Советская элита от Ленина до Горбачева. Центральный Комитет и его члены, 1917-1991 гг.

Новая элита: набор 1938 г.

Большой террор 1937–1938 гг. выкосил большую часть старой элиты, и съезды партии, состоявшиеся в 1938 и 1952 г. ознаменовались возникновением новой. Значительная часть первого поколения лидеров, то есть когорты революционеров, родившихся до 1901 г., была уничтожена в ходе Большого террора. В республиках и областях страны, в наркоматах, армии на места репрессированных, как правило, пришли не их сверстники, а более молодые люди. Это второе поколение элиты, появившееся на свет между 1901 и 1920 гг., если не считать отдельных индивидуальных перестановок, будет доминировать в составе Центрального комитета следующие 40 лет. Таким образом, позднюю сталинскую элиту составили 328 человек, входивших в состав ЦК партии за период, начиная с её консолидации после Большого террора в 1939 г. и вплоть до развенчания Сталина на XX съезде, то есть те, кто избирался в состав ЦК на XVIII и XIX съездах и на XVIII партийной конференции в 1939, 1952 и 1941 годах соответственно[227].

Какую роль в системе играли эти 328 представителей поздней сталинской элиты? Насколько прочным было их положение? Чем они отличались от тех, кто пришёл в ряды элиты до них, в частности, в 1917–1923 гг. или в 1923–1939 гг.? Насколько однородную группу они составляли? Получить информацию о полномочных членах ЦК, избранных в 1939 или 1952 г., намного сложнее, нежели о людях, входивших в его состав до или после них, но общая картина представляется абсолютно прозрачной. Экстремальные перемены в численности и темпах обновления ЦК показаны в табл. 3.1. Истребление ранней сталинской элиты во времена Большого террора, то есть между 1934 и 1939 г., было беспрецедентным по своим масштабам и жестокости. XVIII съезд партии, состоявшийся в 1939 г., выдвинул на первый план новую элиту. Особенно поражают изменения в составе ЦК, избранном на этом съезде, по сравнению с XVII съездом. При одинаковой численности обоих составов ЦК в 1939 г. сменилось не менее 115 из 139 его членов. О жертвах репрессий было рассказано в главе 2. Обновление элиты являлось вполне осознанным. Этот момент особо подчеркнул Сталин, посвятивший значительную часть отчётного доклада ЦК партии XVIII съезду вопросам «подбора, выдвижения и расстановки кадров». В этом смысле политика в эпоху позднего сталинизма не претерпела заметных изменений. По крайней мере в докладе Н.М. Пегова, председателя мандатной комиссии XIX съезда, состоявшегося в 1952 г., соответствующие слова Сталина воспроизведены более или менее точно[228].

Примечание. Обновление состава ЦК для данного съезда рассчитывалось как доля от общего числа полномочных членов и кандидатов в члены ЦК, избранных на предыдущем съезде, который составили лица, не переизбранные в его состав на новом съезде. Хотя на XVIII партийной конференции не предусматривались полные перевыборы состава ЦК, он тем не менее значительно обновился. Данные о числе переизбранных и не переизбранных на следующем съезде в колонке, соответствующей 1939 г. соотносятся с 1941 г. точно так же, как и в колонке за 1952 г.

Вместе с тем новая элита оказалась значительно более защищённой по сравнению с прежней, и в этой связи возникает ряд вопросов относительно природы сталинской системы. Отталкиваясь от опыта 1937–1938 гг., некоторые исследователи полагают, что террор, обрушиваемый на элиты и массы, представляет собой существенную, если не перманентную составляющую коммунистической системы[229]. Ограниченность подобных взглядов становится очевидной, если учесть отсутствие террора по крайней мере против элиты во времена правления преемников Сталина. Но даже сейчас историки, оставаясь, по-видимому, под влиянием секретного доклада Хрущёва на XX съезде партии в 1956 г., продолжают настаивать на том, что поворотным пунктом стал именно 1953 г. Фактически, если взглянуть на сталинскую эру глазами представителей коммунистической элиты из числа членов ЦК партии, то ежовщина 1937–1938 гг. была искривлением [генеральной линии партии], а нормой скорее являлись их собственная физическая безопасность и неприкосновенность занимаемых ими постов[230].

Безусловно, из общего правила относительно безопасного существования элиты бывали исключения, наиболее заметными из которых являются следующие примеры. Первый касается пяти членов ЦК, занимавших высокие командные должности в Красной армии и военно-воздушных силах, которые были расстреляны в 1941 г.[231] Некоторые из казнённых, очевидно, ответили за приписанные им упущения, выявленные непосредственно перед началом войны, и лишь один (Павлов) пострадал за военную катастрофу первых дней войны. В отличие от террора 1937–1938 гг. в этих репрессиях просматривается хоть какая-то брутальная логика. Как утверждал Вольтер, «полезно время от времени убивать какого-нибудь адмирала, чтобы взбодрить остальных». Второе исключение представляет так называемое ленинградское дело, по которому в начале 1949 г. были арестованы в своих служебных кабинетах и в ноябре 1950 г. тайно расстреляны четверо высокопоставленных государственных и партийных деятелей: Н.А. Вознесенский, А.А. Кузнецов, М.И. Родионов и П.С. Попков. Ещё два человека, генерал (бывший маршал) Г.И. Кулик и С.А. Лозовский, погибли порознь в последние годы правления Сталина[232].

Может показаться, что из 158 полномочных членов и кандидатов в члены ЦК, избранных в 1939 и 1941 гг., жертвами политического террора пали всего 11 человек, что составляет лишь 7% от общего их числа[233]. Часто считают, что Сталин планировал уничтожить по крайней мере часть своих старых соратников в ходе так называемого дела врачей в 1952 г., но это остаётся на уровне документально не подтверждённых предположений.

Поздняя сталинская элита была не только менее подвержена опасности физического уничтожения, но также отличалась от ранней более стабильным составом. На XVIII партийной конференции, состоявшейся в феврале 1941 г., вновь произошли некоторые изменения в составе Центрального Комитета, но они осуществлялись управляемым образом. 19 полномочных членов и кандидатов в члены ЦК были выведены из его состава и заменены также 19 новыми. Учитывая внутреннюю двустороннюю ротацию между кандидатами в члены ЦК и его полномочными членами, общее соотношение между ними осталось тем же, что и после выборов 1939 г.[234] Представляется, что понижение в статусе или вывод из состава ЦК, но без последующих репрессий, происходил в связи с выявленными недостатками в работе направления, за которое отвечал тот или иной человек. В большинстве случаев на конференции просто ратифицировались перемещения и исключения, произошедшие месяцами или даже годами ранее. Они не всегда были связаны с политическими преследованиями. Например, командующий Особым Белорусским военным округом по должности обязан был состоять полномочным членом ЦК, и когда генерала М.П. Ковалёва перевели на должность командующего менее важным Харьковским округом, он автоматически утратил право на членство в ЦК и был выведен из его состава на XVIII конференции. Заменивший его в Белоруссии несчастный генерал Д.Г. Павлов, будучи командующим бронетанковыми войсками, к тому времени являлся уже кандидатом в члены ЦК. Несмотря на своё исключение из состава ЦК, генерал Ковалёв занимал различные ответственные посты в армии вплоть до ухода в отставку по возрасту в 1955 г.

При всей чудовищности понесённых потерь война сама по себе мало повлияла на состав Центрального Комитета. Генерал М.П. Кирпонос был убит в бою, а ещё три гражданских партийных руководителей, по-видимому, пропали без вести. Второй секретарь ЦК компартии Украины М.А. Бурмистренко и первый секретарь Сталинского обкома партии П.М. Любавин пропали в Киевском котле, а секретарь ЦК компартии Эстонии К.Я. Сяре, возможно, попал в плен. После катастрофы 1941 г. из состава ЦК выбыл в связи с гибелью на фронте только один его член — генерал И.Р. Апанасенко, который умер от ран в 1943 г.[235] За время войны в относительно полном составе собрался только один Пленум ЦК, состоявшийся в январе 1944 г. На нём присутствовали 58 из 71 полномочного члена и 39 из 68 кандидатов в члены ЦК[236].

Темпы обновления состава ЦК, особенно если учесть продолжительность периода времени, прошедшего между XVIII партийной конференцией и XIX съездом партии, несопоставимы с теми, что имели место между 1934 и 1939 гг. В 1952 г. не были переизбраны всего 38% или 27 человек из 71 полномочного члена ЦК, избранного в 1941 г., в то время как в 1939 г. не переизбирались 77% полномочных членов ЦК, вошедших в него в 1934 г. Правда, текучесть кадров среди кандидатов в члены ЦК в период с 1941 по 1952 гт. была намного выше: из них не удостоились переизбрания 69% (47 из 68). Хотя такие расчёты не совсем корректны, особенно для периода между 1941 и 1952 гг., тем не менее годовые темпы обновления состава ЦК в последние годы жизни Сталина не выглядят особенно высокими. Если рассматривать в целом и полномочных членов, и кандидатов в члены ЦК, то среднегодовые темпы обновления состава ЦК в 1939–1941 гг. составляли 7.1%, а в 1941–1952 гг. — 4.6%. Эти цифры не являются исключительными по сравнению с другими периодами Советской истории. Например, в период между 1930 и 1934 гг. среднегодовые темпы обновления состава ЦК достигали 9.1%, а между 1956 и 1961 гг. — 8.8%[237].

Возможно, война стала тем фактором, который способствовал стабилизации положения новой элиты. В 1946 г. Сталин упомянул об этом в своей знаменитой речи перед избирателями. Хотя это его выступление было одной из составляющих комплексных усилий по защите достижений Советской системы, оно, вероятно, отражало отношение вождя к элите. Он тогда, в частности, сказал:

Весьма незначительными были изменения в составе ЦК в период между смертью Сталина и XX съездом партии в 1956 г. И это действительно так, несмотря на уничтожение Берии, усиление фракционной борьбы между Хрущёвым и Маленковым и смещение с занимаемых постов, дававших право на членство в ЦК, многих министров и региональных руководителей. Вплоть до XX съезда состав ЦК в основном оставался тем же, что и в 1952 г. В апреле 1953 г. из числа полномочных членов по настоянию Берии был исключён бывший министр государственной безопасности С.П. Игнатьев, но уже в июле его восстановили, а жертвами последней чистки ЦК стали сам Берия и члены его группы[239]. Между тем из кандидатов в полномочные члены ЦК перевели маршала Г.К. Жукова и Н.Н. Шаталина, причём последний в марте 1953 г. был выдвинут на пост секретаря ЦК. Хотя согласно исправленному Уставу партии, принятому в 1952 г., предполагалось, что замену выбывшим полномочным членам ЦК следовало подбирать из числа кандидатов, это правило соблюдалось далеко не всегда, невзирая на то, что до XX съезда в связи со смертью или исключением из состава ЦК выбыло по меньшей мере семь человек[240]. Объяснение может заключаться в том, что преемники Сталина старались действовать очень осторожно, демонстрируя, с одной стороны, свою приверженность строгому соблюдению ленинских норм партийной жизни, а с другой — привлекая на свою сторону как можно более широкие круги тогдашней элиты. Многочисленные персональные изменения на высших постах в партии произойдут только на XX съезде.

Представительство в ЦК различных секторов государственной и партийной власти мало менялось в пропорциональном отношении в периоды с 1934 по 1939 и с 1939 по 1952 гг., что удивительно, учитывая небывалые возможности для персональных изменений состава сталинской элиты в эти годы (табл. 3.2). Если рассматривать более продолжительный временной отрезок, с 1929 по 1956 гг., то за этот период наблюдались очень интенсивное кадровое обновление в связи с чистками, серьёзными институциональными изменениями и значительным расширением численного состава ЦК партии.

Институциональные изменения в Советском Союзе, происходившие в период с 1934 по 1939 г., включали реорганизацию партийного аппарата, расширение системы министерств (наркоматов), повышение статуса некоторых национальных республик, увеличение числа территориальных образований и другие изменения в государственном устройстве страны, введённые в действие после принятия Конституции 1936 г. Расширение состава ЦК происходило путём добавления в него в период с 1939–1941 по 1952 г. примерно 100 новых мест. Тем самым была создана коммунистическая элита расширенного состава, причём некоторые государственные или партийные посты, считавшиеся в 1930, 1934, 1939 или 1941 г. недостаточно значимыми для того, чтобы занимавшие их люди входили в состав ЦК, теперь были повышены в своём статусе до уровня ЦК. Примерами тому могут служить главы некоторых, относительно менее важных секторов экономики, ставшие отраслевыми министрами, или партийные руководители некрупных регионов.

Особое, ключевое место в партии принадлежало секретарям и заведующим отделами ЦК. В 1934 и 1939 г. было четыре секретаря ЦК. Вплоть до XIX съезда (1952) их оставалось пятеро, но после него секретарей ЦК насчитывалось не менее десяти. Как это ни удивительно, представительство верхушки партийного аппарата в ЦК при этом не увеличивалось, поскольку даже не все заведующие отделами ЦК являлись его членами[241]. Поражает также тот факт, что в последние годы жизни Сталина серьёзно сократилось в процентном отношении представительство в ЦК руководителей центральных государственных органов власти, несмотря на укрепление системы и увеличение числа министерств[242]. В феврале 1934 г. в СССР насчитывалось всего 14 народных комиссариатов (наркоматов) союзного значения и ещё четыре учреждения министерского ранга, наряду с пятью министерствами Российской Федерации, обладавшими более широкими полномочиями. Пять лет спустя, в марте 1939 г., наркоматов союзного значения стало 35, из которых 29 отвечали за те или иные сектора экономики. В то же время практически все наркомы были представлены в ЦК партии[243]. Нет исчерпывающего объяснения факта сокращения числа государственных чиновников в составе ЦК, избранного в 1939 г., но отчасти это было связано с включением меньшего числа заместителей наркомов, а также с сокращением участия других органов власти, например руководителей профсоюзов. Число представителей государственных органов в ЦК вновь выросло в октябре 1952 г. Молотов тогда стал первым заместителем Председателя Совета министров (то есть Сталина), и ему подчинялось не менее шести заместителей Предсовмина. Число тех, кто стал именоваться министрами союзного значения (бывшие наркомы), опять выросло до 41, из них 40 вошли в состав ЦК наряду с тремя председателями государственных комитетов[244]. Но в целом представительство центральных государственных органов в ЦК в пропорциональном отношении осталось почти таким же, как и в 1939 г.

Несколько расширилось представительство в ЦК государственного и партийного руководства республиканского уровня. В 1934 г. в СССР помимо Российской Федерации входило ещё пять союзных республик. К марту 1939 г. их число выросло до 11 и включало кроме РСФСР ещё 10 «нерусских» территорий[245]. В 1939 г. в ЦК были избраны первые секретари ЦК компартий Украины, Белоруссии, Казахстана, Узбекистана и трёх закавказских республик. Из руководителей органов государственной власти республиканского уровня в него вошли председатели советов министров Украины и Грузии. РСФСР представляли председатели Президиума Верховного Совета и Совета министров[246]. В 1952 г. СССР состоял уже из 16 республик (прибавились Карелия, три прибалтийские республики и Молдавия), и представительство их в ЦК стало более полным. От каждой республики в него вошёл представитель либо партийной, либо государственной власти, либо обеих одновременно. 12 республик делегировали в ЦК первых секретарей ЦК республиканских компартий, а от Украины, Узбекистана и Грузии в него были также избраны и вторые секретари[247]. Остальные республики были представлены в ЦК государственными чиновниками, как правило, председателями республиканских советов министров. Украина и Грузия опять имели большее число представителей от органов государственной власти[248].

Примечание. В число представителей центральных государственных органов не включены министры обороны и иностранных дел, но в этой категории учтены руководители профсоюзов. В категорию «республиканские партийные органы» включены только ЦК компартий союзных республик, а в категорию «региональные партийные органы» — партийные комитеты областей, краёв, автономных республик и автономных областей, а также Москвы и Ленинграда. «Дипломатические службы» представлены руководителями МИДа и послами.

Если представительство региональных партийных органов в ЦК оставалось примерно постоянным, то число представителей региональных властей, и так небольшое, сократилось. В 1934 г. большинство членов ЦК из числа местных партийных руководителей были из регионов РСФСР. В то время в республике начитывалось 23 территориальных и национальных образования (области, края и автономные республики), каждое из которых (за исключением Якутской и Киргизской АССР) делегировало в ЦК одного или нескольких секретарей соответствующих областных (краевых) комитетов партии. Также в ЦК были представлены пять из восьми областей Украины, но ни одно из таких образований в составе остальных союзных республик своих людей в ЦК не имело[249]. К 1939 г. число территориальных образований в одной РСФСР выросло с 23 до 53, из которых 29 наиболее важных регионов (или 55% от общего числа) имели в ЦК своих представителей (33 человека)[250]. Рост представительства региональных партийных органов в процентном отношении был даже выше, чем следует из табл. 3.2. Статус некоторых автономных республик, учитывавшихся в 1934 г. на региональном уровне, в 1939 г. поднялся до уровня союзных республик. Абсолютное число представителей региональных партийных организаций в составе ЦК выросло с 36 в 1934 г. до 38 в 1939 г. и до 59 — в 1952 г. Число областей Украины к 1939 г. удвоилось, но только 5 из 16 были представлены в ЦК (6 человек). Хотя к тому времени в остальных республиках СССР находилось в общей сложности 25 территориальных образований, по-прежнему ни одно из них не имело своих представителей в ЦК[251]. В 1952 г. в абсолютных цифрах число представителей региональных партийных органов в ЦК несколько увеличилось, но в процентном отношении — даже слегка сократилось. К тому времени РСФСР уже состояла из 66 регионов, большинство из которых имело своих представителей в ЦК. Напротив, и это частично объясняет относительное превосходство великорусского элемента в ЦК, в 1952 г. в его составе практически не были отражены территориальные образования других союзных (не российских) республик. К тому времени их насчитывалось немало: на Украине — 25, в Белоруссии — 12, в Казахстане — 16, в Узбекистане — 10 и в остальных среднеазиатских республиках — 15, но лишь одно из них имело своего представителя в ЦК[252]. Это особенно заметно на примере Украинской ССР, регионы которой были представлены в составах ЦК 1934 и 1939 г. созыва.

Более значительные перемены между 1934 и 1939 г. произошли в отношении вооружённых сил и органов госбезопасности. В 1939 г. относительное число представителей этих двух групп в партийной элите достигло максимального за все годы Советской власти уровня. Оно осталось относительно высоким и после выборов в ЦК, состоявшихся в 1952 г. Хотя высший командный состав Красной армии понёс тяжёлые потери в ходе Большого террора, но непосредственно перед войной число военных в составе ЦК в 1939 г. удвоилось по сравнению с 1934 г. (с 10 до 20 человек). Они стали третьей по численности категорией полномочных членов ЦК после народных комиссаров, олицетворявших центральные власти, и секретарей региональных партийных комитетов. Хотя в относительных цифрах доля военных в составе ЦК в 1952 г. несколько сократилась, она всё равно была выше, чем после съездов 1934 и 1956 г. Вне всякого сомнения это отражало повышенное внимание к укреплению Вооружённых сил в свете усилившейся международной напряжённости до и после Второй мировой войны, а также изменившуюся ситуацию с офицерским корпусом. В довоенных составах ЦК примерно половину представителей армии составляли его полномочные члены, из которых, в свою очередь, около половины были комиссарами, а не строевыми командирами. Напротив, в 1952 г. все 26 представителей Вооружённых сил являлись кадровыми офицерами, но среди них только четверо обладали статусом члена ЦК (остальные — кандидаты в члены ЦК). Экстраординарным был также рост представительства в ЦК руководителей органов госбезопасности и внутренних дел. В 1934 г. в составе ЦК их насчитывалось всего три[253]. Резкий скачок их числа — до 10 человек — стал отражением чрезмерной увлечённости Сталина вопросами безопасности, ростом размеров ГУЛАГа и развитием его экономической деятельности, а также покровительством Берии. Здесь также произошло некоторое сокращение в 1952 г., но это ни в коем случае не означало падения роли органов госбезопасности в составе советской элиты. При этом определённое удивление вызывает постоянное минимальное число представителей дипломатической службы, отражавшее её невысокий статус в СССР. Происходил относительный рост представительства работников СМИ, науки и искусства, но эта группа членов ЦК оставалась весьма узкой[254].

Наблюдалась ещё одна важная тенденция в структуре ЦК, заключавшаяся в сокращении представительства партийного генералитета. Элита в конце 1930-х гг. становилась все более специализированной. Хотя ситуация несколько искажалась новизной институтов и персоналий в конце 1930-х и в послевоенные годы, тем не менее имел место тренд в сторону сокращения совмещений должностей, особенно на уровне членов ЦК, занимавших высшие посты министров, секретарей территориальных комитетов партии и военных руководителей[255]. Переход из одних категорий элиты в другие после войны стал крайне редким явлением. Если рассматривать позднюю сталинскую элиту в целом, то в ней было всего три случая перевода секретарей территориальных партийных комитетов на министерские должности и отсутствовали любые иные перемещения людей на другие направления деятельности. Что касается представителей Вооружённых сил, то составлявшие значительную долю политические комиссары с равным успехом могли исполнять гражданские должности в администрации или работать в органах госбезопасности. К 1952 г., напротив, практически все представители Вооружённых сил в ЦК были профессиональными военными. В данном случае узкая специализация этой группы членов ЦК вытекала из полученного ими образования и военного опыта. Высшее военное образование, обычно полученное по меньшей мере в Военной академии им. Фрунзе, было подкреплено богатым опытом командования войсками в военное время. Среди министров также наблюдалась тенденция к получению высшего технического образования и соответствующего опыта практической работы на предприятиях или на менее ответственных должностях внутри соответствующих министерств. Среди секретарей территориальных комитетов партии наличие специального образования менее вероятно, а их профессиональный опыт ограничивался исключительно партийной работой на республиканском или региональном уровне. В то же время, и преимущественно как следствие ускоренного продвижения на руководящие посты новых людей, представители всех трёх ветвей власти обладали рядом сходных индивидуальных черт. Все они, независимо от места работы, были примерно одного возраста. Подавляющее большинство министров и военачальников являлись русскими по национальности. Если доминирование русских среди региональных партийных секретарей не столь заметно, это связано с тем, что руководителей местных партийных организаций нерусских регионов обычно подбирали из представителей коренной нации. Примечательно, однако, что если русских иногда ставили во главе территориальных партийных организаций нерусских регионов, то совсем необычным было назначение людей нерусской национальности руководить этнически русскими зонами обитания.

Ещё несколько выводов напрашиваются сами собой при рассмотрении состава и структуры элиты. Прежде всего, несмотря на последствия Большого террора и Второй мировой войны, поддерживался относительный баланс между разными категориями элиты, хотя он мог бы серьёзно нарушаться, как это происходило в 1920-х, а потом и в 1990 г. Отсутствие перемен, вероятно, объясняется действием субъективного и структурных факторов. Решения относительно уровня представительства в ЦК различных частей партийной, государственной и военной бюрократии принимались лично Сталиным и Секретариатом ЦК, но они диктовались общим усложнением Советской системы за два десятилетия, ростом присутствия членов партии в сельской местности, развитием городской экономики и более тщательного регулирования командно-административной системы управления. Некоторое представление о переменах, происходивших в указанных областях, даёт табл. 3.3.

Усложнением Советской системы, вероятно, объясняется также значительное увеличение численного состава ЦК партии, произошедшее в 1952 г., когда количество полномочных членов ЦК выросло с 71 до 125 человек, а кандидатов — с 68 до 111. В целом численность ЦК увеличилась на 70%. Таким образом, в абсолютных цифрах и процентах этот рост был значительно больше, чем при предыдущем его изменении в 1927 г., когда число полномочных членов ЦК увеличилось с 63 до 71 человека, а кандидатов — с 43 до 50 человек. Относительный рост состава ЦК в процентах был также самым крупным за всю историю существования этого органа. В материалах XIX съезда не содержится никаких обоснований расширения состава ЦК и увеличения числа его членов. То же самое касается и изменений количества членов ЦК, установленных новым Уставом партии. Политбюро ЦК было также расширено этим съездом до 36 полномочных членов и кандидатов по сравнению с 11, избранными в 1939 г. Изменено было также название этого органа, который стал именоваться Президиумом ЦК[256]. Высказывались предположения, что всё это являлось составной частью планировавшейся Сталиным расправы над его старыми соратниками. Но на уровне ЦК, учитывая его структуру, сложно понять, каким образом расширение его состава могло способствовать будущей чистке.

Фактически всё происходившее представляло собой развитие должностного принципа формирования ЦК. Иными словами, становилось все больше постов в государстве, уровень которых был достоин того, чтобы занимающее его лицо имело право быть избранным в ЦК в качестве полномочного члена или кандидата в члены. Если бы Сталин планировал новую чистку, то имело бы смысл сохранить введённое в Устав партии 1939 г. положение о возможности проведения масштабных изменений в составе Центрального Комитета на общесоюзных партийных конференциях, созываемых в промежутках между очередными съездами. Это положение было реализовано в 1941 г., но отменено в 1952 г. Расширение должностной системы представительства в ЦК скорее можно считать признаком начавшегося возрождения партии, проходившего под эгидой Хрущёва и других подчинённых Сталина. Другими признаками такого возрождения служит само проведение съезда в 1952 г. и внесение в новый Устав партии однозначного требования о более частом проведении пленумов ЦК[257]. Важно отметить, что расширение состава ЦК не закончилось со смертью Сталина. Численность ЦК, избранного в 1956 г., выросла по сравнению с 1952 г. Тогда на 6% увеличилось число членов и на 10% — кандидатов в члены ЦК[258]. XIX съезд положил начало устойчивой тенденции, продолжавшейся вплоть до 1990 г., согласно которой каждый следующий состав ЦК оказывался шире предыдущего. ЦК, избранный в 1986 г., включал уже 307 полномочных членов и 170 кандидатов. Подобное расширение ЦК наблюдалось при Хрущёве, Брежневе и Горбачёве и безусловно не преследовало задач чистки его рядов. Вполне вероятно, что увеличение численности ЦК происходило и до, и после 1953 г. под влиянием одних и тех же факторов. Наиболее вероятным объяснением этого явления представляется то, что рост численного состава ЦК отражал изменения размеров и сложности государства, партии и экономики. Он также представлял собой попытку примирения конфликтующих фракций в ЦК посредством расширения представительства тех или иных уровней и секторов власти.

Выше уже высказывалось предположение о том, что цель Большого террора состояла не просто в устранении существующих лидеров партии, но также в выдвижении руководителей нового типа. В литературе эти сталинские кадры именуют по-разному. В России, например, их принято называть выдвиженцами или новобранцами, в англоязычных странах — классом 38-го года, брежневским поколением и даже сталинскими яппи[259]. Независимо от того, сумело ли, как некоторые полагают, новое поколение элиты занять доминирующие позиции или нет (об этом см. ниже), оно было уже заметно представлено в составе ЦК, избранном в 1939–1941 гг., и имело значительное численное превосходство в ЦК 1952 г. созыва. Особо следует отметить то, как происходила смена поколений. Если рассматривать ЦК в целом, то средний год рождения его членов в 1934 г. был 1891-й, а в 1939 г. — 1900-й. Ещё удивительнее тот факт, что 13 лет спустя, в 1952 г., средним годом рождения членов ЦК стал всего лишь 1904-й, а в 1956 г. — 1905-й. Совершенно очевидно, что стоило новому поколению прийти к власти, как изменения возрастного состава элиты начали замедляться. Вместе с тем чтобы лучше понять процесс смены поколений, целесообразно разбить рассматриваемую группу на несколько частей. Например, если выделить в элите всего два поколения, из которых одно состоит из людей, рождённых до 1901 г., а другое — из тех, кто родился в период с 1901 по 1920 г., то изменения соотношения между ними становятся более заметными (табл. 3.4). Как уже было указано в предыдущей главе, в составе ЦК, избранного в 1934 г., практически отсутствовали представители второго поколения элиты. Напротив, среди тех, кто избирался в ЦК в период между 1939 и 1952 гг., две трети составляли люди, родившиеся позднее 1900 г., причём в пропорциональном отношении их число постепенно увеличивалось, по мере того как уходили из жизни те, кто входил в состав ЦК 1934 г. и сумел выжить в годы Большого террора. Не менее важно помнить о том, что поздняя сталинская элита всё ещё включала большое число руководителей старшего поколения, и это отражало позицию, которую Маленков в 1939 г. назвал «сталинской линией на сочетание и объединение старых и молодых кадров». Такую же формулировку в 1952 г. повторил Пегов на XIX съезде[260].

Средний год рождения не всегда характеризует средний возраст того или иного состава ЦК. Старая гвардия, состоявшая из сталинцев первого призыва, в 1934 г. была фактически моложе элиты 1952 г. (средний возраст обеих групп составлял 43 года и 48 лет соответственно). При этом когорта, избранная в 1939 г., была моложе обеих указанных групп — её средний возраст составлял всего 39 лет. Год рождения определяет жизненный опыт человека, причём наиболее важной характеристикой этого опыта служил год вступления в партию (табл. 3.5).

Примечание. К первому поколению относятся члены ЦК, родившиеся до 1900 г., ко второму — родившиеся в период с 1901 по 1920 г., к третьему — члены ЦК, родившиеся в 1923–1940 гг. Столбцы таблицы под заголовками «1934», «1939» и «1952» соответствуют числу членов ЦК, избранных на проходивших в эти годы съездах, а столбец «1939–1952» учитывает 19 новых членов ЦК, избранных на конференции 1941 г. Члены ЦК, избиравшееся в его состав более одного раза в 1938, 1941 и 1952 г., указаны только один раз в столбце, соответствующем году их первого избрания.

Медианным годом вступления в партию для членов ранней сталинской элиты был 1912-й, а для поздней — 1926-й. В 1934 г. (и вплоть до 1937 г.) все члены ЦК вступили в партию ещё до окончания гражданской войны, причём две трети из них имели опыт подпольной партийной работы, вступив в ряды партии до 1917 г. Напротив, из числа членов поздней сталинской элиты только треть вступила в неё до окончания гражданской войны и всего десятая часть — до революции 1917 г.

Сопоставление возраста и партийного стажа членов ЦК разных годов избрания даёт более чёткое представление о смене поколений коммунистической элиты, происходившей как в годы Большого террора, так и в эпоху развитого сталинизма в целом. Как следует из табл. 3.6, партийный стаж членов поздней сталинской элиты колебался в широких пределах. Некоторые из них вступили в партию ещё до революции. Другая часть имела партийный стаж на четверть века меньше, вступив в её ряды, когда приём возобновился после Большого террора, в ходе которого была уничтожена большая часть ранней сталинской элиты, а немногие выжившие члены ЦК с дореволюционным стажем принадлежали к кругу ближайших друзей Сталина. Вместе с тем, как было показано в главе 2, среди выживших членов ЦК оказалось немало людей, вступивших в партию в период между февралём 1917 г. и окончанием гражданской войны. Примерно треть поздней сталинской элиты всё ещё относилась к её первому поколению, причём среди неё было много людей, занимавших важные посты. Наряду с этим, по словам Троцкого, немалую роль сыграл Ленинский призыв, то есть массовый приём в партию новых членов после кончины Ленина. Он полагал, что в результате произошло разбавление партии новыми малограмотными членами, повлёкшее за собой её «дегенерацию» (и поражение троцкистской фракции). Наплыв в партию новых рядовых членов стал важным фактором в развернувшейся после смерти Ленина борьбе за место его преемника. Вместе с тем ленинский призыв не оказал существенного влияния на состав ЦК партии. Только 39 человек из 328 членов новой сталинской элиты вступили в неё в 1924–1925 гг., то есть сразу после смерти Ленина[261]. В то же время значительную по размерам и важную группу составляли те, кто пополнил ряды партийцев в период индустриализации и коллективизации. Эта группа была намного многочисленнее как в партии в целом, так и в её элите по сравнению с теми, кто вступил в её ряды после кончины Ленина. В период с января 1927 г. по январь 1933 г. численность партии (не считая кандидатов) выросла с 700 тыс. до 2200 тыс., то есть среднегодовой прирост за эти шесть лет составлял около 235 тыс. человек в год, в то время как сразу после смерти Ленина в партию влилось всего около 200 тыс. человек[262].

Во втором поколении элиты возрастная однородность её членов означала также совпадение жизненного опыта, которым они обладали. Первое поколение было сформировано под влиянием главного из четырёх определяющих моментов Советской истории, а именно — героической эры революции и гражданской войны. Второе же поколение явилось продуктом трёх остальных — первых пятилеток, Большого террора и Великой отечественной войны. Как писал поэт Константин Симонов (родившийся в 1915 г.), «…мы были предвоенным поколением, мы знали, что нас ожидает война либо с коалицией окружавших нас капиталистических стран, либо с Японией или с Германией»[263]. По зрелом размышлении, членов второго поколения элиты можно считать основными бенефициариями Большого террора. Хотя зачастую они являлись друзьями, коллегами или даже родственниками репрессированных, это никак не повлияло на их преданность Советской системе и лично Иосифу Сталину. Несомненно, что частично это объясняется их интенсивной идеологической обработкой в течение 1930-х гг., и можно полагать, что Сталин отдавал предпочтение новым членам элиты, поскольку их мышление было сформировано изучением «Краткого курса…», и они признавали необходимость репрессий[264]. Наряду с этим безусловные достижения в годы первых пятилеток, во время и после войны: преобразование российской экономики, победа над нацистской Германией и особенно превращение Советского Союза в сверхдержаву — придали новому поколению элиты ещё большую убеждённость в преимуществах командно-административной системы и в особой роли Сталина как руководителя.

После 1937–1938 гг. произошла заметная русификация высших партийных слоёв. Среди революционной элиты, которую составляли 78 членов ЦК партии, избранных в период с 1917 по 1923 г., русские составляли всего 49%, а в ранней сталинской элите доля русских выросла до 58%. Даже перед началом Большого террора в составе ЦК, избранного в 1934 г., русских было только 54%[265].

Резкий скачок произошёл с появлением новой сталинской элиты, в которой доля русских достигла 75%. Из 265 членов ЦК, избранных в 1934 г. (чья национальность точно известна), русских было 194 человека (при общем числе членов и кандидатов в члены ЦК равном 328)[266]. Доля русских в составе ЦК оставалась примерно такой же в 1939 и 1953 г. Позднее она несколько сократилась, но не до того уровня, на котором была перед Большим террором. В элите послесталинского периода русские составляли примерно 67%[267]. Определённое влияние на её национальный состав оказывал должностной принцип формирования состава ЦК. Как уже отмечалось выше, в составах ЦК, избранных в 1939 и 1952 гг., насчитывалось много представителей автономных республик, входивших в РСФСР, но очень мало представителей аналогичных образований в составе национальных союзных республик. Увеличившееся представительство высшего армейского командования, бывшего преимущественно русским, также повлекло за собой сдвиг в сторону русификации в ущерб национальным меньшинствам. То же касается наркомов (министров) и региональных партийных лидеров, бывших, как правило, русскими.

Среди этнических групп, представленных в ЦК, избранном в 1939 г., сильнее всего сократилось количество евреев и латышей. Ещё одно существенное падение еврейского представительства в ЦК состоялось в период между 1939 и 1952 гг. В ранней сталинской элите насчитывалось по меньшей мере 25 евреев, или 15% от её общего числа. Хотя многие из них погибли во время Большого террора, тем не менее доля выживших оказалась выше, чем среди всего состава ЦК. Если в 1939 г. в него входили 11 евреев, то в 1952 г. их осталось всего трое — Л.М. Каганович, Л.3. Мехлис и Б.Л. Ванников. Частично это стало следствием антисемитской компании, развязанной в последние годы жизни вождя, но евреям так и не удалось восстановить свои прежние позиции в элите после смерти Сталина. В послесталинской элите их доля составляла менее 1%[268].

Джон Армстронг писал о засилии мужчин в 1938 г., и хотя его работа представляется несколько устаревшей, эти сведения не утратили своей актуальности. Из 328 человек, составлявших позднюю сталинскую элиту, подавляющее большинство — мужчины. Женщин было всего 3.4% (11 человек)[269], хотя доля женщин в рядах ранней сталинской элиты оказалась ещё ниже — 2.5% от общего числа членов ЦК (6/236). В поздней сталинской элите общая картина осталась прежней. Общее количество женщин в её рядах — 41, их доля не превышала 4.3%, да и то достигла этого уровня лишь благодаря тому, что некоторые женщины, например знатные ткачихи, доярки и т.п., кооптировались в состав ЦК в обход должностного принципа формирования элиты. Их членство в комитете имело чисто символический, декоративный характер.

Социальный состав поздней сталинской элиты трудно поддаётся точному определению, но очевидно, что в ней заметно представлен простонародный элемент. Примерно 60% представителей поздней сталинской элиты являлись выходцами из деревень. Они укрепили свои позиции — в рядах ранней сталинской элиты сельское происхождение имели около 40% её членов. В этом отношении отсутствовали существенные различия между членами поздней сталинской элиты, родившимися до и после 1901 г. Например, даже среди выживших представителей первого поколения элиты большинство составляли выходцы из деревни. Доминирование в элите людей подобного происхождения сохранилось и после смерти Сталина. Несмотря на разбавление элиты представителями третьего поколения партийных лидеров, родившихся в период с 1921 по 1940 г., по-прежнему выходцы из сельской местности составляли в ней до 60%. В этом нет ничего удивительного, учитывая, что от 80 до 85% населения Российской империи перед революцией проживало в деревнях, тем не менее этот факт поражает, если вспомнить, что речь идёт об элите пролетарской партии[270].

Здесь следует сделать ряд важных оговорок. Во-первых, доступная в настоящее время информация о социальном происхождении членов элиты далека от совершенства. Например, отсутствуют сведения о месте рождения примерно 20% членов новой сталинской элиты, и в качестве рабочего допущения можно лишь предположить, что в этом смысле они мало отличаются от остальных 80%. Во-вторых, даже если местом рождения того или иного лица указана деревня, это вовсе не означает, что данный человек является крестьянином или происходит из крестьян. Многие могут оказаться детьми сельских ремесленников, учителей и технических специалистов или управляющих помещичьими имениями и мелкопоместных дворян. Кроме того, уровень внутренней миграции населения в России в начале XX в. был таков, что отцы и матери многих крестьянских детей, которые, повзрослев, вошли в состав Советской элиты, часть года работали в городах, а они сами в подростковом возрасте могли помогать там родителям. Справедливости ради следует отметить, что очень немногие представители поздней сталинской элиты занимались сельским трудом во взрослом возрасте, но все они были продуктами деревенской среды. Наконец, какие бы выводы не следовали относительно последствий присутствия в поздней сталинской элите столь крупного по численности сельского элемента, необходимо отметить наличие значительного меньшинства (40%) таких людей в ранней сталинской элите, особенно среди тех, кто вступил в партию после выхода её из подполья, то есть в 1917–1920 гг. Безусловно, члены ранней элиты деревенского происхождения в большинстве своём выросли на закате Российской империи, а не в начальный период нэпа.

Значительную долю остальной части поздней сталинской элиты, очевидно, составляли дети ремесленников. Если примерно 60% её членов имели сельское происхождение, то ещё 20–25% пришли из среды ремесленников и только около 10% имели безусловно городское происхождение. Поздняя сталинская элита определённо не состояла из потомственного столичного пролетариата. Из 224 её членов только 8 человек родились в Санкт-Петербурге и ещё 6 — в Москве.

Несмотря на отсутствие некоторых сведений, общая характеристика социального происхождения сталинской элиты представляется достаточно ясной, и, вероятно, Жданов был в основном прав, когда в 1939 г. заявил, что «…советская интеллигенция состоит из вчерашних рабочих и крестьян или из сыновей рабочих и крестьян, выдвинутых на руководящие посты»[271]. Доминирование в поздней сталинской элите людей простонародного, прежде всего крестьянского, происхождения по-разному оценивается исследователями. Например, Т.П. Коржихина и Ю.Ю. Фигатнер, сопоставляя составы ЦК партии, избранные в 1924 и 1939 г., обнаружили, что новые люди являлись «потомками неграмотных крестьян и неквалифицированных люмпен-пролетариев с соответствующими их происхождению психологией, традициями, привычками и мировоззрением». Если коммунисты-ленинцы приходили в партию по убеждению, то сталинцы «проходили через процесс селекции начинавшей действовать номенклатурной системы и возносились на верхние ступени властной пирамиды благодаря тому, что их психология и мировоззрение были теми, которые Сталин желал видеть в своих кадрах». В отличие от поколения подпольщиков, обладавших независимым мышлением, сталинцев характеризовала «психология преклонения перед авторитетами и их указаниями, свойственная патерналисткой структуре бедного российского крестьянства, изуродованного царской властью». К 1939 г. «быстро выросла доля людей, происходящих из крестьян, малоквалифицированных рабочих и военных, чей жизненный опыт был связан с традициями жёсткой и бездумной патерналистско-бюрократической субординации… Никто лучше раба не знает, как следует впрягаться в хомут. Во второй половине 1920-х годов партия в целом превратилась из партии рабочих и интеллигенции в партию крестьянства, а точнее — в партию маргиналов. Массовая гибель людей и разрушения были делом рук этого маргинального крестьянства, ведомого вышедшей из его среды номенклатурой, копировавшей весь мировой опыт автократического государственного управления»[272]. Среди западных исследователей к аналогичным выводам пришёл Роберт Даниелс: «Молодые активисты, которых Сталин рекрутировал из рядов рабочего класса и крестьянства, были малообразованны и принесли с собой на все уровни советской бюрократической иерархии худшие черты прежней российской политической культуры. Их отличали склонность к авторитаризму, недоверие к интеллектуалам, ксенофобия и антисемитизм, сплав крестьянской настороженности с квази-параноидальной, но прагматической политической культурой российской бюрократии»[273].

Те же мысли, но в относительно нейтральной форме, высказывает Эдвард Кинан, который видит в сталинизме возврат к традиционной и обычной для Московии политической культуре. Поздний сталинизм, по его словам, был периодом «рестабилизации», наиболее важным фактором которой явилась

В ещё одной заметной работе Веры Данхэм поздняя сталинская элита привязана по своему происхождению к совсем иной социальной группе, а именно — к мещанству или к городскому нижнему среднему классу. Данхэм утверждает, что «…Сталину нужно было опереться на нечто, уже существовавшее… и таким фундаментом для него стало мещанство. Люди во власти, подчинённые Сталину, все до одного, были мещанами, поднятые им с самого низа, будь то стахановцы, офицеры, руководители предприятий или учёные»[275].

Данхэм ведёт речь об элите в целом, а не только о членах ЦК партии. В центре её внимания находится культура элиты и связи этой культуры с предполагаемой новой большой чисткой руководства страны, якобы планировавшейся Сталиным после 1945 г. Хотя во многих отношениях работа Данхэм является весьма занятной, сама по себе она мало что даёт для изучения поздней сталинской элиты. Сам термин «мещанство» не более точен, нежели введённый Марксом термин «мелкая буржуазия». Все её рассуждения не выходят за пределы логического круга, и легко найти аргументы, разбивающие попытки увязать принадлежность к определённой социальной группе (например к нижнему среднему городскому классу) с определённым складом мышления (с материализмом, присущим среднему классу)[276].

Все эти противоречивые выводы доказывают ограниченность политико-культурного подхода и ошибочность попыток связать предполагаемое социальное происхождение исполнителей с результатами их деятельности, будь то сталинский Большой террор или брежневский застой. Некоторые составляющие этого подхода могут оказаться полезными, но они являются далеко не исчерпывающими для описания картины в целом. В любом случае, «вчерашним рабочим и крестьянам и детям рабочих и крестьян» предстояло перековаться в процессе получения образования.

Ограниченность имеющейся информации не позволяет прийти к точным заключениям относительно уровня образования поздней сталинской элиты, но этот вопрос весьма важен. Система образования открывала представителям простого народа дорогу в правящую элиту. Некоторые историки доказывают, что именно очевидные успехи образовательных инициатив объясняют готовность Сталина уничтожить прежнюю, менее образованную элиту. Иные же подчёркивают в положительном или отрицательном ключе взаимосвязи между советским образованием и процессами развития страны.

Как было показано в главе 2, состав революционной элиты был весьма пёстрым, причём примерно четверть её представителей имела лишь начальное образование, а остальная часть — среднее или незаконченное высшее. Состав ранней сталинской элиты был примерно таким же, хотя её образовательный уровень, вероятно, ещё ниже. Хотя эта элита по-прежнему состояла из людей, относившихся к первому поколению революционеров, в ней стало больше мужчин и женщин, достигших взрослого возраста непосредственно перед началом Первой мировой войны. Поэтому многие, кто в иное время мог получить высшее образование, лишились этой возможности из-за мировой войны, революции и гражданской войны. В 20–30-летнем возрасте они были выдвинуты на ответственные посты в новой советской системе, и исполнение новых обязанностей не оставляло времени для повышения образовательного уровня.

Образовательная структура второго поколения и, соответственно, большинства поздней сталинской элиты существенным образом отличается от первого. Лучшее исследование этого поколения, которое принято называть брежневским, выполнила Шейла Фицпатрик. Её в основном интересовал узкий круг новой элиты, который она обозначила термином «выдвиженцы»[277]. Это были особенные люди, получившие высшее, как правило, техническое образование в ходе культурной революции 1928–1932 гг., во время которой наблюдались два параллельных процесса: приток рабочей молодёжи (вероятно, родившейся в деревне) в высшие учебные заведения и их интерес преимущественно к инженерным факультетам, а не к гуманитарным (юридическим или политологическим). Фицпатрик доказывает, что такая структура образования в равной мере диктовалась как необходимостью мобильности молодых рабочих, так и потребностями власти. Наибольшей популярностью пользовались так называемые тысячники, то есть люди, полагавшиеся на организованный набор в инженерные, сельскохозяйственные, педагогические и военные вузы, осуществлявшийся центральными органами власти и профсоюзами, причём особое внимание уделялось их ускоренному обучению, темпы которого должны были отвечать задачам выполнения первого пятилетнего плана. В исследованиях Фицпатрик имеется один изъян: она весьма далека от истины, полагая, будто все члены поздней сталинской и послесталинской элиты, относившиеся к второму поколению, являлись выдвиженцами (в её понимании). На самом деле она обнаружила, что выдвиженцами можно назвать лишь 20 из 139 полномочных членов и кандидатов в члены ЦК, избранных в 1939 г., и только 45 из 125 полномочных членов ЦК, избранных в 1952 г.[278] Ещё одно подтверждение сказанному можно получить, если взглянуть на следующий уровень партийной элиты — на делегатов съездов партии. В табл. 3.6 приведены сведения из докладов мандатных комиссий, касающихся распределения делегатов по уровню образования и специальностям. Так, из 1192 делегатов XIX съезда (1952) с правом голоса 709, или 59%, заявляли о наличии у них высшего образования, но только 282 из них были инженерами, то есть всего 24% от общего числа голосующих делегатов. Сведения о специальности 215 из 709 делегатов с высшим образованием отсутствуют[279]. Вероятно, многие из них окончили военные академии, но также возможно, что в качестве высшего засчитывалось партийное образование (об этом см. ниже)[280].

Второе поколение элиты, родившееся в 1901–1920 гг., сумевшее получить лишь начальное образование до того, как попало в водоворот мировой войны, вынуждено было заняться ремесленным трудом или попало на низшие уровни государственной и партийной бюрократии. В качестве взрослых студентов люди этого поколения сумели воспользоваться преимущественным правом на получение высшего образования, предоставленным рабочим и коммунистам. Так называемые рабфаки (рабочие факультеты) стали для них мостиками к повышению квалификации. Число студентов высших учебных заведений общего и технического профиля выросло с 160 тыс. в 1927–1928 учебном году до 470 тыс. в 1931–1932[281].

Примечание. Все приведённые данные соответствуют высшему уровню образования, полученному каждым делегатом. Данные по делегатам с начальным (незаконченным средним) образованием в материалах XVII съезда (1934 г.) отсутствуют. Соответствующие цифры получены вычитанием из 100% делегатов с другими уровнями образования.

Источники. Материалы XVII съезда… (С. 3–4); Материалы XVIII съезда… (С. 148); Материалы XX съезда… (С. 237); Правда. 1952.9 окт. С. 6.

Мнения исследователей относительно качества советского образования значительно различается. Фицпатрик, Хью и Бейлес поражены определёнными достижениями в этой области. Иные авторы, например, Коржихина, Фигатнер или Даниелс, считают советскую систему среднего и высшего образования поверхностной. Конечно, образовательный процесс был далёк от совершенства. Представители данного поколения элиты в большинстве своём имели неполное среднее или среднее образование, но его качество оставалось низким, оно было получено в спешке и зачастую являлось недостаточным. Школы и вузы пребывали в состоянии организационной неразберихи, многие лучшие преподаватели изгонялись. Способы, которыми достигалось расширение образования, Фицпатрик совершенно справедливо назвала «непродуманными и экстравагантными»[282]. Лорен Грехэм доказывает, что инженеры с узкоспециальным образованием стали главной причиной общих неудач советской системы:

В частности, они бездумно верили в то, что крупнейшие предприятия — лучшая форма организации производства, обладали поразительно малыми знаниями в экономике, не владели методами анализа затрат и получаемой от них выгоды, не говоря уже об отсутствии каких-либо представлений о социологии и человеческой психологии. Именно наличие подобной элиты частично объясняет причины, по которым Советский Союз не сумел стать современной индустриальной державой и распался с поразительной лёгкостью[283]. К уже сказанному можно добавить результаты анализа послевоенной технической интеллигенции, проведённого Кендаллом Бейлесом, который считает, что наиболее образованные люди оставались работать на производстве или занимались научно-преподавательской деятельностью, вместо того чтобы идти в политику[284]. Анализируя социальное происхождение и образовательный уровень новой элиты, историки приходят к разным выводам. В частности, Роберт Даниелс возлагает на неё ответственность за крах коммунизма. Он пишет:

Напротив, Шейла Фицпатрик восхищается функциональной стороной смены кадров, приведшей к возникновению руководителей нового типа, бывших одновременно и «красными», и «специалистами». Героями нескольких её книг являются выдвиженцы — высоко мотивированные, прилежно работающие и серьёзно относящиеся к образованию[285]. Эти отличия частично можно объяснить неодинаковыми интерпретациями, а, возможно, они возникают вследствие того, что исследователи рассматривают разные этапы длительной карьеры своих героев.

Ещё одной формой образования элиты была система партийных школ, созданная в 1946 г. на пике возрождения партии, которую возглавляли Жданов и А.А. Кузнецов. Постановление ЦК об учреждении этих школ начинается с утверждения, что «подготовка ведущих партийных и государственных кадров поставлена неудовлетворительно». Важнейшим элементом системы подготовки как поздней сталинской элиты, так и новых членов ЦК, избиравшихся в последующие годы, была Высшая партийная школа (ВПШ) в Москве. В неё на трёхлетний курс обучения набирали высших партийных и государственных руководителей республиканского и регионального уровней в возрасте до 40 лет. В ВПШ имелись также девятимесячные высшие курсы переподготовки секретарей и заведующих отделами партийных комитетов республик, областей и важнейших городов, а также государственных чиновников сопоставимого уровня и редакторов важнейших газет[286]. Поступавшие в ВПШ должны были иметь по крайней мере среднее образование. История партии, диалектический и исторический материализм составляли лишь малую часть курса обучения в ВПШ. Кроме них там преподавали советскую и мировую историю, русский язык и литературу, иностранный язык, а также практические навыки работы по будущей специальности[287]. Известно, что в ВПШ обучалась примерно дюжина членов ЦК, избранного в 1952 г., и обучение в ней стало ещё более важным для полномочных членов ЦК, избиравшихся в последующие годы. Наиболее известной из этой дюжины была Екатерина Фурцева, ставшая в хрущёвские времена Министром культуры СССР. Она вошла в состав ЦК в 1951 г. будучи вторым секретарём Московского горкома партии. Фурцева окончила ВПШ в 1948 г. в 36 лет, когда занимала пост второго секретаря Фрунзенского райкома партии Москвы. Она поднялась к вершинам власти из работниц текстильной фабрики через школу ФЗО и работу в комсомоле. Своё первое высшее образование Фурцева получила в Московском институте тонкой химической технологии, куда поступила в возрасте около 30 лет и окончила в 1941 г.

Сталинцы

Большой террор не привёл к принципиальным изменениям в элите, хотя по своим биографическим данным члены новой сталинской элиты заметно отличались. А.А. Андреева, Н.С. Байбакова и Н.К. Патоличева можно считать характерными представителями трёх основных типов членов ЦК партии эпохи позднего сталинизма. Если Андреев представляет собой пример члена ЦК, выжившего во время Большого террора, то двух других можно считать людьми нового типа. Байбаков являл собой пример технократа, а Патоличев — разностороннего партийного функционера.

Карьера Андрея Андреева, начиная со времён деревенского детства и в ходе различных чисток партии, уже была прослежена в главах 1 и 2. Он избирался в состав ЦК в 1939 и 1952 г., и его почитали как ветерана-сталинца, хотя во время съезда 1939 г. ему было всего 43 года. Андреев принадлежал к группе руководителей, входившей в ближайшее окружение Сталина. Насчитывалось очень немного людей, которым Сталин звонил по телефону лично, не прибегая к услугам секретарей, и Андреев был одним из них. Он был секретарём ЦК с 1935 по 1946 г., а с 1939 г. одновременно с ним секретарями ЦК являлись Сталин, Маленков и Жданов. С 1943 по 1946 г. Андреев исполнял обязанности Наркома земледелия, а с 1946 по 1953 г. — работал заместителем Председателя Совета министров СССР, где главной сферой его ответственности, по-видимому, было сельское хозяйство. Андреев также являлся членом Политбюро (в 1932–1952 гг.) и членом Оргбюро (в 1939–1946 гг.) ЦК и председателем Комитета партийного контроля[288]. Занимаемый им пост Председателя Совета Союза Верховного Совета СССР был во многом формальным, но служил подтверждением его высокого престижа.

Однако в конце 1930-х гг. Андреев выбыл из числа ближайших сподвижников Сталина. Его не включили в состав Государственного комитета обороны, действовавшего во время войны 1941–1945 гг. Позиции Андреева оставались слабыми и после окончания войны, а к концу жизни Сталина он попал в настоящую опалу. В марте 1946 г. он не был переизбран в состав Оргбюро ЦК партии. Хотя в июне 1946 г. Андреева избрали в Бюро Совета министров, но он не возглавил ни одно из восьми функциональных бюро, созданных позднее в том же году. Сельскохозяйственным направлением теперь руководил Маленков, а Андреева, возможно, обвинили во всех бедах этого сектора экономики, и на него была возложена ответственность за неурожай и голод 1946 г.[289] Очевидно, Андреев продолжал нести некоторую ответственность в Совете министров за сельское хозяйство, поскольку Хрущёв, бывший тогда секретарём ЦК, отвечавшим за этот сектор, публично, в оскорбительном тоне критиковал его за незнание особенностей крестьянского труда. В то же время Хрущёв в своём секретном докладе XX съезду обвинял Сталина в том, что тот отстранил Андреева от работы в Политбюро. (По словам Хрущёва, отстранение своих старых товарищей было одним из наиболее разнузданных проявлений самодурства Сталина[290].) Вероятно на положении Андреева сказался и тот факт, что он был женат на еврейке (Доре Хазан), поскольку в то время Сталин развязал антисемитскую кампанию[291]. Но, вполне вероятно, падение Андреева объясняется и более прозаическими причинами, например его прогрессировавшей глухотой. К концу войны Андреев обнаружил, что ему стало трудно участвовать в обсуждении вопросов, поднимаемых на совещаниях руководства страны, чему способствовала привычка Сталина говорить на совещаниях негромко, расхаживая при этом по залу. Калинин писал для Андреева записки, поясняющие сказанное вождём, но всесоюзный староста умер в 1946 г. А Берия, напротив, отпускал злые шутки в адрес глохнувшего Андреева[292]. Так или иначе, но Андреев не был включён в расширенный состав Президиума (Политбюро) ЦК, избранный в октябре 1952 г.

Когда в 1953 г. был утверждён состав первого после смерти Сталина Совета министров под председательством Маленкова, Андреев уже не являлся заместителем председателя. У него остался единственный пост — члена Президиума Верховного Совета, хотя в 1956 г. он был вновь избран в состав ЦК. Его лебединой песней стало выступление на июльском 1953 г. пленуме ЦК. Он оставался достаточно значительной фигурой, чтобы попасть в число 24 выступавших на пленуме, но его критика в адрес Берии свелась к обвинению того в недостаточно последовательном сталинизме[293]. Хотя в то время Андрееву исполнилось всего 57 лет, и ему ещё предстояло прожить 18 лет, его карьера фактически закончилась. Если некоторым представителям старой гвардии, например Молотову или Ворошилову, удалось временно усилить свои позиции во власти после смерти Сталина, то Андрееву этого было не суждено. Он стал политической обузой. У него имелись противоречия с новой восходящей звездой — Хрущёвым по вопросам сельского хозяйства. Возможно также, что он оказался слишком несгибаемым сталинистом. Сыграло свою роль и плохое здоровье. Помимо уже упомянутой глухоты, у него возникли серьёзные проблемы с сердцем[294]. Бывший носильщик в гостинице наряду с другими лидерами первого поколения, выжившими во времена Большого террора, окончательно выпал из активной политической жизни.

Если в 1950-х гг. Андреев был представителем сходящего с политической арены первого поколения элиты, человеком вчерашнего дня, то Николай Семёнович Патоличев и Николай Константинович Байбаков представляли собой людей сегодняшнего и завтрашнего дней. Первый был избран в состав ЦК в 1939 г., а второй — в 1952 г. Оба представляют собой фигуры, относительно которых доступны подробные биографические сведения и информация о карьере[295]. Н.С. Патоличеву предстояла долгая и разнообразная политическая карьера. За свою жизнь он побывал на различных высоких партийных и государственных должностях, но когда в 1939 г. его впервые избрали в ЦК, был первым секретарём Ярославского обкома партии, руководил важным промышленным регионом страны. В период между 1938 и 1950 г. Патоличев неоднократно перемещался из центрального партийного аппарата в региональные комитеты и обратно, побывав за это время первым секретарём Ярославского, Челябинского и Ростовского обкомов партии. В 1950–1956 гг. он работал первым секретарём ЦК компартии Белоруссии. Н.К. Байбаков являлся скорее техническим специалистом, и его ввели в состав ЦК в соответствии с занимаемой им должностью министра нефтяной промышленности. Хотя это произошло только в 1952 г., он работал на этой должности, дающей право быть членом ЦК партии, с 1944 г. и занимал её вплоть до 1955 г. Они оба достигли высоких постов, едва перевалив за тридцать, и ушли на пенсию в глубокой старости. Оба работали на высоких государственных должностях при Хрущёве и Брежневе. Патоличев был Министром внешней торговли (в 1968–1985 гг.), а Байбаков возглавлял Госплан СССР (в 1957–1958 и 1965–1985 гг.).

Патоличев и Байбаков принадлежали ко второму поколению руководителей страны, и их происхождение можно считать типичным для той части элиты, которую они представляли, но совершенно отличным от тех, кто пришёл во власть до них. Оба достигли взрослого возраста уже при Советской власти и вышли из простонародной среды. И Патоличеву, и Байбакову исполнилось 13 лет в 1921 г., когда закончилась гражданская война. Отец Патоличева был кавалерийским унтер-офицером в императорской армии, но происходил из крестьянской семьи, жившей в деревне в 75 км от Нижнего Новгорода. Родители Патоличева умерли во время гражданской войны. Его отец погиб, служа в Красной кавалерии, а мать скончалась от тифа. До 16 лет Патоличев прожил в деревне у родственников, где получил начальное образование. В конце 1924 г., после нескольких лет работы в деревне, ему, так же как его братьям и сёстрам, удалось устроиться работать на близлежащем химическом заводе им. Свердлова в Растяпино (с 1929 г. — г. Дзержинск). Родители Байбакова были в числе тех, кому во времена царизма пришлось искать работу вдали от родного дома. Они переехали из Белоруссии в Азербайджан, на Бакинские нефтяные промыслы — один из наиболее быстро развивающихся экономических регионов Российской империи. Семья устроилась там неплохо, и Николай Байбаков, родившийся в 1911 г., всегда считал Азербайджан своей родиной. Его отец работал кузнецом на одном из предприятий, принадлежавших Нобелю. Подобно семьям всех нефтяников, Байбаковы были довольно обеспеченными людьми, но всё же вместе с семью подрастающими детьми были вынуждены ютиться в двухкомнатной квартире.

^{3.1. Николай Патоличев (репродукция с портрета, написанного в 1970 г. Новости)}

Возможно потому, что его семья жила на окраине большого города, перед Байбаковым открылся простой и прямой путь к получению образования. В 1932 г. в возрасте 21 года он окончил Азербайджанский нефтяной институт в Баку, откуда его сразу направили работать на нефтяные промыслы в качестве инженера. В отличие от него, Патоличев был типичным продуктом массовой компании по ликвидации безграмотности, проходившей в рамках культурной революции. Работая аппаратчиком на химическом заводе, он в середине 1920-х гг. поступил в заводскую вечернюю школу рабочей молодёжи (школу ФЗУ). Свой первый значительный скачок в карьере он совершил в конце 1931 г., поступив во Второй Московский химико-технологический институт, из которого затем перешёл в Военную академию химических войск. Своим зачислением в академию он был обязан прежде всего природным способностям, но свою роль в этом сыграли и иные факторы. Его отец погиб на фронте во время советско-польской войны, будучи командиром бригады в самом знаменитом соединении Красной армии — в Будённовской Первой конной армии. Его старший брат тоже являлся героем гражданской войны, а впоследствии служил в органах госбезопасности. Сам Николай Патоличев был политически активным человеком. Он вступил в партию, когда ему было всего 20 лет (1928), и был активным комсомольским лидером, работая секретарём заводского комитета комсомола завода им. Свердлова, а затем и секретарём Дзержинского райкома комсомола Нижегородской области. В 1930 г. его направили в качестве агитатора на Урал, где он принял участие в компании по коллективизации.

Решающим периодом в жизни обоих стал конец 1930-х гг. Если верить мемуарам Патоличева, он привлёк к себе внимание Секретариата ЦК партии в чрезвычайных обстоятельствах. После прохождения курса обучения в Военной академии химических войск, где он опять возглавлял комсомольскую организацию, Патоличев был направлен в штаб Московской пролетарской дивизии Красной армии. Когда в начале 1938 г. командир дивизии попал под подозрение, Патоличев лично обратился с апелляцией напрямую в ЦК партии. Он произвёл там настолько хорошее впечатление, что был приглашён самим Андреем Андреевым, тогдашним секретарём ЦК по кадрам, на работу в аппарат ЦК в качестве инструктора. (Патоличев всегда отзывался об Андрееве с большим уважением и признательностью.) После столь неожиданного выдвижения, которое Патоличев сам называл «громом среди ясного неба», его направили парторгом ЦК на Ярославский резинотехнический комбинат. Это предприятие, расположенное на северо-западе от Москвы, являлось одним из флагманов сталинской индустриализации и основным производителем автомобильных шин в стране. Руководство комбината было уничтожено в ходе Большого террора. Под руководством Патоличева, которому тогда было всего 30 лет, комбинату удалось быстро нарастить объёмы производства, за что предприятие и сам Патоличев были удостоены орденов Ленина. Это был первый из восьми полученных им орденов того же достоинства. После пятимесячного штурма его назначили первым секретарём Ярославского обкома партии. Столь космический взлёт не стал прямым следствием Большого террора, поскольку его предшественник Шахурин был переведён на аналогичную должность в Горьковский обком партии. Надо отметить, что Шахурина назначили первым секретарём Ярославского обкома только в конце апреля 1938 г., когда ему было всего 34 года[296]. В назначении Патоличева Большой террор не сыграл значительной роли. Ярославская область была образована в конце 1930-х гг. путём отделения северной части Ивановской области. Первым секретарём Ивановского обкома партии с 1932 по 1937 г. работал старый большевик и член ЦК И.П. Носов, появившийся на свет 20 годами ранее Патоличева. Носов был арестован в августе 1937 г. и в том же году расстрелян. Шахурин, а потом Патоличев стали его преемниками. К счастью для Патоличева предприятия и колхозы Ярославской области успешно выполняли напряжённые планы, установленные в преддверии войны, и на XVIII партийной конференции, проходившей в феврале 1941 г., он стал одним из четырёх человек, переведённых из кандидатов в полномочные члены ЦК.

Взлёт Байбакова оказался не менее впечатляющим. Он решил пойти на службу в армию в 1935–1937 гг. в том числе и для того, чтобы избежать репрессий, которым подвергались инженеры, работавшие на нефтепромыслах. После возвращения с Дальнего Востока, на волне Большого террора он стал быстро продвигаться по службе и был назначен руководителем треста «Лениннефть». Как и Патоличев в Ярославле, Байбаков добился перевыполнения производственных заданий, чем привлёк к себе внимание первого секретаря ЦК компартии Азербайджана Багирова и железного наркома тяжёлой промышленности Кагановича. В конце 1938 г. Каганович приказал Байбакову, которому тогда было всего 27 лет, возглавить четыре нефтедобывающих треста так называемого Второго Баку, нефтяных промыслов, расположенных между Волгой и Уралом. Каганович, ставший наркомом топливной промышленности, перевёл Управление, возглавляемое Байбаковым, из Куйбышева (Самары) в Москву, где тот в феврале 1940 г. стал заместителем, а с июля 1940 г. — первым заместителем Наркома топливной промышленности. Что бы он ни писал о своих новых назначениях, Байбаков всегда был скорее техническим специалистом, нежели партийным деятелем. Хотя в студенческие годы он являлся секретарём факультетского бюро комсомола, но только в 1939 г., после достигнутых успехов в качестве руководителя производства, он был принят в ряды партии. Поэтому в 1939 г. Байбаков не был даже делегатом XVIII съезда.

То были времена непрерывной, ответственной работы, оставляющей мало времени для личной жизни. Байбаков повстречался со своей будущей женой, Клавдией Андреевной, когда она принесла ему какой-то документ на подпись. Она окончила инженерно-экономический институт и работала помощницей заместителя наркома строительства. Девушка Байбакову приглянулась, и он немедленно пригласил её в кино. После нескольких свиданий он сделал ей предложение за ужином в ресторане гостиницы «Метрополь», дав на размышление не более получаса. Их брак был зарегистрирован на следующий день, но Байбаков ухитрился опоздать в ЗАГС на регистрацию, поскольку задержался на совещании у Кагановича. Этот брак, свершившийся в темпе сталинских пятилеток, продлился 43 года[297].

Большой террор сыграл важную роль в быстром продвижении по службе этих продуктов культурной революции, но не меньшее значение имело и нацистское нашествие. И Патоличев, и Байбаков занимали во время войны важнейшие должности. В конце декабря 1941 г. Патоличев был переведён из Ярославля в ещё более важный промышленный регион — в Челябинскую область. До эвакуации Челябинск считался второстепенным городом, но после перемещения на Урал эвакуированных с Запада предприятий превратился в важнейший промышленный центр. Став первым секретарём Челябинского обкома, Патоличев, отвечавший за выпуск значительной доли военной продукции для Красной армии — стали, двигателей, самолётов, танков и автомобилей — превратился в очень значимую фигуру в среде партийных руководителей. Всё это происходило, когда он был в достаточном молодом возрасте. В июне 1945 г., когда он оказался среди приглашённых наблюдать Парад Победы на Красной площади в Москве, ему исполнилось всего 36 лет. Маршал Жуков удостоил Патоличева нескольких фраз в своих мемуарах: «Николай Семёнович был человеком огромной энергии, великих организаторских талантов. Его упорство в выполнении задач, поставленных партией, часто отмечалось правительством, а Сталин нередко ставил его в пример другим»[298].

Тем временем Байбаков работал заместителем наркома нефтяной промышленности под началом И.К. Седина, который являлся таким же партийным чиновником, как Патоличев. Его производственный опыт был связан с текстильной промышленностью. После Большого террора он стал одним из самых молодых первых секретарей обкомов партии сначала в Тамбове, а потом в Иваново, и слабо разбирался в нефтяной промышленности. Байбаков отзывался о Седине как о ставленнике Маленкова и был о нём невысокого мнения[299]. Только в ноябре 1944 г. Байбакова назначили на должность наркома.

В послевоенные годы пути Байбакова и Патоличева разошлись. Первый, как специалист, оставался на посту наркома, а позднее министра нефтяной промышленности до 1955 г. Вместе с тем он был одной из заметных фигур среди делегатов, выступавших на XIX съезде в 1952 г., а также одним из тех, кто приложил руку к свержению Берии на июльском (1953 г.) пленуме ЦК. Байбаков был тесно связан с Кавказом, а Берия в ту пору командовал там нефтяной промышленностью. Байбаков критиковал Берию в основном за неэффективность применявшихся им методов управления. (Возможно, он был озабочен тем, чтобы избежать клейма Бериевского протеже[300].) Ему предстояло продвинуться на важные посты в руководстве экономикой во времена правления Хрущёва и Брежнева.

Послевоенная карьера Патоличева оказалась намного разнообразнее и сопровождалась невероятными взлётами и падениями. После окончания войны на мартовском (1946 г.) Пленуме ЦК он был введён в состав Оргбюро, а в апреле возглавил Организационно-инструкторский отдел ЦК. В мае 1946 г. после совещания со Сталиным, Ждановым и Кузнецовым Патоличев заменил Маленкова на посту секретаря ЦК. Это назначение, по-видимому, было одобрено членами ЦК посредством письменного голосования[301]. Патоличев продержался на этой должности всего год, до мая 1947-го, после чего был заменён Сусловым. В конце 1940-х гг. консолидация управления западными приграничными областями приобрела приоритетное значение, Патоличев в 1947 г. был перемещён на пост секретаря ЦК компартии Украины под начало Кагановича, который прибыл на Украину в качестве первого секретаря двумя месяцами раньше. Как и в случае с предвоенным назначением, Патоличев получил красный конверт с приказом о переводе на Украину без всякого предупреждения. Он счёл для себя невозможным работать с Кагановичем и попросил освободить его от нового назначения. Именно после этого Патоличев был понижен до должности первого секретаря второстепенного Ростовского обкома. Он вернулся из этой своеобразной ссылки в 1950 г., получив новое удивительное назначение. В один из перерывов в заседании Верховного Совета его подозвал к себе Сталин и спросил, не желает ли Патоличев стать первым секретарём компартии Белоруссии. Патоличев, как он пишет в мемуарах, немедленно согласился (««Готов, товарищ Сталин», — ответил я»). В последние годы жизни Сталина назначение этнических русских на руководящие посты в нерусских республиках стало вполне обычным делом. Перед Патоличевым была поставлена задача поднять сельское хозяйство Белоруссии. На XIX съезде партии он являлся одним из главных докладчиков и был снова избран в состав ЦК. Более того, вскоре его ввели в расширенный руководящий орган ЦК — в Президиум.

После смерти Сталина партийная карьера Патоличева сошла на нет. Он пережил в конце июня 1953 г. попытку Берии, заигрывавшего с национальными кадрами, сместить его с занимаемого поста в Минске, но в конце концов был смещён Хрущёвым, с которым они, очевидно, обменялись недружелюбными репликами по поводу состояния сельского хозяйства на январском (1955 г.) пленуме ЦК. Эту стычку сам Патоличев позднее назвал своей лебединой песней. Его заменил белорус Мазуров, после чего Патоличев, навсегда покинув партийную работу, стал в июле 1956 г. первым заместителем министра иностранных дел. (Эту же должность в своё время занимал Крестинский.) Последним его перемещением стало назначение министром внешней торговли в 1958 г.[302] За три года до того, как покинуть Белоруссию, Патоличев был вынужден публично защищаться во время напряжённого пленума ЦК компартии этой республики. Произнесённые им тогда слова, вероятно, могут служить обобщающей характеристикой отношения к порученному делу людей из его когорты[303]: «Я пришёл в Белоруссию по воле партии, и я покидаю свой пост также по воле партии. Ни одно моё усилие за прошедшие три года не пропало даром, и я всегда работал так, как положено коммунисту. Таким я останусь до конца жизни, так я буду работать всюду, куда меня направит наша великая Коммунистическая партия».

Оба, и Байбаков, и Патоличев, как и все представители поколения элиты, к которому они принадлежали, были убеждёнными сторонниками строгой дисциплины. Как сказал Сталин Байбакову, «…народному комиссару для успешной работы необходимо обладать «бычьими нервами» в сочетании с оптимизмом». Теми же качествами должны были обладать и сталинские секретари региональных комитетов партии. Кажется, они оставались сталинистами до конца своих дней. Во втором томе воспоминаний Патоличева, вышедшем из печати в 1995 г., практически отсутствует критика Сталина. Выступая в 1946 г., он заявил: «Да, на наше поколение партийных работников, прошедших испытание на зрелость в годы Великой отечественной войны, ныне легла большая доля ответственность за судьбы Родины и народа». Восьмидесятилетний Байбаков в интервью, данном в 1992 г, предстаёт в образе несгибаемого сталиниста и защитника производственной дисциплины[304]:

^{3.2. Николай Байбаков (репродукция с портрета, написанного в 1979 г. Новости)}

Примерно то же самое писал Байбаков в своих мемуарах, опубликованных после падения коммунизма, отвечая на вопрос, с кем ему было интереснее работать, со Сталиным или с Хрущёвым: «Я твёрдо и прямо скажу — со Сталиным. С ним было труднее, но интереснее. Помимо всего прочего потому, что тогда существовала жёсткая исполнительская дисциплина, принимаемые решения были обязательными для исполнения, не могло быть никаких отговорок или оправданий, бумажной волокиты». Он недвусмысленно отвергал обвинения в том, что является сталинистом, но, что знаменательно, не видел никакой альтернативы Сталину и проводимой им политике[305].

Центральный Комитет — путь самоуничтожения

1939–1953 гг. были периодом деградации Центрального Комитета партии как активно действующего органа. Именно это стало главной темой секретного доклада Хрущёва в 1956 г.:

По словам Хрущёва, даже члены Политбюро стали жертвами капризов Сталина, «заседания Политбюро проводились только время от времени», а решения принимались неофициальными комиссиями[306]. С учётом ситуации, сложившейся в конце 1940-х – начале 1950-х гг., интересно отметить, что реальные полномочия Президиума ЦК (так по-новому называлось его Политбюро в 1953–1966 гг.) были впервые чётко обозначены в принятом в 1952 г. новом Уставе партии, согласно которому «Президиум предназначен для руководства работой Центрального комитета между его пленумами»[307].

Очень большие промежутки между съездами партии и малое число проводившихся пленумов ЦК являлись наиболее вопиющими примерами игнорирования уставных требований. Хотя партийные конференции более низкого уровня всё же проходили, в первые послевоенные годы не было созвано ни одного съезда республиканских компартий. Всё это можно объяснить нежеланием Сталина делиться своей властью. Известно, что были предприняты две попытки созвать съезд партии, но, как писала «Правда» в апреле 1964 г., Сталин тогда заявлял, что ему требуется больше времени для подготовки отчётного доклада[308]. Есть веские основания предполагать, что на отсрочке съезда настаивали те члены правящей элиты, которые временно оказались в немилости у вождя. При этом Жданов, фаворит Сталина, в январе–феврале 1947 г. вёл активные приготовления к созыву XIX съезда, который очевидно должен был состояться зимой 1947–1948 гг. Проект повестки дня съезда включал принятие новых Программы и Устава партии наряду с утверждением состава послевоенной элиты. Шли также разговоры о том, что съезду будет предшествовать XIX партийная конференция[309]. Этому сопротивлялись те, кто подобно Маленкову и Молотову опасались укрепления лидерства Жданова, и они имели возможность блокировать проведение открытой дискуссии[310]. Смерть Жданова в августе 1948 г. отсрочила весь проект почти на четыре года, до октября 1952 г.

В соответствии с Уставом партии (в редакции 1939 г.) пленумы ЦК должны проводиться не реже, чем раз в четыре месяца. Это означало, что элита обязана была собраться не менее пятидесяти раз за период с весны 1939 г. по осень 1952 г. На самом деле, как следует из табл. 3.7, за это время состоялось менее дюжины подобных собраний. Устав 1952 г. содержал на этот счёт более реалистичное требование и предусматривал проведение пленумов ЦК раз в полугодие, хотя увеличение промежутков между пленумами можно отчасти объяснить увеличением численного состава ЦК. Так или иначе, но стремление проводить пленумы с разумной частотой всё ещё присутствовало.

Пленум ЦК готовились провести в октябре 1941 г., когда германская армия вплотную подошла к Москве, но он так и не состоялся, хотя многие члены ЦК тогда собрались в столице[311]. Январский пленум (1944 г.) рассмотрел второстепенные вопросы: создание республиканских наркоматов обороны и иностранных дел, выдвижение Шверника на пост первого заместителя Председателя Верховного Совета (в помощь Калинину) и утверждение нового государственного гимна[312]. Мартовский (1946 г.) пленум ЦК был посвящён предстоящей сессии Верховного Совета и утверждению персональных изменений в аппарате ЦК[313]. Февральский (1947 г.) пленум стал единственным, очень пространная резолюция которого была опубликована под заголовком «О мерах по совершенствованию сельского хозяйства в послевоенный период». Это решение, очевидно, было принято в ответ на неурожай и голод 1946–1947 гг. Пленум также утвердил уход Сталина с поста министра обороны[314].

Поздний сталинский период принято считать временем определённого оживления партийной жизни, но при этом возникает вопрос, почему пленумы ЦК тогда не созывались хотя бы с той периодичностью, что и в конце 1930-х гг.? Одно из возможных объяснений, вытекающее из тоталитарного характера сталинского режима, заключается в следующем: Сталину уже не требовалось убеждать партийную элиту в своей правоте, что он был вынужден делать ещё недавно, в 1936–1937 гг. Другое объяснение сводится к ослаблению позиций самого вождя. Игнорирование им устава партии могло быть следствием присущего ему страха перед возможными действиями элиты. Подобное объяснение представляется особенно справедливы с учётом попыток оживления партии, предпринимавшихся в 1946–1948 гг. под руководством Жданова и, возможно, в 1952 г. Хрущёвым[315]. Подспудная тенденция по меньшей мере к олигархической форме правления или к так называемому коллективному руководству была достаточно ощутимой и могла угрожать тому уникальному положению, которое установил для себя Сталин. Она способна была ограничить его свободу действий в политике и в принятии единоличных решений. В этом смысле августовский (1952 г.) пленум ЦК имел особое значение не только потому, что был созван 31 месяц спустя после проведения последнего по счёту пленума, но и в связи с тем, что на нём была определена дата открытия XIX съезда партии[316].

Примечание. Новые сведения о пленумах ЦК, проводившихся при жизни Сталина, содержатся в кн.: Бюллетень рассекреченных документов федеральных государственных архивов и центров хранения документации. — М., 1998.

После ухода Сталина с политической сцены в начале марта 1953 г. ситуация определённо изменилась. Теперь не было нужды ждать 1956 г. и начала десталинизации. После того как у Сталина произошёл инсульт, но ещё до его смерти, на чрезвычайном совместном заседании Центрального Комитета, Совета министров и Президиума Верховного Совета СССР, 95% состава которых являлись одновременно полномочными членами ЦК партии, было сформировано новое руководство партии и государства[317]. Пленум продолжался всего 40 минут и утвердил уже готовый перечень персональных перестановок и административных изменений. Следующий пленум, состоявшийся 14 марта 1953 г., произвёл дальнейшие важные персональные назначения, но не принял никаких политических решений[318]. На следующем пленуме ЦК, прошедшем в июле 1953 г. и посвящённом преимущественно разоблачению Берии, все выступавшие члены Президиума и рядовые члены ЦК всячески подчёркивали значение «ленинско-сталинского Центрального Комитета». Открывавший пленум Маленков, ставший Председателем Совета министров, в своей вступительной речи отметил необходимость прежде всего «немедленно наладить регулярный созыв пленумов ЦК». Он также сказал, что «…в нашем Центральном Комитете представлены лучшие люди партии, обладающие бесценным опытом во всех областях строительства коммунизма». «Вы видите, товарищи, — заключил он свою речь, — что мы с полной откровенностью ставим перед Пленумом вопросы, касающиеся положения дел в высшем звене руководства партии»[319]. Хрущёв также призывал к регулярному проведению пленумов ЦК в деловой обстановке, а Молотов возлагал на Берию вину в их нерегулярном проведении, но резче всех выступил именно Маленков[320], заявивший:

Протокол июльского (1953 г.) Пленума оставался секретным до 1991 г. Вместе с тем его резолюция была разослана партийным комитетам. В ней отмечалось, что игнорирование ленинских норм привело к «…принижению роли ЦК как органа коллективного руководства партией», и содержался призыв к «…строгому соблюдению требований Устава КПСС в отношении периодичности созыва съездов партии, пленумов ЦК, регулярной работы всех центральных и местных партийных органов»[321]. Центральный Комитет теперь стал источником легитимности, а его Пленумы — неким форумом, на котором различные фракции внутри руководства могли находить поддержку и пытаться мобилизовать элиту и партию в целом на достижение определённых целей.

Пленумы ЦК стали проходить с той регулярностью, которую предписывал Устав партии, принятый в 1952 г., но восстановление «ленинских норм партийной жизни» все чаще связывали с фигурой Хрущёва, занимавшего ведущее положение среди секретарей ЦК, а не с Председателем Совета министров Маленковым. Более того, именно «законность» стала тем лозунгом, под которым происходило выдвижение нового лидера. Существенное значение имело также то, что большинство пленумов было сосредоточено на сельскохозяйственных вопросах, то есть на проблемах, за которые отвечал Хрущёв (табл. 3.7). Особенно впечатляющей являлась кампания по освоению целинных и залежных земель[322]. После XX съезда 1956 г. роль пленумов ЦК возросла ещё больше.

Вместе с тем независимо от того, как часто собирались пленумы ЦК в последние годы жизни Сталина, формально основные полномочия ЦК оставались неизменными во всех редакциях Устава партии, принимавшихся после 1917 г., согласно которым ЦК «…руководит всей работой партии… организует различные партийные органы и руководит их деятельностью… направляет работу центральных, советских и общественных органов через существующие в них партийные ячейки» (редакции устава, принятые в 1939 и 1952 гг.). Но поскольку Центральный Комитет собирался крайне редко, особенно, в 1941–1945 гг., эти огромные полномочия оставались ещё большей абстракцией, нежели в другие времена. Если ЦК и руководил событиями, то лишь косвенно, преимущественно через Политбюро и Секретариат или через отдельных ответственных работников своего аппарата. Какая-либо коллективная роль ЦК вплоть до 1953 г. отсутствовала.

Среди самых важных, но чисто бумажных полномочий Центрального Комитета был контроль над членами элиты. Он включал, в частности, право выбора собственных руководящих органов — Политбюро (Президиума), Оргбюро (до 1939 г.) и Секретариата. ЦК имел также право большинством в две трети голосов исключить из своего состава любого полномочного члена или кандидата в члены ЦК[323]. С учётом сказанного, можно предположить, что любым персональным изменениям и перестановкам должны были предшествовать пленумы ЦК, и порой это правило соблюдалось. Так, например, на мартовском (1946 г.) пленуме было полностью переизбрано Оргбюро, а на февральском (1947 г.) пленуме Вознесенского, очевидно, ввели в состав Политбюро. Но нормой являлись скорее неформальные совещания: это предположение логически вытекает из того факта, что пленумы ЦК не проводились. На февральском (1941 г.) и мартовском (1946 г.) пленумах ЦК рассматривались вопросы выборов в Политбюро, но, очевидно, они свелись к утверждению тех изменений, которые произошли ранее. Фактически большинство «выборов» и перемещений в 1946–1949 гг. происходило посредством пресловутого письменного голосования, столь часто применявшегося во времена Большого террора 1937–1938 гг., или вообще без участия ЦК[324]. Маршал Жуков и нарком авиационной промышленности А.И. Шахурин были выведены из состава ЦК (последнего отдали под суд) без проведения официального пленума[325]. Хотя номинально в январе 1949 г., то есть в то время, когда Лозовский был выведен из состава ЦК, а Кузнецов снят с должности секретаря ЦК, проходил пленум ЦК, но, по всей вероятности, эти решения принимались посредством письменного голосования[326]. Н.А. Вознесенский, А.А. Кузнецов и М.И. Родионов были выведены из Политбюро или Оргбюро письменным голосованием до их ареста и казни, в ходе так называемого ленинградского дела. Шесть месяцев спустя, в сентябре 1949 г., Вознесенский также письменным голосованием был исключён из состава ЦК. Это произошло за месяц до его ареста[327].

Первое послесталинское руководство уделяло значительное внимание соблюдению Устава партии и привлечению к обсуждениям кадровых вопросов более широких слоёв элиты. Три пленума ЦК, состоявшиеся в марте и июле 1953 г., были в основном посвящены утверждению состоявшихся изменений в Президиуме и Секретариате, а в последующие два с половиной года большинство кадровых изменений на этом уровне происходили на пленумах ЦК. С.П. Игнатьев, в котором Берия видел личную угрозу, был выведен из ЦК посредством письменного голосования в апреле 1953 г., но это произошло ещё до официального провозглашения возврата к ленинским нормам партийной жизни. Игнатьева восстановили в составе ЦК на июльском пленуме того же года[328]. Как уже говорилось выше, в 1953–1955 гг. ещё несколько человек были исключены из состава ЦК. Троих (Берию с двумя своими приближёнными, Гоглидзе и Кобуловым) вывели из ЦК в соответствии с Уставом партии на июльском (1953 г.) пленуме. Вскоре после этого три других сподвижника Берии, Арутюнов, Багиров и Меркулов, очевидно, были исключены из состава ЦК без формального утверждения на пленуме[329]. Между тем Шаталина и Жукова на июльском пленуме перевели из кандидатов в полномочные члены ЦК[330].

Ужасные события 1937–1938 гг. не следует рассматривать как некую Великую китайскую стену, разделившую историю советской элиты. Сталин не сумел (даже если и ставил перед собой такую задачу) посредством Большого террора создать вокруг себя однородную когорту не рассуждающих преданных исполнителей. Не смог он также в процессе экономического развития страны полностью заменить поколение красных директоров новым поколением красных специалистов. Второе поколение сталинской элиты отличалось от тех, кто пришёл к власти в последние годы жизни вождя. Ему приходилось делить власть с выжившими представителями первого поколения советской элиты, а не только с ближайшим окружением Сталина. В 1952 г. расстановка сил сместилась по сравнению с 1939 г. в пользу нового поколения элиты, но представители первого поколения ещё сохраняли своё влияние в Центральном Комитете. Ситуацию нарушило расширение численного состава ЦК, которое, в свою очередь, последовало за усложнением советской политико-экономической системы.

Представители первого и второго поколений поздней сталинской элиты чувствовали себя в намного большей безопасности. Оправданность Большого террора 1937–1938 гг., особенно что касалось истребления ранней сталинской элиты, всё ещё оставалась под сомнением. Он представлялся трагическим, но уникальным событием. Возможно, сыграла свою роль Вторая мировая война. Советская элита прошла испытание нацистским нашествием и последующим превращением СССР в сверхдержаву. Как известно, победителей не судят. Примечательным являлся также тот факт, что общее соотношение сил между представителями различных слоёв элиты в ЦК оставалось практически неизменным начиная с 1930-х гг., невзирая на драматические персональные изменения его состава, произошедшие в начальный период.

Совершенно очевидно возникновение нового поколения элиты, так называемого класса 38-го года. Но представители этого второго поколения, выдвинувшиеся на руководящие посты после 1938 г. (328 человек), в послевоенный период, вплоть до начала 1980-х гг., не занимали доминирующего положения в советской элите. Наблюдалась заметная текучесть кадров, обусловленная как политическими, так и чисто биологическими причинами. Термин «брежневское поколение» в данном случае может ввести в заблуждение. После выборов, состоявшихся в самом начале эры Брежнева на XXIII съезде партии в 1966 г., в составе ЦК (общей численностью 360 человек) осталось всего 63 представителя поздней сталинской элиты. Иными словами, 5/6 членов ЦК при Брежневе не входили в его состав при жизни Сталина. Даже в самой верхушке ЦК — в Политбюро и Секретариате — только 9 человек из 24 представляли собой позднюю сталинскую элиту. Но если взглянуть на второе поколение элиты шире, то общая картина меняется. В 1966 г. усреднённым годом рождения полномочных членов ЦК всё ещё оставался 1912-й, то есть год, находящийся посередине того периода, который принято считать диапазоном дат рождения второго поколения элиты. Эти люди обладали сопоставимым жизненным опытом. Возможно, они не успели выдвинуться на верхний уровень — стать полномочными членами ЦК партии — при жизни Сталина, но, учитывая несколько необычные способы выдвижения новой элиты в годы Большого террора, они являлись фактически современниками тех, кто сумел выйти на ведущие роли до них. Они представляли собой тот же самый круг представителей второго поколения людей, из которого черпалось пополнение в составе ЦК в 1950-е, 1960-е и даже 1970-е гг. Именно это делает данное поколение элиты, молодые кадры с их специфическими особенностями и жизненным опытом, наиболее интересным для историков, изучающих Советскую Россию.

Даже поздняя сталинская элита не состояла исключительно из представителей этого второго поколения, которое, в свою очередь, включало не только так называемых выдвиженцев (людей, получивших высшее техническое образование уже взрослыми во времена культурной революции). Поэтому применение к нему таких терминов, как «брежневское поколение» или «поколение выдвиженцев», может оказаться обманчивым. Растущие социальные и технологические сложности оказывали глубокое воздействие на элиту, ведущее к её фрагментации на отдельные группы, мало взаимодействующие между собой.

Общей чертой второго поколения элиты, которое советологи обычно именуют классом 38-го года, а сталинисты — молодыми кадрами, совершенно очевидно была близость по возрасту, партийному стажу и жизненному опыту. В отличие от первого поколения, во втором была значительно больше представлена доля этнических русских крестьянского происхождения или рабочих — выходцев из села. Если оставить в стороне особенности карьеры отдельных представителей второго поколения элиты и выделить только их общие черты, то можно набросать типовой портрет человека, относящегося к этому поколению. Это мужчина, русский, родившийся в деревне в первом десятилетии XX в. В годы революции он был ещё слишком молод, чтобы в ней участвовать. Будучи продуктом своего времени, он в конце периода нэпа или в годы первой пятилетки изменил свой социальный и политический статус, став членом быстро растущего городского рабочего класса и вступив в ряды Коммунистической партии. Зачастую очень низкий уровень образования, полученный им в деревне в начале 1910–1920-х гг., был подправлен с помощью той или иной формы обучения во взрослом возрасте. С этого момента дальнейшие карьерные пути этих людей расходятся. Кто-то продолжает своё техническое образование, чтобы занять впоследствии административные посты в экономике. Иные занимают низшие руководящие должности в городском или сельском партийном аппарате, кто-то выбирает военную карьеру, начиная с низших командных должностей в Красной армии. Но, независимо от выбранной карьеры, все они очень быстро поднимаются вверх по служебной лестнице в конце 1930-х гг. Это только частично объясняется возникновением значительного числа вакансий в результате Большого террора. Более важный фактор — огромный рост количества административных должностей в развивающейся индустриальной экономике, центральном и местном партийных аппаратах и армии. Вполне вероятно, что эти люди воспользовались плодами Большого террора, но в значительно большей степени они выиграли от обретения зрелости Советской системой и от социальной революции, проведённой Сталиным. Они, безусловно, были продуктами специфической идеологической обработки в духе положений сталинского «Краткого курса истории партии», но их также закаляла Великая Отечественная война. Оба эти фактора придали непоколебимую убеждённость в своей правоте как им самим, так системе в целом и, вероятно, самому Сталину.

Поздняя сталинская элита, сформировавшаяся в результате кадровой революции, вытолкнувшей наверх её второе поколение, и под влиянием пройденных общих невзгод и лишений, представляла собой однородную, сплочённую группу. Некоторые обозреватели полагают, что она к этому времени полностью раскрыла свой потенциал правящего класса. Повествуя о несправедливых притеснениях, испытанных им со стороны Хрущёва, Патоличев писал: «…если в лесу подрубить корни одного дерева, оно засохнет, но лес будет продолжать жить и расти»[331]. Последующие годы явились временем, когда система все больше развивалась и действовала в интересах этого элитного «леса».

Очень важен консенсус, достигнутый историками, политологами и социологами, изучавшими класс 38-го года, по вопросу о том, что именно представляло собой второе поколение советской элиты. Вместе с тем существуют заметные различия в оценках его исторической роли (была ли она положительной или отрицательной?). Частично эти разногласия объясняются длительностью пребывания второго поколения элиты у рычагов власти. Одни и те же её представители могут оцениваться совершенно по-разному в начале и конце карьеры: выступавшие модернизаторами в 1940-х гг., они становились бесполезным балластом в 1970-х. Биологические законы становились похоронным звоном для стареющей элиты, но менялись и задачи, с которыми сталкивалась Советская система. Вместе с тем в течение нескольких десятилетий одно поколение, так называемый класс 38-го года, или сталинские молодые кадры, составлял большинство советской элиты на уровне ЦК. Без её должного изучения невозможно полностью понять и объяснить все успехи и поражения СССР.