Советская элита от Ленина до Горбачева. Центральный Комитет и его члены, 1917-1991 гг.

Смена элит

Элита горбачёвского периода, в которую входили члены Центрального Комитета партии, избиравшиеся в него в 1986 и 1990 гг., состояла в общей сложности из 831 человека, то есть в неё входило на 91 человека больше, чем в брежневскую элиту, избиравшуюся в состав ЦК в 1966, 1971, 1976 и 1981 г. Столь заметное разрастание элиты при Горбачёве было обусловлено как беспрецедентным увеличением численности самого ЦК (477 человек, избранных на съезде партии в 1986 г.), так и намного более интенсивным, чем в брежневские времена, её обновлением в период между съездами партии 1986 и 1990 г., (табл. 6.1). При Горбачёве также произошла очень серьёзная смена брежневских партийных кадров, что свидетельствует о повышенном внимании нового руководства к этой проблеме. Из 831 члена ЦК, избиравшегося в его состав при Горбачёве, лишь 259 человек входили в ЦК, избранный в 1981 г. Если при Брежневе наблюдалось усиление тенденции к сохранению старых кадров, то с избранием на пост генерального секретаря Горбачёва обновление состава ЦК на первом при нём съезде партии в 1986 г. несколько ускорилось, хотя его темпы ещё оставались ниже, чем во времена укрепления своих позиций Хрущёвым в 1956 и 1961 гг. Темпы обновления резко возросли в 1990 г., когда смена кадров стала даже более масштабной, нежели во времена сталинских чисток. Если из 139 полномочных членов и кандидатов в члены ЦК, избранных в 1939 г., только 24 или 17% входили в состав ЦК, избранного в 1934 г., то из 412 членов ЦК (кандидатский статус был тогда отменён) лишь 58 (14%) являлись членами или кандидатами в члены ЦК в 1986 г., причём только 15% вновь избранных членов ЦК занимали ранее выборные партийные должности союзного значения[460]. Ещё более примечательным можно считать тот факт, что только 17 полномочных членов ЦК, избранных в 1990 г., были членами или кандидатами в его члены в годы, предшествовавшие началу перестройки, то есть до 1986 г. Долгожителем среди них являлся Борис Патон, президент АН Украины, который стал членом ЦК ещё при Хрущёве в 1961 г. Сам Горбачёв относился к числу старейших членов ЦК, поскольку его стаж пребывания в нём отсчитывался с 1971 г. Менее радикальным было обновление среди членов ЦК, представлявших центральный партийный аппарат или союзное правительство (например, 10 из 24 работников центральных партийных органов ранее являлись членами ЦК). Напротив, только 8 человек из 190, отнесённых по нашей классификации к представителям промышленности, СМИ, науки и культуры, избирались в ЦК на предыдущих съездах, хотя это преимущество отражало весьма значительное увеличение представительства этих категорий элиты (табл. 6.2)[461].

Процедуры формирования Центрального Комитета были уже рассмотрены в предыдущих главах. Процесс избрания первого горбачёвского ЦК в марте 1986 г. мало чем отличался от практики, принятой в предыдущие 70 лет. Ещё с ленинских времён сохранился порядок, в соответствии с которым список кандидатов на избрание представлялся на рассмотрение высшим руководителям и после их одобрения утверждался в целом делегатами съезда. Во времена Сталина возникла система должностных (ex officio) вакансий, при которой предварительный список, представляемый высшему руководству, состоял преимущественно из людей, уже назначенных этим же самым руководством на определённые высокие партийные или государственные должности. Хрущёв даже не пытался изменить эту систему, которая продолжала действовать и при более осторожном Брежневе, хотя процедура предварительного согласования списка кандидатов тогда немного усложнилась. Перед очередным съездом партии списки кандидатов заблаговременно составлялся республиканскими партийными организациями с учётом индивидуальных характеристик претендентов и прочих обстоятельств. Затем списки обобщались, рассматривались и дорабатывались в аппарате ЦК, а после этого представлялись в Политбюро для окончательного утверждения[462]. Утверждённый список получал единогласное одобрение съезда даже в тех случаях, когда включённых в него людей, особенно декоративных членов ЦК, порой даже не предупреждали о том, что они включены в список для голосования[463]. Руководители партии имели возможность продвигать в ЦК собственных фаворитов. Подобным образом был поощрён перед XXVI съездом в 1981 г. Евгений Чазов — врач, лечивший Брежнева. «Вас собираются избрать в ЦК, — кратко заявил ему Андропов накануне, очевидно полагая, что кремлёвский доктор будет одним из его сторонников, — уверен, что с этим не возникнет проблем». Сам Брежнев слегка удивился, но Чазов был, как положено, избран в 1981 г. кандидатом в члены ЦК, а спустя несколько месяцев, на майском 1982 г. пленуме его перевели из кандидатов в полномочные члены ЦК. На этом же пленуме Андропов был избран в Секретариат ЦК[464].

Похожая система, основанная на должностных вакансиях, но допускавшая большую гибкость, применялась в 1986 г. на XXVII съезде партии. В составе нового ЦК были представлены те же должности, что и в 1981 г., но во многих случаях на этих должностях уже находились новые, более молодые чиновники. Именно этим обусловливалось существенное обновление ЦК по сравнению с 1981 г. Выборы происходили как обычно на закрытом заседании съезда ближе к завершению его работы. В бюллетени для тайного голосования, розданные делегатам, входили претенденты на избрание полномочными членами и кандидатами в члены ЦК, а также — членами Ревизионной комиссии КПСС. Результаты голосования были оглашены также на закрытом заседании, проходившем следующим утром, 6 марта 1986 г. Позднее, в середине дня состоялось открытое заседание съезда, на котором делегаты, стоя, бурными аплодисментами приветствовали президиум и руководителей делегаций зарубежных коммунистических, рабочих и демократических партий. Горбачёв объявил о том, что состоялся пленум вновь избранного Центрального Комитета, единогласно избравший руководящие органы партии. Его избрали генеральным секретарём (это известие было встречено «продолжительными аплодисментами). Горбачёв также назвал других членов руководства партии, каждого из которых делегаты наградили овациями. Его собственная заключительная речь тоже сопровождалась бурными, продолжительными аплодисментами, переходящими в овацию[465].

Но эти выборы прошли в советском стиле, а Горбачёв и его соратники вскоре задумались о более радикальном, с далеко идущими последствиями обновлении партии, которое ускорило бы отстранение их противников и одновременно открыло дорогу к тем демократическим переменам, которые они намеревались провести в обществе в целом. Формирование Центрального Комитета регулировалась несколькими положениями устава партии, из которых следовало, что любые изменения его состава, помимо удаления недостойных людей, возможны только съездами партии. Но существовали также возможности введения в состав ЦК дополнительных членов наряду с переводом отдельных людей из кандидатов в полномочные члены ЦК. Этот приём был отработан на XVIII партийной конференции в 1941 г.[466], и когда Горбачёв, выступая на пленуме ЦК в 1987 г., предложил провести ещё одну конференцию, он подчеркнул, что на ней следует, прежде всего, рассмотреть вопросы подобного рода[467]. На самом деле, XIX партийная конференция, собравшаяся в июне–июле 1988 г. не провела никаких изменений в составе ЦК, но согласилась с тем, что в будущем до 20% членов партийных комитетов всех уровней можно менять в промежутках между съездами. Конференция решила, что партийные чиновники должны выбираться путём тайного голосования на альтернативной основе, а в качестве средства борьбы с застоем им будет разрешено занимать свои посты не более двух пятилетних сроков подряд[468]. Когда в 1990 г. собрался следующий съезд партии, он пошёл ещё дальше, утвердив совершенно новый устав, который допускал замену до трети состава вновь избранного ЦК, не дожидаясь созыва очередного съезда[469].

Фактически до съезда 1990 г. в составе Центрального Комитета произошли заметные изменения, но формально они являлись следствием скорее отставок и повышений, нежели выборов[470]. На пленуме, состоявшемся 25 апреля 1989 г., в отставку были отправлены 74 полномочных члена и 24 кандидата в члены ЦК. Ещё четверых членов ЦК, избранных в 1986 г., вывели из его состава ранее, в основном из-за коррупционных скандалов. Кроме того, в отставку были отправлены 12 членов Центральной ревизионной комиссии, контролирующей административно-хозяйственную деятельность партии. Подобные массовые отставки явились «беспрецедентными в истории партии». Как пояснил Горбачёв, они произошли потому, что 83 члена и 27 кандидатов в члены ЦК к тому времени ушли на пенсию с занимаемых ими постов в партии и государственных органах, подчеркнув при этом, что они направили совместное письмо в ЦК с просьбой о выводе их из его рядов «в интересах дела»[471].

Из 98 отставленных 27 человек являлись работниками центральных правительственных органов (преимущественно в ранге министров), а 28 — секретарями региональных партийных комитетов. Из 24 человек, переведённых из кандидатов в полномочные члены ЦК с правом решающего голоса, примерно половину составляли рабочие и колхозники, а ещё четверо представляли Академию наук[472]. Пятеро из тех, кто получил повышение, несмотря на все разговоры об обновлении кадров, оказались старше 60 лет[473].

Увольнения тех лет были отнюдь не столь спонтанными, как это могло показаться. Горбачёв к тому времени уже поручил партийному аппарату составить список членов ЦК, ушедших на пенсию или достигших пенсионного возраста. После этого Георгий Романовский, отвечавший за партийные назначения, начал встречаться с людьми, которых следовало подготовить к тому, что пора уступить дорогу молодым, и с теми, кто, в свою очередь, был способен убедить в этом колеблющихся. Он так хорошо справился с этой задачей, что когда «волонтёры» собрались в Секретариате ЦК, «с ними не возникло никаких проблем. Они даже принялись сами подбирать подходящие основания для своего увольнения». Таких встреч состоялось две, первая — с теми членами ЦК, у кого необходимость ухода не вызывала сомнений, а вторая — с теми, кто вознамерился сопротивляться, но в конце концов смирился с неизбежным. Исключением стал Ефим Славский, занимавшего пост министра среднего машиностроения с 1957 по ноябрь 1986 г., которому было в то время более 90 лет. Последний долгожитель из плеяды руководителей первого поколения отказался участвовать в совещании, на котором его коллег убедили подать в отставку, и просидел весь пленум, иронически улыбаясь[474]. Уход в отставку столь многих более молодых и менее упорных коллег Славского имел по крайней мере один видимый результат. В зале, где проходили пленумы ЦК, стало намного просторнее, поскольку количество полномочных членов ЦК сократилось с 307 до 251 человека. Таким небольшим оно не было с 1960-х гг., а к июлю 1990 г. оно ещё уменьшилось до 248 человек при 108 кандидатах в члены ЦК[475]. Одним из выведенных из состава ЦК в апреле 1989 г. был Николай Байбаков, к тому времени уже ушедший на пенсию с поста Председателя Госплана (который он занимал более 20 лет, см. с. 177–185, 213–214). Вернувшись однажды вечером домой, он обнаружил приглашение на одно из упомянутых выше совещаний, которые проводил Разумовский в здании Центрального Комитета партии. Как оказалось впоследствии, он был не единственным, получившим подобное приглашение. На совещании присутствовала большая группа ветеранов партии, включая бывшего министра иностранных дел Андрея Громыко, бывшего Председателя Совета министров Николая Тихонова и бывшего секретаря ЦК Владимира Долгих. Совещание началось с заявления бывшего министра тяжёлого и транспортного машиностроения Сергея Афанасьева, попросившего освободить его от членства в ЦК. Остальные выступили в том же духе. Аргументация при этом была вполне разумной: перестройка нуждается в энергичных усилиях членов ЦК, и в любом случае руководство партии требует обновления. Текст обращения ветеранов к партийному руководству был заготовлен заранее, требовались только их подписи. Со своей стороны, Горбачёв поблагодарил их за обращение и пожелал всего хорошего[476]. «Вероятно, это было оправданным, — размышлял Владимир Листов, который ушёл на пенсию с поста министра химической промышленности в 1986 г., но сохранил за собой место в ЦК до съезда 1990 г., — мы все, кто вошёл в состав руководства страны до начала перестройки, понимали, что скоро настанет наш черёд»[477].

Пётр Третьяков, бывший первый секретарь Сахалинского обкома партии, был настроен менее философски, вспоминая свой уход с поста несколькими годами позже. «Их всех выгнали из Центрального Комитета как стадо скота, — так он выразился, — но лишь один из них осмелился возразить в том духе, что вся эта затея являлась прямым нарушением Устава партии»[478]. Михаил Соломенцев, будучи Председателем Комитета партийного контроля и связанный партийной дисциплиной тем не менее считал массовое изгнание людей из ЦК «не только ошибочным, но и грубым нарушением Устава партии», он также удивлялся, что так много членов ЦК согласились уйти добровольно. Он присутствовал на второй встрече, проходившей в здании ЦК накануне массовых исключений, и вспоминал, что Горбачёв тогда заявил: «…в ЦК слишком много пенсионеров, а задачи, стоящие перед нами слишком сложны и ответственны. Поэтому настало время впрыснуть свежую кровь в ЦК». Однако, как подчеркнул Соломенцев, ни один новый член ЦК не был введён в его состав на апрельском пленуме, в то время как многие пожилые его члены, обладавшие достаточным опытом, были насильно отправлены на пенсию. В результате партии, по мнению Соломенцева, «был нанесён тяжёлый удар, реальная цель которого заключалась в том, чтобы предупредить возможное сопротивление той политике, которую Горбачёв к тому времени уже решился проводить». Как полагал Соломенцев, решение об их выводе из ЦК было незаконным, он и другие товарищи фактически оставались членами ЦК вплоть до съезда партии, состоявшегося в 1990 г., хотя их перестали приглашать на его последующие пленумы. На одном из этих пленумов в апреле 1989 г. из состава ЦК был выведен маршал Огарков, который вернулся в него уже в 1990 г. в качестве Председателя объединения ветеранов[479].

После съезда 1986 г. и массовых отставок 1989 г. настало время более драматических событий, связанных с формированием нового Центрального Комитета на XXVIII съезде партии в 1990 г. с использованием абсолютно иной, очень сложной процедуры выборов. Один из новых членов ЦК, экономист Леонид Абалкин заметил, что в условиях демократизации общества было сложно оправдать традиционный подход, когда членов ЦК избирали не все делегаты съезда, а главы делегаций партийных организаций, которые назначались в соответствии с занимаемой должностью[480]. Сам Горбачёв ещё два года назад решил, что Центральный Комитет должен стать небольшим по численности рабочим органом, состоящим из «прорабов перестройки», а не представлять собой предварительно отобранную группу должностных лиц высокого ранга[481]. Выступая в феврале 1990 г., он предложил создать ЦК, «работающий на постоянной основе», отказавшись от системы должностных вакансий, представлявшей собой «отражение партийно-государственной системы власти»[482]. Будучи уверенным в том, что настала пора подобных изменений, Горбачёв составил собственный список членов ЦК для представления его на ожидавшемся в том году съезде партии. При этом Абалкин, директор Института экономики АН СССР и заместитель Председателя правительства, был одним из тех, кого Горбачёв включил в этот список. На съезде против кандидатуры Абалкина проголосовало более трети делегатов, но экономист проявил твёрдость в отстаивании своих взглядов, и в конце концов было решено: всех, кто получил поддержку более половины делегатов съезда, следует считать избранными в состав нового ЦК[483].

Но парадокс заключался в том, что слом системы должностных вакансий не позволил Горбачёву избрать желаемый состав Центрального Комитета. К 1990 г. централизованный контроль над партией был в значительной мере ослаблен, а настроения на местах существенным образом сместились в сторону противников процесса реформирования. В составе ЦК «стремительно нарастал негативизм по отношению к генсеку», поскольку его члены оказались не в состоянии убедить Горбачёва в необходимости обсуждения с ними текущей ситуации в стране, а не только более широких и абстрактных проблем. Валерий Болдин, возглавлявший Горбачёвскую администрацию, как-то во время XXVIII съезда партии обнаружил генерального секретаря, «одинокого и печального», занятого составлением собственного списка кандидатов на избрание в члены ЦК. К тому времени Разумовский уже был уволен, а Лигачёв стал открытым противником продолжения реформ[484]. Вопреки всем усилиям Горбачёва оказалось, что вновь избранный Центральный Комитет состоял «преимущественно из лигачёвцев и полозковцев»[485]. К тому времени система должностных вакансий фактически не действовала, и ничто не могло помешать делегатам съезда, настаивавшим на более адекватном представительстве в ЦК рядовых членов партии, воспользоваться своим правом вносить в список для голосования собственных кандидатов.

Генеральный секретарь и его заместитель были автоматически включены в состав нового Центрального Комитета, а остальные места в нём заняли люди, выбранные делегатами съезда из двух списков, предложенных на их рассмотрение руководством партии[486]. Первый список был традиционным, на основе выделенных республикам квот: по пять кандидатов от каждой республики плюс по одному кандидату от 100 тыс. членов республиканской партийной организации. Таким образом, набралось 311 кандидатов. Второй список был составлен централизованным образом и содержал 85 кандидатов, отобранных практически лично генеральным секретарём преимущественно из работников партийно-правительственного аппарата. В этот список входили Председатели Совета Министров, Госплана и КГБ, министры внутренних дел и обороны. Относительной сенсацией оказалось предложение делегатов съезда исключить из списка для голосования министра обороны Язова и начальника Генерального штаба Моисеева на том основании, что те не были искренними приверженцами перестройки. Борис Ельцин, недавно избранный председателем российского парламента, сам снял свою кандидатуру, а затем вообще заявил о своём выходе из партии. С аналогичными заявлениями выступил ряд других делегатов съезда, представлявших так называемую демократическую платформу. В конце концов для голосования утвердили оба списка, без Ельцина, но дополненные ещё 13 фамилиями, предложенными из зала[487]. В течение следующего года состав ЦК снова изменился в результате добровольных отставок его членов, перевода ряда кандидатов в полномочные члены ЦК и введения в его состав новых лиц в обход существующих правил[488].

Примечание. В число представителей центральных государственных органов не включены министры обороны и иностранных дел, но в этой категории учтены руководители профсоюзов. В категорию «республиканские партийные органы» включены только ЦК компартий союзных республик, а в категорию «региональные партийные органы» — партийные комитеты областей, краёв, автономных республик и автономных областей, а также Москвы и Ленинграда. «Дипломатические службы» представлены руководителями МИДа и послами. Категория «местные партийные органы» появилась в таблице впервые только в 1990 г. Она объединяет секретарей партийных комитетов более мелких территориальных образований (районов и малых городов — всего 12 человек), заводов и фабрик (16), колхозов и совхозов (6), учебных заведений (4), воинских частей (3). Трое младших офицеров было включено в категории «СМИ / наука / культура» (один лектор) или «производство» (2).

Полная революция в элите, произошедшая в 1985–1990 гг., имела серьёзные последствия для состава Центрального Комитета, хотя потребовалось некоторое время для того, чтобы от индивидуальных замен перейти к полному отказу от системы должностных вакансий. Хотя темпы смены кадров на индивидуальном уровне в 1986 г. практически удвоились по сравнению с двумя предыдущими съездами, но фактически представительство ключевых групп влияния в составе первого горбачёвского ЦК партии осталось почти неизменным. Как было показано выше, на съезде 1990 г. резко изменились принципы формирования ЦК (табл. 6.2). Система должностных вакансий не была уничтожена полностью, но претерпела самые кардинальные изменения за всю историю партии, начиная с 1920-х гг. Представительство центральных партийных органов сократилось почти наполовину, особенно резко уменьшилось число представителей центральных правительственных органов, и это имело особое значение с учётом того, что ранее министры обычно занимали командные позиции ЦК. В составе ЦК, избранного в 1986 г., насчитывалось 55 министров, а в 1990 г. их осталось всего 6. Менее существенно изменилось представительство республиканских и территориальных комитетов партии, хотя персональный состав их представителей в ЦК стал иным. Партийные функционеры союзного, республиканского и регионального уровней по-прежнему составляли ядро нового Центрального Комитета. Они составляли примерно треть ЦК по сравнению с двумя пятыми при прежнем режиме. Были представлены все союзные республики, как правило, первыми и вторыми секретарями соответствующих ЦК. РСФСР была представлена первым секретарём ЦК РКП (эта должность появилась впервые), но общее представительство России в новом ЦК существенно сократилось, поскольку более трети первых секретарей обкомов этой республики утратили места в ЦК, полагавшиеся им по должности все предыдущие годы. Четверть членов нового ЦК была годом ранее избрана депутатами съезда народных депутатов, а ещё 14% членов ЦК являлись депутатами республиканских парламентов[489].

Между тем резко выросло представительство в Центральном Комитете местных партийных органов, что отражало реализацию объявленных ранее намерений о передаче власти «партийным массам». Многие новые члены ЦК этой категории являлись членами городских партийных комитетов, но ещё большее их число, 16 человек — это секретари парткомов крупных предприятий и объединений. Представительство военных и дипломатических кругов также сократилось: число представителей высшего командования Вооружённых сил уменьшилось на две трети, а дипломатов теперь представляли только министр иностранных дел и посол в США. В то же время резко выросло представительство партийных масс, включая людей не самых престижных профессий. К их числу относились такие как Обиджон Абубакиров, тракторист узбекского колхоза, Зарлик Калиев, овцевод из Казахстана, и Зухра Байрамкулова, доярка из Ставрополья, у которых даже не было законченного среднего образования. Но появились также и журналисты, например главный редактор «Известий» Николай Ефимов, реформаторски настроенный главный редактор партийного теоретического журнала Нейл Биккенин и его заместитель Отто Лацис. Ещё одним новым членом ЦК стал историк и обозреватель Рой Медведев, исключённый из КПСС в конце 1960-х гг., были избраны в его состав писатель Василий Белов и уже упоминавшийся ранее актёр Михаил Ульянов. Среди членов ЦК появилось немало академиков, включая нескольких директоров академических институтов и президентов шести республиканских академий наук. Три четверти членов нового ЦК имели высшее образование, 55 человек — учёные степени докторов наук, 18 человек были членами или членами-корреспондентами Академии Наук СССР[490].

Годы правления Горбачёва ознаменовались дальнейшим расширением женского представительства на высших постах в государстве, и состав нового ЦК отражал эту тенденцию. В 1986 г. число женщин среди членов и кандидатов в члены ЦК КПСС оставалось примерно таким же, как в 1981 г. (21 из 477 и 19 из 470 соответственно). В 1990 г. произошёл заметный скачок. 33 человека из 412 членов ЦК, что составило 8%, были женщины. Хотя эта доля заметно ниже той цифры, что составляли женщины среди членов партии (30%) и среди секретарей низовых партийных организаций (34%)[491]. Более того, число женщин заметно увеличилось и среди символических представителей рабочего класса, в большом количестве избранных в ЦК на XXVIII съезде в 1990 г. Но только две из них, секретарь ЦК Галина Семёнова и ленинградская партийная чиновница Елена Калинина, являлись действительно политически значимыми фигурами.

Не менее значительные изменения произошли в относительном представительстве различных национальностей, живших в Советском Союзе (табл. 6.3). Наиболее резким изменением явилось сокращение доли русских среди членов ЦК: с 71% в 1986 г. до 52% в 1990 г. Это было выше общей доли этнических русских в стране, но меньше их количества среди членов партии (примерно 58%). Отражением усилившегося давления со стороны нерусского населения и республиканских партийных организаций стало увеличение доли украинцев и белорусов в составе ЦК: с 11.7% до 12.3% и с 4.4% до 4.6%, соответственно. Представительство народов Прибалтийских республик выросло более чем в два раза, с 1.3% до 2.9%, хотя в абсолютных цифрах число прибалтов в ЦК оставалось очень небольшим. Наиболее значительно, с 2.5 до 9.7%, выросло представительство кавказских наций (в основном грузин, армян и азербайджанцев), но больше всего стало представителей Средней Азии — их доля выросла с 5.3% в 1986 г. до 13.3% в 1990 г. Эти изменения частично отражали значительно сократившееся представительство в ЦК министров, генералов и дипломатов, среди которых число русских было непропорционально велико. Но это также отражало желание создать партийную элиту, более адекватную общему национальному составу членов партии по стране, а также, что более вероятно, — инкорпорировать в ЦК тех, кто при других обстоятельствах мог испытывать сепаратистские настроения.

Сопоставимые перемены произошли и в возрастном составе ЦК. В 1981 г. средний возраст полномочных членов и кандидатов в члены ЦК составлял 60 лет, а в 1986 г. — 58 лет. В 1990 г. он упал до 49 лет. Люди в возрасте от 50 до 60 лет всё ещё составляли самую обширную группу среди членов ЦК, но следующей по численности группой стали 40–50-летние. Доля людей старше 60 лет в составе ЦК, достигавшая в 1981 г. одной трети, теперь сократилась до 10%, и осталось всего два члена ЦК старше 70 лет (в 1981 г. таких было 79 человек). Напротив, в 1990 г. появилось три члена ЦК (из числа промышленных рабочих), возраст которых только приближался к 30 годам. Сокращение количества пожилых членов ЦК также было следствием уменьшения среди них числа министров, военачальников и дипломатов, которые, как правило, являлись людьми старшего возраста, и роста представительства местных партийных и общественных организаций.

Логическим следствием омоложения ЦК между XXVII и XXVIII съездами партии являются изменения в распределении членов ЦК по поколениям (табл. 6.4). Вплоть до предпоследнего при жизни Брежнева съезда партии в 1976 г., то есть более 10 лет спустя после падения Хрущёва или через четверть века, прошедшего с момента смерти Сталина, в Центральном Комитете доминировали представители второго поколения элиты, составлявшие 63% от общего числа членов ЦК. Молодые сталинисты, поднявшиеся к вершинам власти до начала Второй мировой войны, с 1952 г. составляли самую большую по численности группу членов ЦК. Даже в 1981 г. на их долю приходилось 47% общего состава ЦК, а среди полномочных его членов, занимавших самые высокие должности в стране, их насчитывалось 53%. На съезде 1986 г. в поколенческом составе ЦК произошли решительные перемены, доля представителей второго поколения сократилась до 17%. Здесь сработали два взаимосвязанных демографических процесса. С одной стороны, к этому времени самые молодые представители второго поколения достигли пенсионного возраста, а с другой — сыграл свою роль курс на решительное омоложение, избранный реформистски настроенным руководством партии. Четыре года спустя, после выборов 1990 г., в составе ЦК остались всего два представителя второго поколения — уже упоминавшиеся выше академик Борис Патон и маршал Огарков.

Третье поколение элиты, состоявшее из людей, родившихся между 1921 и 1940 г., в брежневские годы оттеснённое на задний план долгожителями из второго поколения — региональными секретарями и министрами — теперь занимало кабинеты, освободившиеся после ухода сталинистов на пенсию, получая вместе с новыми назначениями права и на членство в ЦК. Может показаться, что представители третьего поколения элиты отличаются от крестьянских детей, из которых преимущественно состояло второе поколение, в детском возрасте пережившее невзгоды революций 1917 г. и гражданскую войну, явившееся продуктом культурной революции в годы первых пятилеток и получившее право распоряжаться жизнью и смертью людей, едва достигнув 30-летия. На самом деле социальный состав этих двух поколений элиты претерпел незначительные изменения. Если проанализировать состав ЦК, избранного в 1981 г., когда численность представителей второго и третьего поколений в нём почти совпадала, обнаруживаются удивительные вещи: из тех представителей третьего поколения, чьё место рождения точно известно, 65% происходили из деревни (145 человек из 222 [242]), включая самого Михаила Горбачёва. Это намного выше, если сравнивать со вторым поколением, где выходцы из деревни составляли менее 50% (105 человек из 209 [219]). Третье поколение выросло в зыбкой обстановке коллективизации и индустриализации, то есть во времена, по своей напряжённости и сумятице не уступавшие, а порой и превосходившие те, что выпали на долю второго поколения. В силу своего возраста представителям третьего поколения удалось избежать чисток и террора в том объёме, который испытало на себе второе поколение, но по воспоминаниям известно, что многие их родственники были жертвами репрессий. Это касается родственников самых заметных представителей третьего поколения элиты, например Михаила Горбачёва и его жены Раисы[492]. Большинство из них достигло взрослого возраста во времена расцвета культа личности Сталина в конце 1940-х – начале 1950-х гг. Представители третьего поколения были слишком молоды, чтобы участвовать в боевых действиях во время войны, но все они (в подростковом возрасте) испытали нужду и лишения военных лет. В то же время, они смогли воспользоваться плодами создания более совершенной системы образования к тому времени, когда настала пора поступать в вузы. В большинстве своём они вступили в Коммунистическую партию в 1953 г. и участвовали в процессе десталинизации, начавшемся в 1956 г. Они также столкнулись с препятствиями для продвижения вверх по карьерной лестнице, порождавшимися политикой кадровой стабильности во времена Брежнева.

Съезд 1986 г. фактически стал апогеем представительства третьего поколения в ЦК, ибо к 1990 г. их время уже ушло. Их доля среди членов ЦК упала столь же стремительно, как в своё время она сократилась для второго поколения, а именно с 79% в 1986 г. до 55% в 1990 г. В брежневские годы рост числа представителей третьего поколения сдерживался столь интенсивно, что большинство разменяло седьмой десяток, когда при Горбачёве перед ними открылся путь в верхние слои элиты. На первые роли начали претендовать сорокалетние –представители четвёртого поколения, родившиеся в период между 1941 и 1960 г. Люди этого возраста во многом отличались от своих непосредственных предшественников. В частности, они представляли собой продукт более урбанизированной послевоенной культуры. Выходцы из деревни в 1990 г. всё ещё составляли 51% вновь избранного состава ЦК, то есть их доля мало отличалась от той, что была в 1986 г., но отсутствие заметных отличий было обусловлено возросшим представительством в ЦК нерусского населения менее развитых частей СССР. Всего среди русских по национальности членов ЦК в 1990 г. доля людей, родившихся в деревне, не превышала 43%, а среди русских представителей четвёртого поколения она составляла всего 37%. (Для сравнения: в третьем поколении доля выходцев из деревни среди русских составляла 49%.) Только самые старшие представители четвёртого поколения пережили военное время, немногие успели воспользоваться благами, представившимися в годы послевоенных пятилеток. Они скорее были детьми значительно более благополучных лет. Большинство из них вступило в партию в брежневские годы. Средний стаж пребывания в партии среди членов ЦК 1990 г. избрания отсчитывался с 1967 г., но представители четвёртого поколения в среднем стали коммунистами намного позднее — в 1975 г. Всего четырьмя годами ранее, в 1986 г., средний год вступления в партию для членов ЦК был 1953 г., то есть год смерти Сталина. Вместе с тем в 1990 г. среди членов ЦК оказалось два человека четвёртого поколения, оба из рабочих, которые вступили в партию совсем незадолго до этого, в 1988 г.

Горбачёвская элита

В Горбачёвский период ключевыми политическими фигурами по-прежнему оставались первые секретари региональных партийных комитетов, и они же составляли большую часть партийной элиты, представленной в Центральном Комитете. В начале 1980-х гг. в СССР насчитывалось 128 регионов, и более сотни из них были представлены первыми секретарями соответствующих комитетов партии в Центральном Комитете, утвердившим в 1985 г. назначение Горбачёва на пост генерального секретаря, а впоследствии одобрившего предложенную им программу политических и экономических реформ. Один из них — Виктор Добрик, с конца 1960-х гг. служивший на Украине в должности первого секретаря одного из обкомов партии и бывший полномочным членом Центрального Комитета вплоть до ухода на пенсию многих его долгожителей в апреле 1989 г. Он являлся также первым из числа членов ЦК, которого можно было с полным основанием отнести к третьему поколению партийной элиты (1921–1940 годов рождения). Добрик родился в 1927 г. в деревне в Николаевской области на Украине, его родители — украинцы по национальности, были членами партии. Они вступили в неё во время так называемого Ленинского призыва, объявленного в 1924 г. после смерти вождя. Его отец ушёл на фронт в 1941 г., а семья эвакуировалась в г. Барнаул на Алтае, но через пару лет вернулась обратно на Украину в г. Днепродзержинск. Мать Виктора вначале работала в аппарате горкома партии, а затем учителем. Вернувшийся с фронта отец Добрика стал директором педагогического училища. Сам Добрик окончил местную среднюю школу и поступил в Днепропетровский институт инженеров транспорта, после окончания которого, с 1951 г., работал на Горьковской железной дороге, а с 1953 г. служил в железнодорожных войсках. Он вступил в партию в 1954 г., когда служил на железной дороге, связывавшей Улан-Батор с Пекином. Вернувшись в Днепродзержинск, чтобы учиться в аспирантуре, в конце 1957 г. он сделал судьбоносный выбор, когда принял предложение стать заместителем секретаря парткома Днепрогэса. Всю оставшуюся жизнь Добрик проработал партийным чиновником, хотя, как он настаивал позднее, «ему была органически чужда идея партийной работы как способа делать карьеру»[493].

Добрик уверенно поднимался вверх в конце 1950-х и в 1960-х гг. Он занимал пост первого секретаря горкома Днепродзержинска, затем стал кандидатом в члены ЦК в 1966 г., а с 1969 г. — первым секретарём Ивано-Франковского обкома партии, и этот пост дал ему право избираться в полномочные члены ЦК в 1971 г. («Вы направляетесь в Западную Украину и обязаны будете говорить там по-украински», — заявил ему тогда первый секретарь республиканского ЦК Пётр Шелест.) В те времена мать Брежнева продолжала жить в Днепродзержинске, и однажды сам Брежнев, бывший тогда Председателем Президиума Верховного Совета, приехал её навестить. Оказалось, что женщина проживала всё в той же квартире, которую отец Брежнева получил от местного завода, где работал, и она не испытывала желания улучшить свои жилищные условия. Брежнев совершил свою поездку в августе 1964 г., за два месяца до того, как Хрущёва принудили уйти в отставку, и начал вести откровенные разговоры с местными партийными чиновниками о том, что «дальше так продолжаться не может». Во время таких разговоров, проходивших в присутствии сбитого с толку Добрика, постепенно стало возникать согласие вокруг идеи, что «Никита должен уйти». Брежнев обещал продолжить консультации по этому вопросу, а затем предпринять необходимые действия, поскольку в противном случае «всё может закончиться катастрофой». Владимир Щербицкий, изгнанный годом ранее Хрущёвым с поста Председателя Совета министров Украины, особо настойчиво говорил о том, что «Хрущёва необходимо снимать немедленно». «Пусть так, — недоумевал Добрик, ставший членом ЦК два года спустя, — но как он [Брежнев] не чувствовал себя обязанным оправдать доверие, возложенное на него в то время?» Во всяком случае, снабжение его города продовольствием очень быстро, «буквально в течение года» существенно улучшилось, после того как Брежнев взял верх. Добрик сумел наладить хорошие рабочие отношения с новым лидером и чиновниками, работавшими в аппарате республиканского ЦК партии, кроме «ужасных людей» из идеологического отдела, которые постоянно строчили жалобы о росте националистических настроений и религиозного влияния в руководимой им области.

Добрик как партийный деятель приобрёл всесоюзную известность благодаря проводимой им инновационной политике, которую ставили в пример другим областным руководителям. Имеется в виду использование такого измерителя, как «вагоно-час» вместо объёма перевезённых грузов в качестве индикатора полноты использования мощностей региональной железнодорожной системы. Система измерения вагоно-часов была придумана в Львовской области, когда Добрик работал там первым секретарём обкома партии, и где, благодаря её применению, удалось вдвое сократить простои вагонного парка. Передовая система была распространена на соседние области. Её внедрение приветствовала резолюция Центрального Комитета, принятая в июне 1981 г. и обязавшая партийные организации шире применять новшество, восхваляемое главой МПС[494]. Ещё более существенным достижением стало внедрение при содействии Добрика систем управления качеством на ведущих предприятиях области в начале 1970-х гг. Инициатива была замечена ЦК партии, который одобрил «комплексную систему управления качеством продукции, разработанную в Львовской области, и рекомендовал её к широкому применению»[495]. На следующий год в Львове состоялся всесоюзный семинар для партийных активистов и руководителей предприятий по изучению путей внедрения нового метода, который Брежнев похвалил на совещании в Центральном Комитете в октябре 1976 г. Сам Добрик стал кандидатом в члены Политбюро ЦК компартии Украины в феврале 1976 г. Все работники, отвечавшие за внедрение новой системы, были удостоены на следующий год государственной премии в области техники, а в 1979 г. Добрик оказался в числе членов партийно-правительственной делегации, сопровождавшей Брежнева в его поездке в Венгрию[496].

^{6.1. Виктор Добрик (репродукция с портрета, написанного в 1970 г. в связи с его избранием депутатом Верховного Совета. РГАФКД, г. Красногорск)}

Поначалу Добрик с энтузиазмом встретил перемены, связанные с перестройкой, но потом последовало, по его словам, «идиотское постановление» о борьбе с алкоголизмом, принятое в мае 1985 г., которое вводило ряд суровых ограничений [по производству и продаже алкогольных напитков][497]. Через два месяца из Москвы прибыла партийная комиссия для проверки того, что сделано во исполнение этого постановления. Проверяющие интересовались, как ведёт себя местное партийное руководство, чтобы понять, почему в Москве и Киеве выстраиваются длинные очереди в винные магазины, а в Львове таких очередей нет. Добрик лично доложил о своих сомнениях по этому поводу ЦК, когда ему представилась возможность выступить перед высшим руководством с выдержанным в жёстком стиле и, как вспоминал потом Добрик, тепло встреченным обращением, где содержались жалобы на республиканское партийное руководство. (Впоследствии Щербицкий заявил, что подобных выступлений от него больше не требуется[498].) Вскоре после этого Добрик подвергся нападкам в прессе: в «Правде» в сентябре 1985 г. была опубликована статья, в которой отмечался большой разрыв между планами и реальными достижениями области, за что главная ответственность возлагалась на местное партийное руководство[499]. То ли благодаря своим организационным талантам, то ли наличию протекции в Киеве Добрик сумел пережить переход власти к Горбачёву, оставаясь на своём посту. Но хотя он открыто заявил о своей поддержке политики «последовательной демократизации», о которой было объявлено в январе 1987 г., его в том же году обвинили в «серьёзных недостатках в работе» и вынудили подать в отставку. В апреле 1989 г. он, вместе с другими мёртвыми душами, был выведен из состава ЦК[500]. Подобно своему коллеге Всеволжскому, представителю второго поколения элиты среди секретарей украинских обкомов партии (см. с. 252–255), Добрик, представлявший третье поколение элиты, может служить примером успешного регионального руководителя брежневских времён. Но он также оказался среди тех, чьи методы работы оказались несовместимы с требованиями нового, реформаторского руководства партии.

Эрлен Первышин также относился к третьему поколению элиты, но представлял собой совершенно иной тип руководителя. Он был технократом и успешным министром[501]. Первышин происходил из семьи военного, и в детские годы часто переезжал с родителями с места на место. Он родился в 1932 г. в небольшом городке Тамбовской области в Центральной России и пошёл в школу в г. Кисловодске Ставропольского края. Затем он переехал в столицу, чтобы поступить в Московский электротехнический институт связи (МЭИС). Первышин был представителем хорошо подготовленной технической интеллигенции послевоенного поколения, воспитывавшегося под крылом военно-промышленного комплекса. Как вспоминал Первышин, в 1950-е гг. вся страна представляла собой большую строительную площадку: реконструировались города и предприятия, создавались новые научные центры, военная промышленность перестраивалась на выпуск гражданской продукции. После окончания института Первышин работал в двух закрытых сибирских городах — «Томск–7» и «Красноярск–26», где в том числе производились системы связи для ядерных объектов страны. Он был увлечён своей работой и без особого энтузиазма встретил приглашение на административную должность в Госкомитете по радиоэлектронике, но приказ есть приказ. В те годы Первышин редко сидел в своём кабинете, чаще он разъезжал по стране, участвуя в разработке новых систем связи. Он также принял участие в установке оборудования во Дворце съездов, открывшемся в 1961 г. в Московском Кремле. На все эти разработки выделялись громадные ресурсы, причём в связи с торговой политикой Запада всё оборудование приходилось разрабатывать и изготавливать своими силами.

Первышин стал членом партии в 1959 г., а в 1960-х гг. работал директором объединения «Каскад», гигантского предприятия, в котором работало более 30 тыс. специалистов, занимавшихся в основном созданием систем противовоздушной и противоракетной обороны страны. Но будучи членом партии, он не имел права отказаться от предложения (поступившего из оборонного отдела ЦК) стать заместителем министра радиопромышленности: ответил «Слушаюсь». Одна из основных обязанностей Первышина на новом посту заключалась в том, чтобы возглавить специальную группу, занимавшуюся созданием системы, обеспечивавшей высших руководителей защищённой от перехвата и прослушивания связью в любой точке страны, где бы те не находились. Эта задача была успешно решена в середине 1970-х гг. Одновременно создавалось и вводилось в производство новое поколение спутников, связавших все системы военной связи в единую общенациональную сеть. В 1974 г. в возрасте 42 лет Первышина перевели в Министерство промышленности средства связи на должность министра. Тогда у партийного руководства имелись серьёзные претензии к качеству советских телевизионных приёмников, за что Первышин подвергся критике самого Горбачёва в докладе на июньском 1987 г. пленуме ЦК[502]. Но в 1989 г., после ряда серьёзных критических замечаний в отношении отставания всей возглавляемой им отрасли от западных производителей аналогичной продукции, Первышин тем не менее был переутверждён министром вновь избранным Верховным Советом СССР[503].

В тот же год произошли серьёзные изменения в структуре министерств, и Министерство промышленности средств связи было объединено с Министерством связи. Имея в своём штате более 3 млн работников, новое министерство должно было отвечать за все виды связи, начиная с телефонной и заканчивая системой связи страны. Первышин как мог сопротивлялся своему назначению главой нового суперминистерства, и заявил о самоотводе на пленуме ЦК, когда была названа его кандидатура на должность министра. Но его назначение поддержал казахский лидер Нурсултан Назарбаев и многие другие члены ЦК, и он понял, что сделанное ему предложение относится в категории тех, от которых нельзя отказаться[504]. Немного позднее предприятия, принадлежавшие ранее Министерству промышленности средства связи, были объединены под эгидой холдинговой компании «Телеком», и Первышин стал председателем её совета директоров, оставив свой пост в правительстве в начале 1991 г. Так закончилась типичная для брежневского периода 17-летняя министерская карьера Первышина, хотя по своей продолжительности она заметно уступала карьере его коллеги, министра связи Николая Псурцева, просидевшего в министерском кресле с 1948 по 1975 гг.

^{6.2. Эрлен Первышин, кандидат в члены и впоследствии член Центрального Комитета партии в период с 1976 по 1990 гг. (Новости)}

Министры, возглавлявшие при Брежневе все важные промышленные министерства, автоматически становились членами Центрального Комитета партии и депутатами Верховного Совета СССР. Первышин был избран кандидатом в члены ЦК в 1976 г., а десять лет спустя, уже при Горбачёве, его перевели из кандидатов в полномочные члены ЦК. Он не был переизбран в состав ЦК в 1990 г., но то было время, когда началась трансформация системы должностных вакансий, и большинство министров уже не могло претендовать на включение в состав ЦК (Первышин также был депутатом Верховного Совета СССР с 1974 по 1989 г., куда он избирался от одного из избирательных округов Грузии). Но, как подчёркивал сам Первышин, он и подобные ему министры ещё до 1990 г. являлись «специалистами в своей области и не были слишком вовлечены в политику». Они редко выступали на съездах партии или на сессиях Верховного Совета, но значительно чаще — на еженедельных заседаниях Совета министров и в Военно-промышленной комиссии, которая координировала деятельность руководителей оборонных отраслей промышленности. И, как оказалось, людям вроде Первышина, благодаря их техническим и организационным способностям, было гораздо проще приспособиться к политическим переменам конца 1980-х гг. и к работе в посткоммунистических условиях. Как будет показано в главе 8, сказанное особенно справедливо в отношении тех бывших членов ЦК, которые стали заниматься финансами и менеджментом или взялись за работу в областях, соответствовавших их профессиональной подготовке, поскольку членство в ЦК было для них скорее приложением к занимаемым должностям, нежели результатом собственной политической активности.

Виктор Мишин представлял в Центральном Комитете совершенно особую группу — Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодёжи (ВЛКСМ), или Комсомол[505]. Первые три комсомольских лидера — Ефим Цетлин, Оскар Ривкин и Лазарь Шацкин — никогда не являлись членами выборных партийных органов, а их преемник Пётр Смородин был введён в состав ЦК только в 1930 г., через несколько лет после того, как оставил пост первого секретаря ЦК комсомола. Первым, кто вошёл в состав ЦК партии в качестве представителя комсомола, стал Николай Чаплин, сменивший Смородина на посту первого секретаря ЦК ВЛКСМ в 1924 г. Все его преемники (за исключением непосредственного наследника Чаплина), начиная с Александра Косарева в 1930-х гг. и заканчивая Мишиным и сменившим его Виктором Мироненко, согласно должности являлись полномочными членами ЦК партии. Все первые комсомольские лидеры (вплоть до конца 1930-х гг.) были очень молоды, и их объединяет то, что все до единого испытали репрессии и лишь двое избежали расстрела[506]. Как сказал Мироненко нашему интервьюеру, «…мы порой забываем о том, что первыми жертвами сталинизма стали комсомольские и партийные работники»[507]. В соответствии с уставом (в редакциях 1970-х – начала 1980-х гг.) комсомол был «независимой молодёжной общественной организацией, активным помощником и резервом партии», действующим на всех уровнях под руководством партии. Виктор Мишин проработал первым секретарём ЦК комсомола с 1982 по 1986 г., после чего в рамках процесса омоложения кадров, начатого Юрием Андроповым, его ввели в состав ЦК партии и одновременно перебросили на работу в ВЦСПС.

Мишин родился в 1943 г. в Москве и является единственным представителем четвёртого поколения элиты, о котором говорится в настоящей главе. Он был типичным горожанином и единственным членом элиты, родившимся в столице (из тех её типичных представителей, о которых мы рассказываем в книге. Егорычев родился в пригороде, ставшем впоследствии окраиной Москвы). Отец Мишина — строитель — воевал и получил ранение на фронте. Его мать сидела дома с детьми, пока те были маленькими, но потом снова вышла на производство и проработала до пенсии. Виктор Мишин, один из трёх детей в семье, учился в московской школе, а потом в техникуме, где получил специальность «техника по железобетонным изделиям». Он продолжил своё образование в Московском инженерно-строительном институте (МИСИ) им. Куйбышева, после окончания которого остался в нём преподавать. Мишин рассчитывал написать и защитить диссертацию, но оказался вовлечён в комсомольскую, а затем и в профсоюзную работу в качестве активиста и освобождённого комсомольского работника. Он стремился сложить с себя эти обязанности, но в начале 1968 г., когда он уже был членом партии, его вызвали из туристического похода и предложили стать вторым секретарём райкома комсомола. Он дважды отказывался от этого предложения, но в конце концов его убедили занять предлагаемую должность. После этого Мишин начал уверенно подниматься вверх по карьерной лестнице: стал первым секретарём райкома комсомола, затем работал в аппарате Московского горкома комсомола, после чего в 1976–1978 гг. возглавлял Московскую городскую комсомольскую организацию, хотя, как он рассказывал, «…ему было проще выступить с речью без бумажки перед пятитысячной толпой, чем составить официальный документ на полутора страницах».

Перейдя снова на работу в ЦК комсомола, Мишин отвечал за трудоустройство молодёжи и в особенности за добровольцев, привлечённых на строительство Байкало-Амурской железнодорожной магистрали в Сибири. Однажды он облетел строительство на вертолёте по всей длине строящейся магистрали. В декабре 1982 г., всего несколько дней спустя после смерти Брежнева, он был вызван в ЦК партии на «интересную беседу» с Юрием Андроповым, который сообщил, что имеет намерение выдвинуть Мишина на пост первого секретаря ЦК комсомола[508]. Он занимал этот пост при трёх генеральных секретарях, включая Горбачёва. В период правления последнего у Мишина возникли трения с секретарём ЦК Егором Лигачёвым, отвечавшим в ЦК помимо прочих обязанностей за работу с молодёжью, и незадолго до XXVII съезда партии в 1986 г. ему было предложено отправиться послом в Уругвай. «Если этот вопрос решённый, то я как член партии обязан подчиниться, — ответил Мишин. — Но если это только предложение, то моё мнение также должно учитываться. Мой сын, например, ходит в пятый класс. Жена откажется оставлять его одного, а как может работать посол без супруги?» Его возражения показались убедительными, и в конечном итоге именно на этом съезде Мишин был избран сразу полномочным членом ЦК, став в нём одним из всего лишь 16 представителей четвёртого поколения элиты. Позднее возникло ещё одно предложение — направить Мишина послом в Лаос, но Лигачёв подобрал ему должность в системе профсоюзов, и в возрасте чуть больше 40 лет Мишина назначили секретарём ВЦСПС, где поначалу он отвечал за спортивные и культурные мероприятия.

^{6.3. Виктор Мишин выступает на пятом фестивале молодёжи СССР и Болгарии в 1983 г. (РГАФКД, г. Красногорск)}

Некоторое время спустя Мишин стал открытым оппонентом Лигачёва и его сторонников, предложив тому на пленуме ЦК в начале 1990 г. «…помочь партии, подав в отставку или подыскав себе другое место работы»[509]. Он оказался в числе немногих членов прежнего состава ЦК, переизбранных в июле 1990 г., когда численность представителей четвёртого поколения в нём возросла почти десятикратно. Но у него не сложились отношения с Александром Яковлевым, которого принято считать архитектором перестройки. Яковлеву в то время было около 65 лет, но у него ещё были тёмные волосы. Мишин был шокирован, узнав, что Яковлев их красит, и решил, что такому человеку нельзя доверять. Так или иначе, но Мишин, хотя его и нельзя было заподозрить в шпиономании, «почти поверил» в истории, преподносимые СМИ, что Яковлев был завербован иностранными разведками, а Горбачёв и Шеварднадзе тоже ими «куплены». Сам он к началу своей работы в комсомоле уже начал лысеть, и всегда тщательно причёсывался, после того как отказался от шляпы, полагая, что «…шляпа как-то не вяжется с представителем молодёжного движения». Но Мишин успел покинуть комсомол в возрасте 43 лет, до того как облысел окончательно[510]. Вместе с тем он принадлежал к поколению слишком молодому, чтобы успеть сделать политическую карьеру в посткоммунистической России, и на выборах в Государственную Думу в декабре 1995 г. Мишин был одним из тех, кто возглавил избирательный список партии «Отечество», выступавшей за постепенные экономические реформы и твёрдое отстаивание государственных интересов России.

Мы выбрали этих троих из массы людей, чьи судьбы могли бы проиллюстрировать бурные годы между смертью Брежнева и распадом советской системы. Следует также учитывать совершенно новый состав Центрального Комитета, избранного в июле 1990 г. с намерением расширить представительство низовых партийных руководителей. Как было показано выше, в новом ЦК стало больше женщин и молодёжи, больше представителей неславянской национальности, прежде всего из Средней Азии и Закавказья. Но Добрик, Первышин и Мишин являются истинными членами элиты, что даёт возможность на их примере проследить некоторые аспекты её развития в период между съездами 1986 и 1990 г. Добрик и Первышин по исполняемым ими функциям и происхождению мало отличались от секретарей региональных комитетов партии и министров первых послевоенных десятилетий, хотя, будучи представителями третьего поколения элиты, они достигли зрелости в более спокойные времена и были образованнее своих предшественников. Вместе с тем важно помнить, что в отличие от других представителей этого поколения Добрик и Первышин не были насильственно отстранены от важных постов. Когда Добрика впервые избрали в ЦК в 1966 г., он являлся одним из немногих представителей третьего поколения в его составе. Даже десятью годами позже, когда Первышин в относительно молодом возрасте (44 года) был избран в ЦК, их поколению принадлежала всего треть мест в составе Центрального Комитета. Но когда Добрик в апреле 1980 г. (вместе с Байбаковым) был выведен из ЦК в ходе массовой отправки на пенсию мёртвых душ, ему уже исполнилось 62 года. Управленческий талант позволил Первышину продержаться на своём высоком посту (хотя и не в составе ЦК) несколько дольше, но и он к тому времени почти достиг пенсионного возраста. Время третьего поколения подошло к концу. Но Мишин как представитель четвёртого поколения вошёл в элиту задолго до развёртывания перестройки. Он всего на год старше современного лидера компартии Геннадия Зюганова, и относится к тем, кто мог бы стать заменой поколению, уходящему с политической арены, но и система, и её элита к тому моменту уже начали радикально меняться. В итоге она не смогла продержаться достаточно долго для того, чтобы четвёртое поколение элиты успело воспользоваться доставшимся ему политическим наследством.

Центральный Комитет и перестройка

В годы правления Горбачёва произошли драматические изменения роли Центрального Комитета, отражавшие намерения руководства партии демократизировать её деятельность и повысить ответственность во всех аспектах партийной жизни. Некоторые предварительные шаги в этом направлении были сделаны в конце 1985 г. В частности, было решено восстановить в Уставе партии правила принудительного обновления состава выборных органов, принятые во времена Хрущёва. Однако в версии, принятой XXVII съездом в феврале 1986 г., говорилось лишь о «систематическом обновлении» партийных органов, сочетающемся с сохранением «преемственности руководства»[511]. Более обширная программа реформ начала разрабатываться на следующий год, в преддверии партийной конференции, которая должна была пересмотреть всю систему управления Советским государством и, в частности, отменить доминирующую роль одной партии. Раздавались также призывы обязать партийных работников больше времени уделять работе с массами, а всем партийным органам, начиная с Политбюро и до самого низа, — ежегодно представлять отчёты о своей деятельности[512]. Предлагалось проводить съезды партии раз в два года, а между ними — партийные конференции, как это было принято при Ленине, а также провести перерегистрацию и по возможности сократить количество членов партии, численность которой сильно выросла в брежневские застойные годы[513]. Наблюдалась серьёзная озабоченность правильностью расходования партийных финансов с призывами к выборным органам всех уровней представлять надлежащую финансовую отчётность. (Как заявил один из выступавших на партийной конференции 1988 г., «…нам больше известно о доходах и расходах Британской королевской семьи, нежели о финансовых делах нашей собственной партии»[514].) Имелось также общее согласие, что новых членов партии следует подбирать по их личным качествам, а не по социальному происхождению[515].

Наиболее широкую поддержку нашли предложения о том, что все выборы в партийные органы должны происходить на альтернативной основе и что следует ограничить время пребывания на выборных должностях. При существовавшей тогда системе рекомендаций сверху и списков для голосования, включавших единственного кандидата на каждое место, замещение партийных должностей фактически происходило посредством назначения, причём зачастую пожизненного. В частности, членство в Центральном Комитете стало «приложением к должностям высокого ранга», что превращало его в пассивный орган, «готовый исполнять любые указания шефа»[516]. Некоторые утверждали, что необходимо установить максимальный срок непрерывного членства в ЦК и работы в его аппарате, причём их состав должен обновляться не менее, чем на треть при каждых очередных выборах[517]. Партийные должности должны заполняться на основе тайного голосования, причём число кандидатов в избирательных бюллетенях должно превышать число выборных мест. Кроме того необходимо иметь возможность досрочно переизбирать неэффективно работающие партийные комитеты[518]. Были предложения об изменении процедуры выборов генерального секретаря, которого предлагалось избирать посредством общенациональных выборов или на своего рода партийном референдуме, решение которого должно быть окончательным[519]. Предлагалось даже ввести возрастные ограничения, например, установить предельный возраст в 65 лет для членов Политбюро и Секретариата ЦК партии[520]. Считалось также необходимым реформировать собственный бюрократический аппарат партии, который должен стать меньшим по численности и не столь очевидным образом дублировать иерархию государственных органов[521].

Существовали и другие предложения, касающиеся демократических изменений в работе руководящих органов партии, включая её Центральный Комитет. Они обосновывались, в частности, тем, что ЦК должен играть более активную роль в партийных делах. При этом предлагалось, чтобы по крайней мере некоторые члены ЦК работали совместно с Политбюро и Секретариатом над подготовкой пленарных заседаний, а термин «постановление Центрального Комитета» распространялся только на решения, принятые после коллективного обсуждения всем составом ЦК, но не использовался применительно к решениям партийного аппарата[522]. Предлагались также изменения порядка избрания Центрального Комитета с голосованием на открытых заседаниях съездов партии и с указанием хотя бы должностей и мест работы избранных кандидатов[523]. Требовали значительно большего объёма информации о том, как работает ЦК и о чём говорится на его пленарных заседаниях[524]. Из опросов членов партии стало ясно, что многие из приведённых выше предложений пользовались среди них значительной поддержкой. Например, большинство членов Московской партийной организации высказалось в пользу восстановления принудительного обновления высших партийных органов и выборов всех партийных комитетов посредством тайного голосования на конкурентной основе. Мощную поддержку получило также предложение об издании специального бюллетеня с информацией о заседаниях Центрального Комитета[525].

Отношение партии к происходившим дебатам стало очевидным после 27 мая 1988 г., когда в центральной прессе были опубликованы десять тезисов, утверждённых четырьмя днями ранее пленумом Центрального Комитета. Перестройка, согласно первому тезису, уже создала «новую идейно-политическую ситуацию в обществе». Теперь же требуется наличие «постоянно действующего механизма для сопоставления мнений, критики и самокритики внутри партии и в обществе» как средства продвижения «конструктивного политического диалога». Роль партии была особенно чётко обозначена в пятом тезисе, из которого следовала необходимость проведения целой серии изменений в партийной организации, включая свободу дискуссий, коллегиальность и внутрипартийную демократию. Требовался также ряд изменений в структурах самой партии, включая перерегистрацию действующих членов партии и выборы партийных комитетов всех уровней на ограниченный период времени тайным голосованием на конкурентной основе. В этой связи, как подчёркивалось в тезисах, особая ответственность возлагается на Центральный Комитет партии. Его работа должна быть более коллегиальной, с тем чтобы политические решения принимались с участием всех его членов и на основе «широкого обсуждения». Должны быть выработаны способы участия членов ЦК в его работе в промежутках между официальными заседаниями и правила частичного обновления его состава в промежутках между съездами[526].

Большинство вопросов, которых касались тезисы ЦК, были затронуты Горбачёвым в его докладе на партийной конференции, состоявшейся в июне 1988 г., и в принятых на ней резолюциях. «Произошли определённые деформации в самой партии, — заявил Горбачёв делегатам конференции, — демократический централизм выродился в бюрократический централизм. Рядовые члены партии утратили контроль над политикой партии и её руководством, выступающим от их имени. Сами руководители, в свою очередь, возомнили, что они не подвластны критике, что порой приводило к злоупотреблениям доверенными им полномочиями». Горбачёв настаивал на том, что партия обязана перестроить свою деятельность и пересмотреть свою роль политического авангарда общества, которая является её главной обязанностью. Особо он рекомендовал заняться пересмотром членства партии в том духе, который был предложен в тезисах ЦК, и отказаться от «любых квот и бюрократических подходов» при приёме в партию. Должен быть также восстановлен престиж выборных органов и прежде всего Центрального Комитета, который «занимает особое место в партии и обществе». Он сообщил, что Центральный Комитет уже начинает оживать и его пленарные заседания стали отличаться от прежних лет, но следует отыскивать новые пути вовлечения членов ЦК в формирование политики на постоянной основе, включая участие в работе Политбюро. При выборах всех партийных органов должно выдвигаться больше кандидатов, чем мест в них, а выборы всех руководителей должны происходить на ограниченное число сроков тайным голосованием и на конкурентной основе[527].

Большинство этих предложений получили поддержку во время конференции, а по некоторым вопросам её делегаты пошли ещё дальше. Например, согласие было достигнуто относительно обязательной публикации полных отчётов о заседаниях Центрального Комитета, а также по поводу того, что члены ЦК должны регулярно отчитываться перед своими партийными организациями[528]. Рабочий Волжского автозавода Анатолий Мельников пожелал узнать более подробно о «позиции каждого члена ЦК», с тем чтобы партийные выборы отражали мнение большинства[529]. Первый секретарь Волгоградского обкома Владимир Калашников был обеспокоен тем, чтобы обеспечить всем членам ЦК определённую роль в подготовке документов для его пленарных заседаний, и, как подчеркнул Борис Ельцин, для заседаний Политбюро. По его мнению, тезисы ЦК, представленные самой конференции, подготовлены без участия подавляющего большинства членов Центрального Комитета[530]. Конференция в своей заключительной резолюции согласилась с Горбачёвым в том, что «в настоящих условиях необходима глубокая демократизация партийной жизни». Для начала необходимо, чтобы члены партии подбирались по политическим критериям, а не по централизованно устанавливаемым квотам, решения должны приниматься коллективно, а партийные собрания быть более открытыми и конструктивными. Сам Центральный Комитет должен быть допущен к исполнению более активной роли в работе по руководству партией, регулярно заслушивать отчёты Политбюро и образовывать собственные комиссии по внешней и внутренней политике. И прежде всего все выборные партийные должности, вплоть до членства в ЦК, должны заполняться на конкурентной основе посредством тайного голосования и максимум на два пятилетних срока[531].

Перечисленные реформы так же, как и аналогичные перемены в управлении государством, начали внедряться в последующие за конференцией месяцы. Но выборы в партийные органы на конкурентной основе практиковались ещё раньше, в феврале 1987 г., когда первый секретарь Кемеровского обкома партии был выбран тайным голосованием из двух кандидатов[532]. Дальнейшие изменения последовали в сентябре 1988 г., когда Центральный Комитет учредил шесть новых комиссий, занимавшихся внутрипартийными делами, идеологией, социально-экономической политикой, сельским хозяйством, международными делами и реформами законодательства. Состав этих комиссий окончательно утвердили в ноябре. Каждую возглавил один из членов высшего руководства партии, а все они в совокупности были нацелены на вовлечение членов ЦК «на регулярной основе в активную работу по основным направлениям внутренней и внешней политики партии»[533]. Была упрощена структура аппарата ЦК и сокращена его численность[534], с 1989 г. начал выходить новый журнал «Известия ЦК КПСС». В первом номере обсуждались финансовые дела партии, причём сообщалось, что затраты на содержание центрального аппарата не превышали 3% общих расходов, были также напечатаны полные отчёты о ряде заседаний самого ЦК и авторизованная версия секретного доклада Хрущёва, сообщалась реальная дата рождения Сталина и публиковался ряд фотографий, в том числе несколько фотографий Ленина, сделанных во время его смертельной болезни[535].

Дело продвинулось во время трёхдневного пленума ЦК в феврале 1990 г., который утвердил предложение Горбачёва об отказе партии от установленной конституцией лидирующей роли (на практике предлагалось изменить статью Конституции СССР). Горбачёв тогда всё ещё считал, что КПСС должна «играть консолидирующую роль в Советской политической жизни, несомненно оставаясь «политическим лидером» всего общества. Но подобное положение однако должно завоёвываться в конкурентной борьбе за народную поддержку, а не гарантироваться Конституцией. Сама партия требовала дальнейшего реформирования, нацеленного на передачу большего объёма прав рядовым членам и местным партийным организациям. Партия нуждалась в более компактном Центральном Комитете, который мог заседать почти непрерывно и был бы освобождён от людей, занимавших в нём кресла «по должности», то есть следовало отказаться от системы должностных вакансий, на основе которой ЦК формировался прежде[536]. Предложения, согласованные на пленуме, включали идею допущения различных платформ внутри партии, как то было в первые годы гражданской войны, и новую, менее централизованную структуру руководящих партийных органов при наличии обновлённого Политбюро или, возможно, Президиума Центрального Комитета, отвечавшего за решение «политических и организационных вопросов» в промежутках между пленарными заседаниями ЦК. Кроме того, предлагалось разрешить некоторым членам ЦК работать на постоянной основе в партийном аппарате и комиссиях ЦК с оплатой их труда из партийных фондов[537].

Эти предложения, в свою очередь, были объединены в совершенно новом Уставе партии, принятом XXVIII съездом летом 1990 г. и в Программном заявлении, определившем стратегию партии до принятия её новой Программы. Если не организованные фракции, то платформы были недвусмысленно одобрены, укрепились права меньшинств, все партийные функционеры теперь должны были избираться прямым тайным голосованием на конкурентной основе. Специально были одобрены горизонтальные связи между членами ЦК и делегировавшими их партийными организациями, которые прежде считались противоречащими принципам демократического централизма. Сам же демократический централизм, как устаревшая форма, был решительно отброшен[538]. В конце концов не получили одобрения съезда идея создания Президиума Центрального Комитета и предложение о введении постов председателя и вице-председателя партии, но ряд других предложений утвердили, включая идею проведения референдумов среди членов партии по «неотложным вопросам политической и партийной жизни» и отмену статусов кандидата в члены ЦК и членов ЦК без права решающего голоса. Всё это, по мнению Горбачёва, должно было способствовать созданию современной КПСС, толерантной и самоуправляемой партии, сочетающей принципы парламентаризма с традиционной авангардной ролью[539].

Новый устав содержал подробные указания относительно постоянных комиссий, которые должны были избираться на пленарных заседаниях ЦК и состоять из его членов и небольшого числа советников. Эта система начала интенсивно внедряться после завершения съезда на октябрьском 1990 г. пленуме ЦК. Как пояснял сотрудник секретариата ЦК Олег Шенин, предполагалось иметь в будущем 11 таких комиссий: идеологическую, социально-политическую (новое направление работы ЦК, связанное с изучением политической ситуации и взаимодействием с другими партиями и общественными движениями), сельскохозяйственную, по национальным вопросам, интернациональную, по проблемам семьи и женщин, по первичным партийным организациям (последние четыре были новыми). Во исполнение решений июльского съезда партии были образованы ещё три комиссии: по науке, образованию и культуре, по делам молодёжи и по военным вопросам. Каждая комиссия позднее должна была подобрать советников, назначаемых ею самой, а также иметь собственный штат технических работников. Например, комиссия по делам семьи и женщин имела 11 штатных помощников[540].

Принесли ли все эти, тщательно продуманные меры, направленные на усиление влияния рядовых членов партии и действующего от их имени Центрального Комитета, реальные практические изменения? Совершенно очевидно, что ЦК стал более активным и действенным органом почти всё время, прошедшее с утверждения Устава партии (табл. 6.5). Он стал собираться чаще и проводить более продолжительные заседания, чем за весь период с 1950-х гг., на пленумах ЦК принималось столько резолюций, сколько их не принималось с 1920-х гг., больше чем когда-либо прежде появилось постановлений, принимаемых от имени Центрального Комитета. Сам ЦК в конце 1980-х гг. стал более многочисленным, расширилось по примеру хрущёвских времён число людей, приглашённых для участия в его пленарных заседаниях, включая первых секретарей республиканских и региональных комитетов партии, депутатов — коммунистов советского парламента, учёных, руководителей предприятий, журналистов и групп рабочих. Например, на мартовский 1989 г. пленум ЦК по проблемам сельского хозяйства были приглашены помимо секретарей партийных комитетов председатели колхозов и фермеры[541]. Февральский 1990 г. пленум ЦК, на котором обсуждался вопрос об отмене партийной политической монополии, собрал почти 800 участников[542]. Всего за период с марта 1986 г. по июль 1990 г. в пленумах ЦК приняли участие более 3500 человек, из которых 529 смогли выступить на заседаниях[543].

Несколько пленумов ЦК имели, как считал Горбачёв, «поворотное значение»[544]. Проведение январского 1987 г. пленума откладываюсь трижды, и он был собран в самый последний, разрешённый Уставом партии момент перед съездом партии. Он мог не собраться вообще, если бы Горбачёв не пригрозил собственной отставкой[545]. Это был тот самый пленум, что утвердил программу демократизации. Июньский 1987 г. пленум утвердил стратегию экономических реформ и объявил о созыве первой за почти 50 лет партийной конференции. На октябрьском 1987 г. пленуме ЦК наряду с поздравлениями по случаю 70-летия строительства социализма весь период нахождения партии у власти подвергся беспрецедентной критике со стороны Бориса Ельцина. Майский 1988 г. пленум утвердил тезисы ЦК к предстоявшей летом партийной конференции, а ноябрьский того же года пленум утвердил реформы, направленные на проведение первых в истории страны конкурентных выборов. В сентябре 1989 г. была предпринята попытка сформулировать политику партии по национальному вопросу, а ещё один пленум, состоявшийся в декабре 1989 г., был посвящён возникшему кризису в связи с решением Литовской компартии выйти из состава КПСС. Вероятно, самым важным из всех стал февральский 1990 г. пленум, проходивший на фоне гигантских народных демонстраций и вынужденный согласиться с внесением изменений в 6-ю статью Конституции, фактически легализовавших создание многопартийной системы в стране. Мартовский пленум 1990 г. утвердил учреждение поста Президента Советского Союза, а последний июльский 1991 г. пленум ЦК одобрил постепенный переход от ортодоксально-коммунистической к идеологии, близкой к западной социал-демократической с одновременным утверждением проекта новой программы партии.

Заседания Центрального Комитета становились более открытыми, на них высказывались альтернативные точки зрения, а голосование по разным вопросам перестало быть единогласным, причём некоторые участники были готовы доказывать собственную независимость. Например, Лигачёв в своём выступлении перед Конституционным судом в 1992 г. утверждал, что произошли серьёзные изменения в том, как партия вела свои дела, особенно после 1988 г. и создания комиссий Центрального Комитета. Проекты многих партийных документов готовились комиссиями, представлявшими их на утверждение всему составу ЦК, члены комиссий участвовали в заседаниях Политбюро и Секретариата. Расширялась практика проведения консультаций со специалистами по обсуждаемым проблемам. Например, перед рассмотрением на февральском 1988 г. пленуме состояния системы образования были получены советы послов СССР в зарубежных странах и рекомендации, выработанные рядом совещаний на местах[546]. Как вспоминал ректор Московского государственного университета Анатолий Логунов, бывший членом ЦК вплоть до 1990 г., в прошлом пленумы Центрального Комитета были «жёстко запрограммированы», а выступавшие докладывали исключительно о «позитивных результатах». Теперь заседания ЦК проходили более оживлённо, они стали «даже интересными». Он получил возможность говорить, что пожелает, по крайней мере о развитии науки. Никто больше не утверждал заранее тексты его выступлений и не отказывал ему в праве выступить на пленуме[547]. Михаил Ненашев, бывший редактор газеты, ставший главой Госкомитета по печати, вспоминал, что они все «получили шанс выражать на пленумах ЦК свои сомнения и озабоченности. Он сам часто выступал и говорил многое, что совсем не нравилось партийному руководству»[548]. Сам Лигачёв, работавший 17 лет первым секретарём Томского обкома партии, впервые получил в те годы возможность выступать на любом пленарном заседании ЦК[549].

При Горбачёве Центральный Комитет снова стал центром партийной жизни, каким он был в 1920-е гг., но это произошло в то время, когда позиции самой партии в обществе были вначале поставлены под вопрос, а затем и полностью подорваны. Членство в партии стало больше соответствовать структуре общества, его гендерному, национальному, возрастному и классовому составу. Члены партии обрели возможность избирать своих руководителей тайным голосованием на конкурентной основе, делегаты съездов партии получили право более свободно, чем в прошлом, определять состав Центрального Комитета, которому предстояло руководить партией до следующего съезда. Сам ЦК стал собираться чаще, на нём выступало больше людей и принималось больше решений, чем за весь период со времён Хрущёва (и дохрущёвский). Но общество уже изменилось под влиянием перестройки. То же самое происходило с партией, по мере разделения которой разделились делегаты съездов и члены самого Центрального Комитета. Например, большинство (67%) делегатов съезда в 1990 г. проголосовали за сохранение «авангардной роли партии», но лишь 19% выступили за её превращение в рядовую парламентскую партию. И хотя большинство делегатов ратовали за введение рыночной экономики, также большая часть (58%) полагали, что переход к рыночным отношениям должен происходить без снижения жизненного уровня людей[550]. Центральный Комитет больше не являлся органом, послушно утверждавшим генеральную линию, предлагаемую всезнающим руководством, но он так и не стал тем форумом, через который диверсифицировавшаяся партия могла выражать свои взгляды и вырабатывать программу, реализуя которую, её руководители сохранили бы доверие членов собственной партии и более широких слоёв общества.

Последние дни Центрального Комитета

Противоречия, возникшие в конце 1980-х гг., продолжили расширяться и углубляться в начале 1990-х, причём их источники находились внутри самой партии, переживавшей в те годы кризис[551]. Одним из его признаков стало внезапное сокращение членства в партии после нескольких десятилетий его устойчивого роста. Несколько коммунистов добровольно вышли из её состава в 1988 г., и подобное событие произошло впервые со времён гражданской войны. Хотя в тот год численность партии ещё продолжала медленно расти, но уже в 1989 г. наблюдалось её сокращение примерно на 1%. Настоящая катастрофа разразилась в период с начала 1990 по лето 1991 г., когда из партии вышла примерно четверть её членов[552]. Одновременно из неё выходили люди, избранные депутатами Союзного и Российского парламентов. Поначалу таких насчитывалось более 300 человек[553]. Тогда же произошёл первый зафиксированный случай выхода из партии члена ЦК. Драматург Александр Гельман заявил на пленуме ЦК в январе 1991 г. о том, что он «утратил взаимопонимание с партией» и поэтому покидает её ряды[554]. В апреле 1991 г. экономист Станислав Шаталин «посчитал себя обязанным выйти из состава Центрального Комитета», поскольку прекратил своё членство в партии в связи с тем, что, как выяснилось в январе, «…его взгляды несовместимы с членством в Коммунистической партии Советского Союза и тем более в её Центральном Комитете»[555]. Позднее из ЦК вышел Иван Силаев, назначенный премьер-министром России, а Эдуард Шеварднадзе вышел не только из ЦК, но и из партии. Ещё один беспрецедентный в послевоенной истории случай произошёл с Анатолием Березиным, назначенным премьер-министром правительства Мордовии после того, как он был исключён из партии[556]. Дополнительным симптомом углубляющегося кризиса стало резкое падение доходов партии. В октябре 1990 г. более миллиона её членов имели задолженность по уплате членских взносов, и в партии был введён режим суровой экономии. К лету 1991 г. расходы партии почти вдвое превысили поступления в её бюджет, и руководство призвало к экономии и привлечению иных резервов[557]. Имели место бунты против местных партийных руководителей и открытые разногласия между членами партии. В соответствии с решениями XXVIII съезда в партии возникли различные группировки, и к лету председатель Контрольной комиссии насчитал по крайней мере десять организованных течений в рядах партии, когда-то демонстрировавшей «монолитное единство»[558]. Три республиканские компартии (Грузии, Литвы и Молдавии) полностью отделились, а компартии двух других прибалтийских республик раскололись на про– и антимосковские отделения. Возникла любопытная ситуация, когда первые секретари лояльной и независимой Эстонских компартий одновременно входили в Политбюро ЦК КПСС[559]. Все меньше людей обращались друг к другу со словом «товарищ», все меньше поступало в ЦК писем, в которых люди писали о своих проблемах. Даже в центральном партийном аппарате появились свои отступники, причём некоторые из них покидали ЦК, унося с собой в портфелях ножи и чайные ложки из столовой, и всё сложнее становилось заполнять открывавшиеся в аппарате вакансии[560].

Почему члены партии стали выходить из неё, почему их боевой дух оказался столь низким, наконец, почему ей оказалось так сложно выжить? Всё это стало, по крайней мере частично, следствием неспособности партии демократизироваться. Безусловно, на XXVIII съезде была предпринята попытка расширения прав её рядовых членов за счёт допущения платформ внутри партии и защиты прав меньшинства (см. выше. с. 310), но лишь немногие члены партии были удовлетворены принятыми на съезде решениями. При этом 70% из них полагали, что в работе партийных организаций мало что изменилось, а 80% больше не верили в способность партии возглавить выход страны из кризиса[561]. Особенно разочаровал большинство членов партии новый устав, утверждённый съездом. Проведённый в конце 1990 г. опрос показал, что только 18% членов партии считали, что съезд внёс положительный вклад в общее состояние дел внутри партии, а ещё меньшее их число полагало, что съезд усилил влияние партии среди трудящихся[562]. Лишь немногие верили, что произошло реальное перераспределение влияния в партии в их пользу в соответствии с провозглашёнными намерениями вернуть власть в партии в руки её рядовых членов, а заметное большинство считало, что их мнения по вопросам, стоящим на повестке дня, просто игнорируются[563]. Иные члены партии, судя по их письмам в партийную прессу, жаловались на бесправность низовых партийных организаций, не оказывающих никакого влияния на деятельность вышестоящих партийных органов, включая ЦК, а также утверждали, что влияние рядовых членов партии на её дела «приближается к нулю»[564]. В партийном уставе появился термин «дискуссия», напомнил ЦК один из делегатов съезда от Казахстана, но он никогда не был применён на практике, и для членов партии в целом её демократизация, как признал её последний съезд, проходивший летом 1990 г., являлась высшим приоритетом[565].

Согласно результатам дискуссии по обновлению партии, проходившей в самой крупной из секций, на которые разделился XVIII съезд для более детального обсуждения вопросов, вынесенных на его повестку, насчитывавшей более 1200 делегатов, имелось несколько способов достижения этой цели[566]. Главная идея этой дискуссии заключалась в необходимости восстановления власти партийных масс и в преодолении расширяющегося разрыва между большинством членов партии и её руководителями, выступающими от их имени. Для начала, заявил первый секретарь Хакасского обкома партии, низовым партийным организациям должно быть доверено самостоятельное решение вопросов, связанных с приёмом в члены партии[567], они должны иметь право распоряжаться своими бюджетами, оставляя себе не менее половины всех поступлений от сбора членских взносов[568]. Они должны самостоятельно принимать все решения, если только не передали кому-либо соответствующие полномочия[569]. Они должны избирать своих делегатов на съезды партии напрямую[570], иметь право представлять съезду свои собственные проекты резолюций, объявлять при наличии достаточной поддержки со стороны других организаций партийные референдумы и отказываться проводить в жизнь партийные директивы, если против них выступает не менее двух третей членов организации[571], что представляло собой явное отступление от принципа демократического централизма. «Партийные организации и есть партия, а не просто её фундамент, — настаивал начальник отдела одного из Московских НИИ, — когда, наконец, будет создан демократический механизм, посредством которого будет налажено надлежащее руководство партией, и покончено с заменяющей его сейчас пирамидой власти?»[572]

Многие делегаты XVIII съезда выдвигали собственные предложения относительно роли Центрального Комитета. По их мысли, ЦК должен быть постоянно действующим органом, численностью до 200 человек, во многом напоминающий своими функциями новый Верховный Совет[573]. Он должен избираться общенациональным голосованием всеми членами партии на конкурентной основе[574]. Принимаемые ЦК решения должны предварительно обсуждаться в партийных организациях и приниматься только в том случае, если за них проголосует большинство членов этих организаций. Члены ЦК должны ежегодно отчитываться перед своими партийными организациями[575]. Ещё одно предложение заключалось в том, что половину ЦК должны составлять учёные разных специальностей — политологи, экономисты, юристы и другие. Это должно было превратить ЦК из сборища чиновников высшего ранга в реальный «интеллектуальный центр партии»[576]. Секретарь Киевского горкома партии предложил, чтобы у каждого члена ЦК был платный помощник-консультант, с одновременным сокращением штатов на низовом уровне, но с повышением уровня профессионализма в центре, где должны быть постоянно действующие комиссии. Всё это позволит вовсе обойтись без Политбюро[577]. Вносились также предложения о создании некоторого «Совета равных» взамен этого высшего органа партии, о ликвидации поста генерального секретаря и «восстановлении истинно коллегиального руководства», которое, как считалось, существовало при Ленине. Сами съезды партии должны созываться намного чаще, обеспечивая «возможно более полное обсуждение» целого ряда проблем публичной политики и внутрипартийных дел[578].

Аналогичные вопросы поднимались в письмах рядовых членов партии, поступавших в течение года или более после съезда в центральный партийный аппарат. В них высказывались реальные претензии в отношении того, что лидеры партии полностью избавлены от демократического контроля со стороны партийных масс или со стороны выборных органов таких, как Центральный Комитет. Почему, например, не предпринимается никаких действий против предыдущих партийных руководителей, проводимая которыми политика столь явно провалилась, или допустивших злоупотребления своим служебным положением? Почему партийные лидеры столь редко дают интервью в СМИ и почему они редко выступают перед рядовыми членами партии? Почему они не желают информировать членов партии о политических мерах, направленных на преодоление экономического кризиса, а также — почему деятельность генерального секретаря Центрального Комитета в целом приносит столь малые результаты[579]? Почему помимо всего прочего партийные органы, включая Центральный Комитет, размещены в роскошно обставленных и оборудованных зданиях, обладают целым парком автомобилей высокого класса, и почему доходы партийных чиновников втрое превышают средний доход членов партии, которых они представляют[580]? Почему руководители партии и государства, «забывая о чести, совести и элементарных нормах приличия», строят себе на общественные средства дачи-дворцы, в то время как полмиллиона семей стоят в очереди за жильём? «Вам не видны нужды народа из окон Ваших автомобилей, — заявил секретарь парткома полка из Белоруссии, — особенно зимой при включённом отоплении»[581].

Подобные вопросы широко отражались в печатных изданиях и возникали при опросах общественного мнения, проводившихся среди членов партии. Центральная контрольная комиссия заявляла весной 1991 г. об «информационном голоде в партии». Сотрудники Центрального Комитета сами признавали отсутствие «взаимодействия и обмена информацией на всех уровнях партийной структуры»[582]. Со своей стороны члены партии ощущали отстранённость от процесса принятия партийных решений и жаловались на то, что принятые XXVIII съездом лозунги, призывавшие к развитию партийной демократии, не были подкреплены на практике созданием действующего механизма, с помощью которого рядовые члены партии могли бы выражать свои взгляды. Им было оставлено единственное право — платить членские взносы. По их мнению, главным являлось противоречие между «авторитарным бюрократическим аппаратом и демократическими устремлениями рядовых членов партии, порождёнными теми изменениями, которые имели место в стране, начиная с апреля 1985 г.»[583] В резолюциях низовых партийных организаций и письмах членов партии содержались разные предложениях о способах преодоления разрыва между руководством и партийными массами, включая прямые выборы партийных секретарей и расширение представительства рядовых членов партии в выборных партийных органах всех уровней вплоть до Центрального Комитета[584]. Вероятно, предполагали члены Центрального Комитета, необходимо иметь специальный партийный телевизионный канал, который бы информировал народ о деятельности руководящих партийных органов, с тем чтобы люди не спрашивали, «…чем вы там занимаетесь в своих комиссиях?» Были также призывы изгнать из рядов партии коррупционеров и дискредитировавших себя лиц, а также о более открытом и справедливом распределении финансовых ресурсов партии (как сообщалось, главная причина, по которой члены партии обязаны платить взносы, состояла в том, что эти средства расходовались на содержание освобождённых работников партийного аппарата)[585].

Наибольшую поддержку находили такие предложения, как введение прямых выборов партийных руководителей всех уровней рядовыми членами партии, предоставление больших прав низовым партийным организациям и подчинённость высших уровней партийного руководства всем членам партии[586]. «Дела ныне обстоят таким образом, — подчёркивал секретарь Курского обкома партии, — низовые партийные организации, являющиеся, как принято считать, основой партии, лишены каких-либо властных полномочий и практически не в состоянии влиять на деятельность высших партийных органов, включая Центральный Комитет»[587]. Партийные комитеты со своей стороны «…слишком далеко оторвались от избравших их партийных организаций»[588]. Одно из популярных предложений, поддерживавшееся двумя третями членов партии, заключалось в проведении периодических референдумов в партии, организуемых Центральным Комитетом по собственной инициативе или по требованию нескольких партийных организаций. Другое предложение состояло в обсуждении решений центральных органов партии низовыми партийными организациями, которые должны их ратифицировать перед введением в действие[589]. Поскольку наиболее серьёзную озабоченность вызывала работа Центрального Комитета, то предлагалось, чтобы определённая часть его членов была освобождена от всех иных обязанностей и имела возможность больше времени уделять общению с рядовыми членами партии. Предлагалось также ограничить возраст членов ЦК 60 или 65 годами[590]. Выступая на пленуме ЦК в феврале 1990 г., известный офтальмолог Святослав Фёдоров заявил, что при среднем возрасте членов Центрального Комитета, равном 69 годам, «…просто по биологическим и психологическим причинам нет никакой надежды на то, что он способен осуществить программу фундаментальных реформ, и единственной альтернативой является его решительное омоложение»[591].

Самих членов Центрального Комитета беспокоило отсутствие у них реального влияния. Если в предыдущие времена Центральный Комитет, как было всем известно, принимал весьма ограниченное участие в выработке партийных решений, то при новом руководстве, приверженном идее демократизации, членам ЦК оказалось сложным исполнять новые для себя роли, которые, очевидно, им были доверены. Первый секретарь ЦК компартии Латвии Ян Вагрис жаловался на продолжающуюся практику подготовки важнейших партийных документов исключительно в «московских кабинетах». Он заявил в своём выступлении на февральском 1990 г. пленуме, что смог впервые увидеть проект программного документа «Вперёд, к гуманному, демократическому социализму» только во время регистрации участников пленума. Секретарь Московского горкома партии Юрий Прокофьев подчеркнул, что этот документ никогда не обсуждался в комиссиях, которые создавались для предварительного обсуждения разработок ЦК[592]. Кемеровский первый секретарь обкома Александр Мельников несколькими месяцами ранее также жаловался пленуму ЦК на то, что Политбюро «…всё ещё продолжает издавать от имени ЦК решения, принятые без активного участия его членов, как это было с заменой главного редактора «Правды» или с выделением пенсионерам 500 млн рублей из партийных средств»[593]. Как добавил первый секретарь Свердловского обкома, решение об учреждении Бюро ЦК по РСФСР в 1989 г. было принято без учёта мнений партийных организаций республики, а большинство членов ЦК только из ежедневных газет узнало о том, что Борис Пуго освобождён от обязанностей Председателя Комиссии партийного контроля и назначен Министром внутренних дел[594]. «Только партийные чиновники утрачивают свои лидирующие роли, а рядовые члены партии никогда не обладали подобным влиянием», — утверждали рядовые делегаты на февральском пленуме ЦК 1990 г.[595]

Членам ЦК было трудно добиться того, чтобы их услышали во время пленарных заседаний, на которых выступали либо ораторы из числа штатных работников, либо те, кого внесли в список выступающих заблаговременно[596]. «Бывает сложно посоветоваться с товарищами, — сетовал инженер-железнодорожник из Москвы Юрий Лавренов, выступая на январском 1991 г. пленуме ЦК, — мы получаем все документы только по прибытии на пленум, когда трудно переварить их содержание, и в результате многие резолюции утверждаются нами практически вслепую. Нет помещений, в которых члены ЦК могли бы собраться, и у нас нет иного способа связи с партийным руководством помимо городского или областного комитета. Работа всё ещё ведётся по старинке: мы собираемся, поднимаем руки и расходимся по домам», — жаловался Лавренов[597]. Более того, пленумы оказывались крайне неэффективными. Зачастую они не были подготовлены должным образом, а их результаты были очень малы. Порой они не давали вовсе никаких результатов, жаловались члены ЦК, как, например, пленум по образовательной политике в феврале 1988 г. или пленум в июле 1987 г., посвящённый экономической реформе[598]. Мартовский 1989 г. пленум по сельскому хозяйству так же, по мнению первого секретаря Свердловского обкома Владимира Кадочникова, «…не оправдал возлагавшихся на него надежд». После него объёмы строительства объектов благоустройства на селе не только не увеличились, но даже упали. С членами ЦК даже не попытались посоветоваться перед выборами 1989 г., проводившимися по новому избирательному законодательству, также принятому без надлежащего обсуждения[599].

Вместе с тем оставалась некоторая неопределённость в отношении прав, которыми, как полагали члены ЦК, они обладают. Например, поскольку их права не были достаточно чётко прописаны в уставе, было не ясно, могут ли они призывать к ответу партийных чиновников на местах[600]. «В лучшем случае, — говорил один из членов ЦК на партийном собрании, — если они тебя уважают, то могут как-то учесть твоё мнение, но не более того»[601]. Историк Рой Медведев, избранный в ЦК в 1990 г., обнаружил, что его в течение двух месяцев просто игнорируют. Когда он пришёл в здание аппарата ЦК, чтобы узнать, что происходит, ему предложили переписать перечень возложенных на него обязанностей. «Аппарат имел обыкновение командовать членами ЦК, не имевшими собственных кабинетов во властных структурах», — заметил он[602]. Работница химического предприятия из Башкирии Галина Абельгузина жаловалась, что у неё не осталось практически никаких воспоминаний после восьмимесячного пребывания в составе ЦК. Она почти не получала информации о деятельности Политбюро или Секретариата ЦК, а комиссии ЦК, в которые она входила, собирались наспех перед самым открытием пленумов, не имея достаточно времени для полноценных дискуссий[603]. Как сообщали другие члены ЦК, выступающих на пленумах в любом случае подбирали заранее, чтобы быть уверенными в том, что они поддержат уже сформировавшуюся позицию руководства[604]. Анатолий Бузгалин, избранный в состав ЦК в 1990 г., обнаружил, что не имеет возможности выражать свои взгляды в партийной газете, и не может добиться помощи в получении кабинета в здании ЦК или в копировании нужных ему документов. По его словам, «в Центральном Комитете не было бумаги». Более того, ему не удалось добиться права проходить в здание ЦК через главный вход[605].

Члены Центрального Комитета были согласны с необходимостью большей демократизации его деятельности. Для начала следовало увеличить продолжительность его заседаний, повестку дня которых должны готовить избранные самим ЦК комиссии, а учитывая ограниченность времени, выделяемого на проведение пленумов, члены Политбюро и Секретариата должны выступать пореже[606]. Безусловно, как считал первый секретарь Волгоградского обкома Владимир Колесников, создание комиссий стало шагом вперёд, но члены ЦК, как он полагал, зачастую оказывались не в курсе идей, которые рассматриваются комиссиями. «Возьмём, к примеру, публично озвученное предложение о восстановлении автономной республики советских немцев на территории Волгоградской области, — продолжал он. — Никто не озаботился тем, чтобы хотя бы посоветоваться с нами, а вместе с тем работники центрального аппарата рассуждали так, будто решение по этому вопросу уже принято»[607]. Документы Центрального Комитета должны были бы доходить до членов ЦК своевременно, но зачастую они их получали с задержкой на два-три месяца после принятия и даже после того, как эти документы опубликовали в газетах. Члены ЦК должны были получать больше поддержки на местах, где им приходилось полагаться на добрую волю местных партийных комитетов, когда им требовался транспорт или иные ресурсы, вплоть до писчей бумаги[608]. Существовала также очевидная потребность в лучшем налаживании информационных потоков, оживлении практики рассылки писем Центрального Комитета в местные партийные организации и систематического информирования самих членов ЦК. Трудности в обмене информацией испытывали даже члены высшего руководства партии. Например, Егор Лигачёв весной 1990 г. не сумел распространить среди членов ЦК два заявления с изложением своих взглядов[609].

От членов Центрального Комитета мало зависели как их собственное членство в этом органе, так и состав высшего руководства партии, которое они номинально избирали. Напротив, зачастую они последними узнавали обо всех переменах. Например, в апреле 1989 г. их никто своевременно не предупредил о намеченном выводе из состава ЦК почти сотни его членов, которые были избраны съездом партии всего три года назад[610]. И в сентябре 1989 г. кандидаты на избрание в Секретариат ЦК узнали о своём выдвижении только накануне пленарного заседания, на котором предстояло утвердить их назначение[611]. Среди членов ЦК началось недовольство, когда были названы фамилии кандидатов, поскольку не все из них были достаточно хорошо известны, а один из кандидатов, первый секретарь Татарского рескома Гумер Усманов поднялся, чтобы объяснить, что произошло недоразумение, поскольку его никто и никогда не спрашивал, желает ли он занять пост в Секретариате ЦК (вскоре его отправили в отставку)[612]. В декабре 1989 г. первый секретарь Куйбышевского обкома партии жаловался на то, что «…на пленуме мы слышали немало слов о предстоящих изменениях в руководстве партии, но не было сделано попытки предложить нам кандидатуры на выбор». «Почему, — возмущался он, — Центральный Комитет, требуя «демократизации» от остальных, сам подаёт столь дурной пример?»[613] Другой случай, произошедший годом позже, описывает первый секретарь Ленинградского обкома Борис Гидаспов: «Как-то Горбачёв в беседе на ходу в коридоре спросил меня, что я думаю о профессоре Владимире Калашникове как о возможном кандидате в Секретариат ЦК. Я ответил, что Калашников — один из честнейших и образованнейших людей, но… «Отлично, отлично», — прервал меня Горбачёв, и Калашников был довольно скоро назначен»[614]. Последний в истории пленум Центрального Комитета состоялся в июле 1991 г. Несмотря на все официальные заявления о намерениях расширить полномочия членов ЦК, ни на одном этапе его существования в годы перестройки им не было позволено выразить голосованием свои предпочтения на выборах руководства.

Безусловно, Центральный Комитет в последние годы коммунистического правления стал более активным и полномочным органом. Расширились права его членов, особенно благодаря развивавшейся системе комиссий, им было предоставлено по крайней мере формально право назначать главного редактора «Правды»[615]. Но у Центрального Комитета не было никаких средств контроля политической повестки дня. Например, ни разу за годы правления Горбачёва ЦК не рассматривал вопросы внешней политики в свете противоречивых изменений в международном окружении СССР[616]. Также Центральный Комитет оказался не в состоянии взять под контроль деятельность номинально избираемого им руководства партии. На съезде 1990 г. он утратил даже номинальный контроль над определением состава руководства, когда Устав партии был изменён таким образом, что выборы генерального секретаря и его заместителя (вновь введённый пост) стали прерогативой съезда, а не ЦК. Напротив, формирование нового Политбюро было почти полностью выведено из компетенции съезда, поскольку оно стало создаваться по должностному принципу из глав республиканских компартий, и только посты генерального секретаря и его заместителя замещались на основе прямых выборов[617]. Эти изменения не являлись следствием усиления влияния рядовых членов партии на её политику; как вспоминает один из бывших партийных работников, оно, очевидно, оставалось незначительным. Почти в столь же бесправном положении находились члены руководящих партийных органов от райкомов до Центрального Комитета, игравшие роль своего рода демократического прикрытия для неограниченной власти постоянных работников центрального партийного аппарата[618].

Между тем Центральный Комитет утрачивал своё единство, отражая непрерывно углублявшиеся противоречия в быстро менявшемся обществе, и его заседания приобретали все более конфронтационный характер. «Ожесточённые сцены вспыхивали регулярно», — вспоминал Валерий Болдин, возглавлявший штат личных помощников Горбачёва, и по мере того как позиции генерального секретаря в Центральном Комитете становились все более атакуемыми, он все чаще стал предпочитать действовать в обход него и партийных структур в целом. «Его в равной степени перестали устраивать как состав Центрального Комитета, так и настроения в самой партии», — вспоминал Болдин. В ЦК возникла «атмосфера взаимного непонимания и недовольства», все меньшее число членов Центрального Комитета посещали генерального секретаря во время пленумов, никто не аплодировал при его появлении, «многие продолжали разговаривать друг с другом или озираться по сторонам, не обращая на него внимания»[619]. Сам Горбачёв как-то сказал своему помощнику Анатолию Черняеву, что 70% членов Центрального Комитета и постоянных сотрудников его аппарата «…настроены против него и его ненавидят»[620]. В этих условиях он «стал с опаской относиться к пленумам Центрального Комитета» и прислушивался в основном к мнениям тех членов руководства, которые, подобно Александру Яковлеву, были не только преданы ему лично, но также являлись приверженцами демократизации общества в обход КПСС[621]. В 1990 г. в своей записке, поданной Горбачёву после заседания Политбюро, Яковлев называет Центральный Комитет «…главным препятствием для перестройки и всей проводимой нами политики» и предполагает, что «…нет никакой необходимости собирать его столь часто»[622]. Создание в 1990 г. системы президентского правления было нацелено на изолирование партии в том духе, [в котором предлагали советники Горбачёва], но в то время ещё отсутствовали властные структуры, на которые мог бы опереться президент и которые заменили бы собой партийную иерархию, занимавшую доминирующие позиции в советской системе практически с самого начала её существования.

Центральный Комитет определённо представлял собой площадку, на которой противники реформ имели возможность нападать на реформаторов, именуя тех «саботажниками», «социальными наркоманами», «носителями идеологического СПИДа» или даже «контрреволюционерами»[623]. Но члены ЦК в целом не всегда являлись противниками постепенных реформ в рамках социалистической системы. Так было в течение четырёх лет с момента избрания Горбачёва, вплоть до апреля 1989 г., когда на пленарном заседании ЦК впервые прозвучала открытая критика в его адрес[624]. И когда Центральному Комитету было предложено голосовать за тех кандидатов, которых партия намеревалась включить в список депутатов на выделенные ей 100 мандатов на предстоявшем весной того года съезде народных депутатов, оказалось, что реформаторы пользовались в нём большей популярностью, нежели консерваторы. Из сотни кандидатов 52 человека были избраны единогласно, против самого Горбачёва подали 12 голосов, а против его ближайшего сподвижника Александра Яковлева — 59. Но больше всего голосов (78) было подано против Егора Лигачёва, которого считали «ведущим идеологическим ортодоксом в партии». Когда Лигачёва на съезде партии в 1990 г. выдвинули на пост руководителя фракции коммунистов в Верховном Совете, он потерпел столь убедительное поражение при голосовании (его поддержали только 776 из 4683 делегатов), что был вынужден объявить о своём уходе из активной политической жизни[625]. В апреле 1991 г. пошатнулись позиции Горбачёва в Центральном Комитете, и более 70 его членов, выражая «категорическое несогласие с нападками на генерального секретаря», начали сбор подписей под коллективным заявлением в его поддержку[626], а когда ЦК приступил к рассмотрению вопроса об отставке Горбачёва, за неё проголосовали всего 13 членов ЦК и ещё 14 человек воздержались[627]. Вместе с тем Горбачёв наряду с непримиримыми противниками имел и безусловных сторонников среди постоянно менявшегося состава ЦК. Один из них, журналист [и писатель] Александр Чаковский, вызвал «оживление в зале», когда, выступая на пленуме ЦК, собравшемся в декабре 1989 г., заявил: «…если бы он [генеральный секретарь] был человеком противоположного пола, то я бы просто сказал: «Я люблю вас!»»[628].

Невзирая на происходивший медленный распад, Центральный Комитет почти до самого конца сохранял моральный авторитет внутри партии, оставаясь сообществом влиятельных людей, среди которых ещё можно было надеяться отыскать носителей здравого смысла. Как утверждал Сталин в 1931 г., в Центральном Комитете сосредоточена «мудрость партии», в нём собраны «наши лучшие промышленники, наши лучшие кооператоры, наши лучшие снабженцы, наши лучшие военные, наши лучшие пропагандисты, наши лучшие агитаторы, лучшие знатоки совхозов, наши лучшие знатоки колхозов, наши лучшие знатоки индивидуального крестьянского хозяйства, наши лучшие знатоки наций Советского Союза и национальной политики»[629]. Центральный Комитет и Контрольный Комитет нашей партии, говорил он в отчётном докладе XV съезду партии в 1927 г., вместе взятые, представляют собой «…руководящий в 200–250 товарищей центр, регулярно собирающийся и решающий важнейшие вопросы нашего строительства», ядро, которое по иному можно было бы назвать «генеральным штабом партии»[630]. Для самого Горбачёва Центральный Комитет ещё в конце 1980-х гг. оставался «мозгом партии», а его советник Георгий Шахназаров называл ЦК «мозгом и мотором всей системы управления государством». Некоторое время спустя пресс-секретарь Ельцина считал ЦК «…органом, состоявшим из наиболее либерально мыслящих людей, набранных из рядов Советской интеллектуальной элиты»[631]. Чаковский на пленуме ЦК в декабре 1989 г. признался в том, что для него выступление перед членами ЦК «выдающееся событие». «Если бы в 1930 г., когда я вступал в комсомол, или в 1939 г., когда я стал кандидатом в члены партии, кто-нибудь сказал, что я выйду на трибуну Центрального Комитета партии с речью, я бы сказал: «Ты что, смеёшься надо мной, что ли?» Для меня понятие ЦК было и есть святым понятием»[632].

Неспособность ЦК воспользоваться подобным потенциалом для возрождения стала в конце концов приговором ленинскому учению, которое всегда опиралось на идею партии, возглавляемой профессиональными революционерами, руководящими многочисленной массой рядовых членов[633]. Это стало приговором партии, которая по тем или иным причинам не сумела демократизировать собственную организацию, в то время как менялось само общество в результате политики, инициированной ею самой, а точнее — приговор так называемой внутренней партии, «относительно тонкого, но невероятно влиятельного слоя» руководящих чиновников, не желающих делиться своей монополией на политическую инициативу, которую они обрели в результате реализации принципа «демократического централизма»[634]. Эго стало также менее очевидным приговором марксизму, поскольку партия не испытывала серьёзного давления, которое заставило бы её отказаться, по крайней мере, от политики относительно низких цен на основные потребительские товары, полной гарантированной занятости населения и политической стабильности[635]. Но окончательный приговор был вынесен элите, которая извлекала все возможные преимущества из своего доступа к рычагам власти, особенно в брежневские годы. Это стало также приговором политической традиции, которая, зародившись ещё до 1917 г., не сумела создать должного числа институтов, способных обеспечить более широкое распределение политической власти как внутри самой партии, так и в обществе в целом, включая независимую судебную систему, свободную прессу, имеющую возможность критиковать действия руководства, и организации типа профсоюзов, способные защищать интересы рядовых граждан. Эта традиция создавала привилегированное положение одной единственной идеологии, будь то православие или марксизм-ленинизм, объявляла любую оппозицию предателями или даже врагами. Согласно этой традиции любой сильный лидер — царь, генеральный секретарь или президент, всегда обладал большей властью, нежели выборные органы, которые обязаны были ему подчиняться, или суд, который должен был объявлять законными любые его действия. Понятно, что эта была не та политическая обстановка, в которой возможно создание демократизированной партии во главе с Центральным Комитетом, выражавшим интересы рядовых её членов.