьи, подковой располагались два ограждённых пространства ‑ загончики для сторон: истца, ответчика и их юристов. Низкие резные барьеры отделяли их от остального зала, подчёркивая: сейчас они ‑ под прицелом внимания и судей, и зрителей. А слева от судьи у стены на возвышении чуть ниже судейского — места для пятнадцати членов судейской коллегии — офицеров — дворян, участвующих в рассмотрении дела.

Судьёй в этом дворянском суде бессменно уже много лет заседал герцог Улангар ‑ человек, о котором в армии говорили с уважением, а иногда и с осторожностью. Когда‑то он обменял ужасы бесконечной войны на мир и процветание своего герцогства. Провёл его через тяжёлые реформы, интеграцию в королевство и превращение из самостоятельного военного узла в крупный областной центр.

Годы сделали его достаточно мудрым, чтобы в этой жизни по‑настоящему ничего не бояться. Седые волосы аккуратно уложены, лицо ‑ испещрено морщинами, но в глазах по‑прежнему жила жёсткая, выцветшая от времени, но не потухшая сила. Он видел кровь, дворцовые интриги, бессмысленные смерти, и пустые дуэли из‑за ущемлённого эго. Именно поэтому выбор его в качестве судьи выглядел более чем естественно. он оставался одним из немногих, кто мог отличить настоящую честь от показной, а принцип ‑ от каприза.

Ардор, проходя за майором к своему месту, ощущал, как пространство зала чуть сгущается вокруг ‑ как если бы на него навели невидимый прицел. Он чувствовал лёгкое волнение, но под ним находилось нечто более твёрдое. Любопытство, готовность и странное, удовольствие от незнакомой ранее ситуации, где он чувствовал себя абсолютно в праве.

Майор Санги успел не только обменяться парой фраз с приятелями у входа, но и незаметно передать одному из них толстый конверт с заключениями, справками и важными бумагами по делу. Всё делалось буднично, без лишних жестов: старые сослуживцы переглянулись, короткий кивок ‑ и конверт исчез в кожаной папке.

Вскоре распорядитель, подтянутый мужчина в чёрном сюртуке с серебряным шнуром, громко объявил:

‑ Прошу всех пройти в зал заседаний. Суд дворянской чести начинается.

Дело об избиении десятка солдат и сержантов в казарме учебного полка уже несколько дней гуляло по армейской среде, обрастая слухами и приукрашенными подробностями. «Новенький раскатал полказармы», «курсанта пытались проучить, а отъехали в больничку сами» И у каждого своя версия схватки. Поэтому в зале почти не осталось свободных мест.

В амфитеатре разместились юристы штаба Корпуса, дивизии, представители гражданской и военной прессы ‑ люди с блокнотами, диктофонами, входящими в обиход камерами дальногляда и внимательными глазами, отлавливающими детали для завтрашних полос. Скучающие дамы в шёлках и кружевах, пришедшие «посмотреть на скандал», оживлённо переговаривались, обмениваясь свежими слухами. А в отдельном секторе сидели родители избитых солдат и сержантов. Напряжённые лица, злость, обида, тревога… для них история стала не «анекдотом из казармы», а крайне болезненным ударом по собственному роду и репутации.

Шорох затих, когда в зал вошёл судья и члены коллегии. Все встали.

После коротких формальностей первым выступал истец.

Граф Гарсан поднялся с места медленно и плавно словно актёр. Одет он был тщательно: чёрный с серебром камзол, подчёркивающий стройность фигуры, чёрные брюки, аккуратные сапожки из мягкой кожи, на шее ‑ ярко‑алый шарф, бросающийся в глаза. При подъёме тихо звякнула шпага в золочёных ножнах ‑ звук был одновременно и украшением, и напоминанием о праве на дуэль.

Он вышел к трибуне и, выдержав паузу, заговорил.

‑ Судья, ‑ он чётко поклонился герцогу Улангару. ‑ Судейская коллегия, ‑ склонил голову перед заседателями.

Голос у него был поставленный, с правильными интонациями человека, привыкшего говорить на публику.

‑ Я имею честь от имени всех пострадавших огласить иск к защите чести, достоинства и погашения материальных претензий к барону Увиру, ‑ начал он, делая лёгкий акцент на слове «барону», ‑ напавшему на своих товарищей, нанеся им тяжелейшие травмы и сделав это с особым цинизмом.

Он слегка отступил, повернув голову так, чтобы его профиль был хорошо виден залу.

‑ Я настаиваю на выплате бароном компенсации за унижение чести и достоинства, компенсации затрат на лечение и штрафа за нанесённое оскорбление, ‑ закончил Гарсан, выдержав паузу на каждом «компенсация».

Граф, закончив говорить, молча поклонился судье и так же размеренно вернулся на своё место. В воздухе повисло натянутое молчание: одни ждали ответа, другие ‑ ошибки.

Герцог перевёл взгляд на Ардора.

‑ У вас есть что сказать, барон Увир? ‑ спросил он, спокойно, без давления.

‑ Да, судья, ‑ Ардор поднялся и прошёл к трибуне. Движения неторопливые, без показной аффектации. Он остановился, положил ладони на края трибуны и коротко поклонился. ‑ Судья. Судейская коллегия.

Он говорил ровно, без аффектации как граф, с монолитной уверенностью и внутренним достоинством. В этом голосе чувствовался человек, привыкший докладывать факты, а не показывать спектакль.

‑ Сейчас я выскажу ряд замечаний, уже зафиксированных в документах, которые я вижу на столе у членов коллегии, ‑ продолжил он и вновь слегка поклонился в сторону судей. ‑ Итак, десять военнослужащих, через час после отбоя, пришли в казарму первой учебной роты учебного полка, неся с собой ножи, стальные палки и дубинки.

‑ Я протестую! ‑ граф вскочил со своего места, голос его резанул по залу.

Герцог даже не поморщился. Он повернулся к одному из членов коллегии ‑ полковнику Зарго, представителю армейского командования.

‑ Это так? ‑ Спросил судья, словно уточняя погоду.

‑ Да, судья, ‑ полковник Зарго кивнул и бросил взгляд на документы, лежавшие перед ним. ‑ Подтверждено пятьюдесятью свидетелями. Показания курсантов и дежурных совпадают. Оружие приобщено к делу.

‑ Сядьте, граф, ‑ герцог перевёл взгляд на Гарсана. ‑ Протест отклонён. Продолжайте, барон.

Гарсан, скрипнув зубами, сел. В зале кто‑то чуть заметно усмехнулся, кто‑то, наоборот, напрягся сильнее.

‑ Затем, ‑ продолжил Ардор, ‑ они остановились у моей кровати, встав полукругом.

Он не повышал голоса, и каждая фраза ложилась ровно словно стежок в строчку.

‑ Когда я встал с кровати, один из них напал с ножом.

Судья вновь посмотрел на полковника. Тот уже держал в руках одну из папок.

‑ Сержант Корун, хозяйственный взвод учебного полка, ‑ отчеканил Зарго. ‑ Нож приобщён к делу, находится в пакете номер три. На лезвии ‑ следы ткани и крови самого сержанта, что подтверждает выводы медицинского отчёта о характере ранений.

В зале прокатился лёгкий шёпот. Кому‑то стало особенно не по себе: слова «сам напал» и «собственным ножом» создавали не тот образ жертвы, к которому подводили родители и граф.

В зале возник лёгкий шум: кто‑то неловко кашлянул, заскрипел стул, прошёл гул приглушённых голосов. Несколько молодых лейтенантов переглянулись; старшие офицеры, наоборот, замкнулись, пряча отношение к делу за отработанной непроницаемостью.

Барон говорил ровно, почти сухо, но именно эта сухость раздражала часть присутствующих сильнее любых оправданий.

‑ Удар сержанта, сверху вниз, в движении вперёд, не предназначался для того, чтобы испугать меня, ‑ отчётливо произнёс Унгор, не повышая голоса. ‑ Он бил, чтобы убить. На полном взмахе длинным клинком сверху вниз и метясь в голову не пугают.

Он сделал короткую паузу, позволяя словам осесть. Один из молодых офицеров в левом ряду непроизвольно передёрнул плечами: воображение слишком живо дорисовало траекторию такого удара.

‑ Следом стали нападать и другие военнослужащие, пришедшие в казарму, ‑ продолжил барон. ‑ Виконт Гарсан напал в числе последних. Он сделал два шага вперёд и ударил сверху вниз своей железной палкой. Но, получив удар в голень, упал, а палку я вырвал у него из рук.

Граф Гарсан, сидевший в первом ряду, резко сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Каждый раз, когда звучало «палка» в отношении оружия его сына, он чувствовал, как внутри нарастает тупая ярость: это слово снижало статус, превращало «дворянского отпрыска» в дешёвого подзаборного хулигана.

‑ Не следовало ли прекратить атаку, чтобы не наносить виконту дальнейших увечий? ‑ спросил один из членов коллегии, подтянутый капитан с аккуратно подстриженными усами. В его голосе слышалась не только формальная придирка, но и искреннее недоумение. Зачем добивать того, кто уже упал?

Несколько родственников пострадавших, сидевшие на задних лавках, одобрительно шевельнулись. Им очень хотелось услышать хоть какое‑то признание «излишней жестокости».

‑ Нет, господин член судейской коллегии, ‑ Ответил Унгор, повернув голову к задавшему вопрос капитану. Ни в голосе, ни во взгляде не чувствовалось ни тени извинения. ‑ В качестве доказательства, позвольте мне поинтересоваться, есть ли среди вас эксперты по рукопашному бою?

В зале опять прошёл лёгкий шорох. Несколько офицеров с явным интересом подались вперёд: профессиональный разговор о технике им был намного ближе, чем юридические финты.

‑ Подполковник Гратис, ‑ сухо представился один из офицеров во втором ряду. Высокий, жилистый, с нескладной на вид фигурой, но очень экономичными движениями. ‑ Чемпион Егерского Корпуса пятьсот пятого года.

При этих словах у нескольких егерей на лицах мелькнуло уважение. Имя Гратиса в их среде многое значило.

‑ Итак, к вам шагнул противник, ‑ чётко сформулировал барон, словно зачитывая условие задачи. ‑ Нанося сверху удар длинным тонким предметом, предположительно стальной трубой. Вы ударом стопы подбиваете ему опорную ногу, и он падает, по пути отдав трубу вам. Но после падения чуть приподнимается и тянется за ножом, выпавшим из рук другого нападающего. Ваши действия, учитывая, что часть нападающих ещё на ногах, а ваша ближайшая к противнику нога в движении, и опора идёт на дальнюю ногу, не давая возможности ударить ногой?

Несколько секунд повисло напряжённое молчание. Все взгляды обернулись к подполковнику, даже те, кто до этого демонстративно смотрел в сторону.

‑ Ударом трубы ломаю ему позвоночник и начинаю работать трубой, ‑ почти мгновенно ответил Гратис. Сказал ровно, как о чём‑то само собой разумеющемся. В его голосе не было удовольствия от жестокости, только отточенная профессиональная оценка.

На лице графа на мгновение проступило отвращение не к самому ответу, а к тому, как легко он был произнесён. Рядом одна из дам судорожно вскинула к губам кружевной платок.

‑ Что в таком случае ждало бы всех остальных? ‑ негромко уточнил барон, не отводя взгляда от подполковника.

‑ Смерть, я полагаю, ‑ обронил Гратис, чуть пожав плечами. Судя по всему, офицер привык к таким приговорам. — Железная труба в любых руках — страшное оружие.

В зале стало ощутимо тише. Даже те, кто изначально настроился против барона, вынуждены были внутренне признать: с точки зрения войны и правил рукопашного боя его действия не выглядели избыточными.

‑ Я ответил на ваш вопрос, господин член коллегии? ‑ повернулся Унгор к капитану.

‑ Вполне, ‑ кивнул тот, и в этом «вполне» прозвучала не только формальная удовлетворённость, но и лёгкое смущение: задавая вопрос, он рассчитывал на иную картину.

Судья окинул зал ясным и цепким взглядом, задержался на юном бароне, помолчал, давая залу чуть остыть, а затем опустил ладонь на кнопку звонка‑гонга. Звук оказался удивительно мягким, но сочным и громким, отмечая конец разбирательства по делу.

‑ Властью, данной мне королём и народом Шангора, ‑ чётко произнёс он, ‑ я выношу решение на голосование. Иск графа Гарсана признать ничтожным. Действия барона Унгора по защите чести и достоинства признать соответствующими духу и букве Кодекса дворянской чести. Оставляю за бароном право требовать удовлетворения как в суде, так и иными способами от графа Гарсана.

Слова «право требовать удовлетворения» заставили графа чуть дёрнуться. Несколько его сторонников в задних рядах обменялись встревоженными взглядами: перспектива того, что теперь уже их могут вызвать, казалась им неприятно — реальной.

Судья сделал паузу и, глядя на поднятые руки членов коллегии, кивнул.

‑ Решение принято единогласно, ‑ констатировал он, и это слово «единогласно» окончательно размазало надежды графа.

По залу прошла волна. Кто‑то позволил себе облегчённый вздох, кто‑то нахмурился. Один из молодых дворян с перевязанной рукой, сидевший рядом с родственниками пострадавших, побледнел: до него только сейчас дошло, что его имя отныне связано с делом, где вина признана за ними, а не за «дикарём‑бароном».

Судья чуть откинулся на спинку кресла, но тут же подался вперёд, словно желая, чтобы каждое его следующее слово врезалось в память.

‑ В качестве особого мнения, ‑ сказал он, переводя взгляд с графа на ряды родственников, ‑ выскажу графу Гарсану и присутствующим здесь родственникам пострадавших военнослужащих‑дворян следующее. Дворянин — это не только права, но и обязанности.

Он выдержал паузу, позволив фразе повиснуть в воздухе.

‑ И пренебрегая ими, а также вопросами чести, в столь юном возрасте, вы рискуете оказаться в числе тех, кого общество не принимает, ‑ добавил он уже тише, но жёстче. В голосе звучал не пафос, а усталый опыт человека, видевшего слишком много «обеспеченных мальчиков», закончивших жизнь в канаве или в безымянной могиле на дуэльном поле.

Кто‑то из старших дворян мрачно кивнул: сказанное касалось не только Гарсанов.

Судья вновь опустил руку на гонг.

‑ Заседание окончено, ‑ отчеканил он.

Стулья заскрипели, кто‑то поспешно поднялся, стремясь поскорее выскользнуть, пока взгляды не начали искать виноватого дальше, а кто-то спешил в редакцию сдать горячий материал. Барон поднялся неторопливо, без показной бравады, и это спокойствие только сильнее бесило тех, кто рассчитывал увидеть в нём либо распластанную жертву, либо торжествующего зверя.

Как опытный сутяжник, граф понимал, что это всё. Любой новый иск или требование по этому инциденту упрётся в решение Суда Чести, словно в каменную стену. Бумага с подписью судьи и отметкой об «единогласном решении» становилась тяжелее любых его личных контактов.

Но оставался ещё один вариант, который он не мог не использовать. Мысль об открытой дуэли жгла, как плохо исцелённая рана. И если путь через суд закрыт, оставались закоулки чести, где за правильную цену всегда можно найти того, кто будет стрелять точнее, чем молодой барон с севера.

Протиснувшись сквозь плотное кольцо зрителей, граф Гарсан шёл почти на ощупь, не разбирая лиц. Щёки его горели, в ушах ещё звенели последние слова судьи. Каждый взгляд, который он ловил на себе, казался ему насмешливым, даже если люди всего лишь смотрели из любопытства.

Увидев Ардора, стоявшего чуть в стороне и беседовавшего с парой офицеров, граф на секунду замешкался. Внутри что‑то сжалось: часть его понимала, что сейчас он сделает глупость. Но другая ‑ та, что жила гордостью рода и обидой за искалеченного сына, ‑ уже не оставляла выбора.

Он рывком выдернул шпагу из ножен. Металл со звоном скользнул по обрамлению устья ножен, и несколько человек вокруг невольно обернулись. Не сбавляя шага, Гарсан почти в упор подошёл к барону и, не глядя на паркет, с силой вонзил клинок в пол между ними. Пластина из дорогого дерева жалобно треснула.

‑ Барон, я вызываю вас на дуэль, ‑ произнёс он, чуть захлебнувшись воздухом.

В зале повисла странная тишина. Офицеры, только что переговаривавшиеся шёпотом, умолкли; кто‑то тихо втянул воздух. Несколько молодых дворян, находившихся ближе всех, вытянули шеи ‑ такого открытого вызова в стенах Суда Чести давно не видели.

Ардор медленно перевёл взгляд с торчащего из паркета клинка на лицо графа. Его это, похоже, не впечатлило ни капли. Если он удивился, то где‑то глубоко, никак не выдав наружу.

‑ Вы собираетесь драться лично или купите замену? ‑ с ленивой усмешкой спросил он. Голос звучал негромко, но в тишине зала каждое слово разошлось кругами. ‑ И не то, чтобы я был против хорошей драки, но мне всё же очень хочется посмотреть на цвет вашей крови. Мне почему‑то кажется, что она коричневая… и дурно пахнет.

У кого‑то в стороне сдавленно хрюкнул смех, тут же оборванный ‑ люди спохватились, где находятся. Несколько лиц, особенно у старших, вытянулись: столь грубое оскорбление в адрес графа прозвучало сильнее пощёчины не только ему, но и всему его кругу.

Гарсана перекосило. На миг показалось, что он сейчас ударит голыми руками, забыв и о шпаге, и о правилах. Он придвинулся к барону почти вплотную, так, что Ардор чувствовал на лице горячее дыхание, пахнущее вином и злостью.

‑ Я разорву тебя, щенок, ‑ процедил граф, старательно не повышая голос, но от этого угроза прозвучала только тяжелее.

Для высокого и широкоплечего Ардора эта попытка давления выглядела почти комично. В их росте и комплекции разница казалась особенно заметной именно сейчас, когда они стояли так близко.

‑ Не надорвись, малыш, ‑ ответил он, улыбнувшись. Но улыбка вышла такой, что несколько человек, стоявших рядом, ощутили по спине холодок. В этом выражении лица не было ни тени юношеской бравады ‑ только уверенность хищника, уже утолявшего жажду человеческой кровью.

Граф на долю секунды замер, будто наткнулся на стену. Что‑то первобытное, инстинктивное внутри среагировало на этот взгляд быстрее, чем разум. Он рефлекторно отшатнулся, словно перед ним вдруг оказался не молодой барон, а седой дуэлянт с сотней тел на счету.

Понимая, что каждая лишняя секунда рядом с этим парнем только усиливает впечатление его собственной слабости, Гарсан резко дёрнул запястьем, выдёргивая шпагу из паркета, и почти бегом направился к выходу. Пятки заскользили по отполированному полу, плащ чуть задел плечо какого‑то капитана ‑ тот машинально отпрянул, чтобы не оказаться втянутым.

‑ Ну вот, ‑ негромко сказал Ардор, глядя на зияющую щель в паркете, ‑ испортил паркет.

Он покачал головой так, будто сетовал на неаккуратность гостя в гостиной, а не на вызов на дуэль.

‑ Мне кажется или граф совсем потерял голову? ‑ добавил он уже чуть громче, специально так, чтобы эту фразу услышали не только его ближайшие собеседники.

Дружный, хоть и сдержанный смех собравшихся вокруг офицеров прокатился по залу, как короткая волна. Кто‑то усмехнулся открыто, кто‑то лишь дёрнул уголки губ, но общий тон был ясен: в этой словесной схватке весы уверенно и сильно качнулись в сторону молодого барона.

Да, зелен, но судя по всему, отличный боец и держится отменно.

Смех, как ни странно, подстегнул Гарсана сильнее любого прямого оскорбления. Он почти физически почувствовал десятки взглядов в спину ‑ насмешливых, сочувственно‑ироничных, презрительных. Из дверей он вылетел словно пробка от игристого вина: резко, с хлопком, едва не задев плечом стоявшего у выхода ординарца герцога.

За ним на секунду потянулся шлейф его гордости и бессилия. В коридоре, уже вне поля зрения зала, граф на миг остановился, сжал рукоять шпаги так, что побелели костяшки, и только тогда позволил себе короткий, хриплый выдох.

Внутри, под слоем оскорблённой чести, уже рождалась холодная мысль: если он не смог сломать этого мальчишку публично, придётся искать того, кто сможет сделать это за деньги.