Советская элита от Ленина до Горбачева. Центральный Комитет и его члены, 1917-1991 гг.

Элита хрущёвской эпохи

Персональное обновление состава элиты было главной особенностью хрущёвской эпохи. Известная ст. 25 новой редакции Устава партии, принятой в 1961 г., гласила: «При выборах партийных органов должен соблюдаться принцип систематического обновления их состава и ограничения длительности пребывания руководителей у власти». В ней также содержалась специальная оговорка относительно выборов Центрального Комитета, согласно которой «…при всех очередных выборах состав Центрального Комитета КПСС обновляется не менее чем на четверть». Как видно из табл. 4.1, исполнение требования устава об обновлении состава ЦК не менее, чем на 25%, не представляло особых трудностей, если учесть, что из 236 его членов, избранных в 1952 г., 44% (или 104 человека) не были переизбраны в 1956 г. Из 255 членов ЦК, избранных в 1956 г., 50% (128 человек) не были переизбраны в 1961 г. (В 1966 г. доля переизбранных полномочных членов ЦК понизилась до 27%, но всё ещё оставалась в пределах, установленных уставом.)

Менее болезненным способом обновления состава ЦК по сравнению с непереизбранием отдельных членов служило расширение его численного состава. Важной особенностью эры правления Хрущёва было постоянное увеличение численности Центрального Комитета партии. Номинальная численность ЦК оставалась практически неизменной в период между XII и XVIII съездами партии, то есть фактически с 1917 по 1952 г. Всё это время ЦК состоял из 71 полномочного члена и 50–68 кандидатов. Но ещё при жизни Сталина, в 1952 г., его численность была увеличена почти на 70%. Как показано в табл. 4.1, Хрущёв лишь сохранил набранные при Сталине темпы расширения состава ЦК и провёл в 1961 г. ещё одно увеличение его численности, в результате которого общее количество полномочных членов и кандидатов в члены ЦК в два с половиной раза превысило показатели почти всей сталинской эры. Всего в ЦК стало 330 полномочных членов и кандидатов против прежних 139. В 1956–1961 гг. абсолютное пополнение ЦК новыми полномочными членами и кандидатами выросло на 80% (в 1961 г. было избрано 203 новых члена и кандидатов в члены ЦК, то есть обновление составило 63%, а 1956 г. появилось всего 113 новичков, или обновление произошло на 44%). Если взглянуть на приведённые данные с иной стороны, то примерно половину (82 из 175) полномочных членов ЦК, сместивших Хрущёва в 1964 г., составляли его ставленники.

В отличие от того, что происходило при Сталине после 1936 г. или при Горбачёве в конце 1980-х гг., состав Центрального Комитета мало менялся в промежутках между съездами. Хотя Хрущёв реорганизовал Президиум ЦК сразу после июня 1957 г., он тем не менее в течение четырёх лет, вплоть до XXII съезда партии, не предпринимал серьёзных изменений в составе ЦК. В частности, он не провёл никаких персональных перестановок в ЦК во время внеочередного XXI съезда, прошедшего в январе–феврале 1959 г. Даже в те времена, когда страной руководили Брежнев и Косыгин, они решительнее пользовались полномочиями Пленума, собранного в ноябре 1964 г., чтобы перевести девять кандидатов в полномочные члены ЦК, а также вывести из его состава зятя Хрущёва А.И. Аджубея. Некоторые изменения в составе ЦК, произошедшие сразу после смерти Сталина, были описаны в главе 3. Позднее члены так называемой антипартийной группы (Каганович, Маленков, Молотов и Шепилов) были выведены из состава ЦК на июньском (1957 г.) Пленуме, а на октябрьском Пленуме того же года из ЦК исключили маршала Жукова. Примечательно, что после июньского Пленума 1957 г. последовало столь малое число отставок.

После 1957 г. в составе ЦК произошло незначительное количество изменений, связанных преимущественно со скандалами. Так, в конце 1958 г. был исключён из членов ЦК первый (секретарь ЦК компартии Туркмении С. Бабаев. Устав партии в редакции 1961 г. устанавливал обновлённые правила исключения полномочного члена из состава ЦК в случаях, если он «не оправдал высокого доверия партии» и «уронил честь и достоинство». В нём была прописана процедура исключения члена ЦК Пленумом[335]. Вместе с тем насчитывается немного случаев, когда эта процедура применялась на практике. Так, июньский (1963 г.) Пленум вывел из состава ЦК Председателя Совета Министров Казахской ССР С.Д. Дауленова «за недостойное поведение» и маршала Варенцова, скомпрометированного шпионским скандалом с Пеньковским. Одновременно в состав ЦК ввели (сразу в качестве полномочных членов) В.И. Полякова и А.П. Рудакова, назначенных Хрущёвым секретарями ЦК.

Примечание. Должности, занимаемые отдельными лицами во время проведения съездов партии, достоверно известны применительно к XXII и XXIII съезду, поскольку в опубликованных стенографических отчётах об этих съездах указаны должности, занимаемые делегатами в момент их проведения, хотя в 1961 г. более десяти избранных полномочных членов и кандидатов в члены ЦК, в основном послы, не являлись делегатами съезда. Сложнее дело обстоит с делегатами XX съезда, так как в стенограмме указано только, какую партийную организацию представлял тот или иной делегат. Но труднее всего определить должностное представительство членов ЦК, избранных на XIX съезде. Его полный стенографический отчёт никогда не публиковался (а материалы, хранящиеся в РЦХИДСИ, для авторов недоступны). Кроме того, некоторые члены ЦК сменили место работы в течение 1952 г., и зачастую неясно, произошло это до или после проведения съезда в октябре 1952 г. В число представителей центральных государственных органов не включены министры обороны и иностранных дел, но в этой категории учтены руководители профсоюзов. В категорию «республиканские партийные органы» включены только ЦК компартий союзных республик, а в категорию «региональные партийные органы» — партийные комитеты областей, краёв, автономных республик и автономных областей, а также Москвы и Ленинграда. «Дипломатические службы» представлены руководителями МИДа и послами.

Что можно сказать о людях, занимавших в 1950–1960-х гг. должности, ранг которых давал им право входить в состав ЦК партии (458 человек)? Формирование ЦК при Хрущёве, так же как и при его предшественниках, происходило согласно системе должностных вакансий. Как явственно следует из табл. 4.2, несмотря на все обновления персонального состава ЦК, общая расстановка сил в нём при Хрущёве изменилась незначительно. Представительство различных институтов власти в 1956 и даже в 1961 г. мало отличалось от того, что было в 1952 г. Доля представителей центральных органов государственной власти (министров и др.) в 1952 и 1956 г. была практически одинаковой (24–25%), но сократилась до 17% в 1961 г. Это объясняется проведёнными Хрущёвым административными реформами, нацеленными на децентрализацию управления экономикой, в связи с чем было ликвидировано в 1957 г. большинство союзных министерств. В 1961 г. произошло существенное расширение представительства в ЦК союзных республик. При этом число представителей партийных органов этого уровня выросло с 19 до 30 человек, а органов республиканской власти — с 22 до 33 человек. В 1961 г. каждая союзная республика была представлена в ЦК первым секретарём ЦК республиканской компартии и председателем республиканского Совета Министров в качестве полномочных членов. Кроме того, в зависимости от размеров республики, она могла иметь дополнительных представителей в ЦК. Например, от Украины в состав ЦК входило не менее пяти секретарей республиканского ЦК. Все союзные республики за исключением Узбекистана отправляли в ЦК председателей республиканских советов министров, а от семи республик в состав ЦК дополнительно входили также председатели президиумов республиканских верховных советов. Для представителей государственной власти некоторых, самых крупных республик, включая РСФСР, были выделены дополнительные места в составе ЦК. В 1956 г. в ЦК было представлено на 10–15 областей, краёв и автономных республик больше, чем прежде[336]. Доля первых секретарей региональных партийных комитетов, преимущественно обкомов, в составе ЦК сократилась на 5% (что удивительно, если учесть, что именно их чаще всего считали главной опорой Хрущёва). При этом абсолютное число регионов, представленных в ЦК, слегка увеличилось за счёт добавления среднеазиатских республик и Украины, а также ряда небольших областей РСФСР. Значительно выросло представительство нерусских республик и областей внутри них, что прекратило взятый при Сталине курс на русификацию Центрального Комитета. Доля этнических русских среди членов ЦК упала с 73% от числа тех, чья национальность была точно известна в составах ЦК 1939–1941 и 1952 гг., до 64% (256 человек из 400/[458]) в составах ЦК, избранных в 1956 и 1961 г.

Наконец, в годы правления Хрущёва большее признание на уровне ЦК получил дипломатический корпус. Общая тенденция заключалась в росте представительства послов СССР в странах социалистического лагеря и основных дружественных странах Третьего мира. В 1952 г. в ЦК входили только послы СССР в таких странах, как США, Великобритания и Китай. В 1956 г. к ним прибавились советские послы в Чехословакии, Индии, Японии, Польше, Румынии и Югославии. В 1961 г. из ЦК были выведены послы в Великобритании и Японии, но включены послы в Болгарии, Индонезии, Иране и Северной Корее. В 1966 г. были исключены из состава ЦК послы в Индонезии, Иране и Северной Корее, но добавлены послы в Алжире, Франции, ГДР, Венгрии и Монголии.

Ещё одним изменением стало появление в ЦК, хотя и в умеренном количестве, тех, кого можно назвать чисто символическими или декоративными представителями производственных секторов экономики из числа рядовых рабочих и руководителей низшего звена. В 1956 г. среди кандидатов в члены ЦК насчитывалось два директора заводов, один председатель колхоза, один шахтёр и один токарь. Увеличение представительства таких символических членов ЦК с пяти до 16 человек в 1961 г., возможно, отражало стремление к качественным переменам и являлось симптоматичным для популистского стиля руководства в годы правления Хрущёва. Помимо пяти руководителей предприятий и одного начальника цеха, в состав ЦК теперь были включены пятеро квалифицированных рабочих, три директора совхозов и двое рядовых колхозников.

Вместе с тем не следует переоценивать глубину изменений представительства в ЦК различных категорий руководителей. Общая схема ЦК оставалась прежней с колебаниями представительства различных бюрократических и прочих структур в пределах 5–10% по сравнению с 1952–1956 гг. Эти изменения были не столь масштабными по сравнению с теми, что попытается провести Горбачёв в 1990 г. или которые произошли в 1920-е гг., когда сама система должностных вакансий обретала зрелость. ЦК, избранный в 1966 г., после завершения эры правления Хрущёва, продемонстрировал сохранение сложившихся традиций. Хрущёв сберёг систему должностных вакансий, доставшуюся ему в наследство от Сталина, а его последователи, отказавшиеся от многих, не устраивавших их аспектов хрущёвской эры, сохранили эту систему в неприкосновенности.

Ещё одной составляющей преемственности власти являлось сохранение в ней людей одного поколения. Критически важным для понимания 1950–1960-х гг. является факт доминирования в составах ЦК, избранных в 1956 и 1961 г. (так же, как в его составах 1952 и 1966 г.), представителей второго поколения элиты, или класса 38-го года, то есть людей, родившихся в период 1901–1920 гг. (табл. 4.3). Их доля в составе ЦК выросла с 70% (166 человек из 236) в 1952 г. до 83% (299 из 360) в 1966 г. Подъём представительства во власти второго поколения элиты уже рассматривался в главах 2 и 3. В 1950–1960-х гг. главенство этого поколения элиты окончательно оформилось. Средний год рождения полномочных членов ЦК, например, изменился с 1904 г. в составе ЦК, избранном в 1952 г. (это означало, что средний возраст членов ЦК в момент их избрания составлял 48 лет), на 1907 г. для ЦК, избранного в 1961 г. (то есть средний возраст его членов в момент избрания равнялся 54 годам). В 1952 г. представители первого поколения элиты ещё составляли примерно четверть (26%) состава ЦК, но к 1961 г. их в нём осталось всего 8%. Представители третьего поколения элиты, родившиеся уже при Советской власти, составляли лишь малую часть общей численности ЦК, около 5%, причём члены ЦК, родившиеся позднее 1920 г., относились преимущественно к символической его части, а не к реально правящим фигурам. Относительная весомость второго поколения элиты становится ещё очевиднее, если взглянуть на сведения о партийной карьере членов ЦК. Медианным годом вступления в партию тех, кто был избран в состав ЦК в 1956 и 1961 г., является 1932 г. Интересно отметить, что наибольшее число членов ЦК (107 из 458) вступило в Коммунистическую партию в 1939–1940 гг.[337]

Основные характеристики второго поколения элиты были подробно рассмотрены в главе 3. Человеку, родившемуся в 1908 г., (то есть в год, совпадающий с усреднённым годом рождения членов Центрального Комитета, избранных в него в 1956 и 1961 г.), исполнилось 9 лет в 1917 г., 21 год в 1929 г., 29 лет в 1937 г. и 45 лет в 1953 г. Большая часть представителей второго поколения элиты была родом из деревни, её члены, как правило, переехали в города в подростковом или юношеском возрасте. Многие из них вознеслись на высокие посты в ходе Большого террора. Они как однородная группа занимали ответственные посты в годы Второй мировой войны. Образовательный уровень элиты Центрального Комитета был смешанным. Есть основания полагать, что уровень образования советской элиты в целом к началу 1950-х гг. значительно поднялся. Недавнее исследование послесталинского периода, проведённое в России, выявило возникновение в те годы тенденции к проникновению технократии в партийный аппарат. Если в 1952 г. только 68% секретарей региональных и республиканских партийных комитетов имели высшее образование, то к 1956 г. их доля выросла до 86%. Джерри Хью, сравнивая 1957 и 1962 г., придаёт особое значение тому факту, что к концу 1950-х гг. стало больше региональных первых секретарей с высшим техническим образованием[338]. При этом, возможно, прав Моше Левин, считающий, что реальная культурная революция произошла после 1945 г., то есть слишком поздно, чтобы трансформировать второе поколение руководителей, так и остававшееся псевдоинтеллигенцией. Все они получили высшее профессиональное или университетское образование при Советской власти, как правило, во взрослом возрасте и в бурные 1925–1935 гг.[339] Представляется, что на самом деле общее повышение образовательного уровня элиты происходило постепенно, и в результате во втором её поколении становилось все больше людей с высшим образованием, которых ещё нельзя считать действительно хорошо образованными.

Анализ образовательного уровня делегатов партийных съездов указывает на то, что он следовал примерно тем же тенденциям, что и образовательной уровень элиты высшего звена. Доля людей с высшим образованием среди них стабилизировалась. В 1956 и 1959 г. люди с законченным высшим образованием среди них составляли 56%, что соответствовало абсолютным числам делегатов, имеющим право голоса, с таким уровнем образования (1355 и 1269 человек, соответственно). Фактически образовательный уровень делегатов даже понизился по сравнению с 60% (среди делегатов XIX съезда 1952 г.). Среди делегатов с законченным высшим образованием инженеры в 1959 г. составляли около трети, или 23%, от общего числа делегатов с правом голоса. В 1961 г. доля лиц с высшим образованием среди делегатов составляла 52%, хотя число делегатов с правом голоса выросло в три с половиной раза, а в 1966 г. снова поднялась до прежних 55%. В 1961 г. 17% делегатов были записаны, как имеющие «партийно-политическое образование»[340].

В составе Центрального Комитета имела место значительная текучесть кадров, но все замены, как правило, происходили внутри одного поколения. Достаточно сложно оценить, насколько высок был уровень протекционизма при этих персональных заменах. Например, Центральный Комитет поддержал Хрущёва в его борьбе против большинства Президиума в июне 1957 г. Означало ли это, что первый секретарь смог за время, прошедшее с 1953 г., наводнить ЦК своими сторонниками, а затем провести их в новый состав Центрального Комитета на XX съезде партии в 1956 г.? «Хрущёв был не дурак, — утверждал Молотов. — Он сумел сколотить свой собственный ЦК». То же самое предполагает Т.X. Ригби, отмечая, что «…примерно треть полноправных членов ЦК [46 из 133, избранных в 1956 г.] составляли люди, преданные Хрущёву, в то время как ещё почти треть [41 человек] были склонны скорее поддерживать его, нежели его противников»[341]. При этом Ф. Бурлацкий, работавший некоторое время спичрайтером Хрущёва, утверждает, что тот, образно говоря, «…привык ходить в стоптанных тапочках. Иными словами, Хрущёв предпочитал работать с тем аппаратом, который доставался ему от предшественников, редко менял людей в своём окружении». Похожие характеристики дают Хрущёву Роберт Конквест и Майкл Тату[342]. Не менее двух третей секретарей обкомов в Российской Федерации были смещены со своих постов в течение осени и зимы 1953–1954 гг., но обновление кадров партийных работников республиканского и регионального уровня не превысило 40%, а текучесть кадров среди министров была ещё ниже, около 30%[343]. Вероятно, в наибольшей степени покровительству Хрущёва обязаны своим избранием в 1956 г. 113 новых членов ЦК, среди которых 48% составляли секретари ЦК республиканских компартий и обкомов партии и лишь 18% — руководители центральных органов власти.

Вполне вероятно, гораздо важнее, чем личная преданность, был тот факт, что Хрущёв располагал такой же общей поддержкой со стороны элиты, какой пользовалась генеральная линия Сталина в конце 1920-х – начале 1930-х гг. Многие политические ходы Хрущёва были нацелены на сохранение этой широкой поддержки со стороны элиты, и институционализация Центрального Комитета, о которой пойдёт речь в заключительной части данной главы, была одной из составляющих его политики.

Старое и новое

Карьеры людей, избиравшихся в Центральный Комитет в 1950-е и в начале 1960-х гг., высвечивают некоторые характеристики элиты тех лет и указывают на сохранение преемственности в подборе кадров. Андреев, Патоличев и Байбаков, о которых рассказано в предыдущих главах, были переизбраны в состав Центрального Комитета в 1956 г., знаменуя собой его преемственность по отношению к предыдущим периодам. Теперь обратимся к трём новым членам ЦК — Николаю Журину, Владимиру Новикову и Николаю Егорычеву[344].

Хотя Андрею Андрееву в 1956 г. исполнилось всего 60 лет, то есть он был на год моложе Хрущёва, занимаемые им должности носили сугубо церемониальный характер. Некоторые соратники Сталина активно оппонировали Хрущёву и были изгнаны из Центрального Комитета в 1957 г. Хотя Андреев не принадлежал к числу противников нового Первого секретаря, его, вместе с Булганиным и Ворошиловым, не переизбрали в ЦК в 1961 г. В отличие от них такие ярые сталинисты, как Микоян и Шверник, были тогда переизбраны, и даже Ворошилов позднее, уже при Брежневе, в 1966 г. возвратился в состав ЦК. В октябре 1957 г. Андреев был назначен председателем Общества советско-китайской дружбы, что возможно являлось провокацией против Мао Цзэдуна со стороны Хрущёва. Андреев возглавлял общество весь период напряжённых отношений с Китаем в 1960-х гг., несмотря на поразивший его в 1965 г. инсульт (после которого у него парализовало левую часть туловища). Когда в декабре 1971 г. Андреев умер, его не похоронили у Кремлёвской стены позади Мавзолея Ленина. Как и скончавшийся месяцем ранее Хрущёв, он нашёл покой на Новодевичьем кладбище. Ни Брежнев, ни Косыгин, находившиеся тогда за рубежом (один в Польше, а другой — в Норвегии), не приехали в Москву, чтобы принять участие в похоронах[345].

Карьера Патоличева, бывшего во время войны партийным руководителем Челябинской области, а затем (недолго) секретарём Центрального Комитета, пошла на спад после прихода во власть таких его сверстников, как Брежнев. Пребывание в расширенном Президиуме ЦК, в который он был избран в 1952 г., прервалось со смертью Сталина, а в 1956 г. его сместили с должности первого секретаря ЦК компартии Белоруссии, заменив белорусом Мазуровым. Его назначение первым заместителем министра иностранных дел фактически стало отстранением от привычной партийной работы. В 1958 г. Патоличев был перемещён на должность министра внешней торговли, на которой пребывал 27 лет — вплоть до момента, когда Горбачёв отправил его на пенсию[346]. Впрочем, он оставался до 1986 г. членом ЦК, олицетворяя собой в течение почти полувека кадровую стабильность времён правления Брежнева.

Байбаков, принадлежавший к юному поколению непартийных технократов и ставший заместителем наркома нефтяной промышленности в 1939 г., также входил в число долгожителей ЦК, членом которого состоял с 1952 по 1989 г. Он был из числа тех представителей класса 38-го года, которые, в отличие от Патоличева, процветали при Хрущёве и его наследниках, но так и не сумел возвыситься до членства в Политбюро. Успешная работа в нефтяной промышленности способствовала его назначению в 1955 г. главой Государственной комиссии по долговременному экономическому планированию, а затем и председателем Госплана РСФСР. Этому помогло и то, что химическая отрасль входила в круг интересов Хрущёва. Выдвижение Байбакова на место, занятое ранее М.3. Сабуровым, было, возможно, одной из составляющих проводившейся Хрущёвым кампании по отстранению от власти группы высших руководителей экономики, связанных с его соперником Маленковым[347]. Процедура назначения Байбакова была столь же неожиданной, как и во времена Сталина. Вызванный на собеседование к первому секретарю ЦК в 1955 г., он попытался избежать перехода из нефтяной промышленности, сказав: «Никита Сергеевич, я ничего не понимаю в планировании, не передвигайте меня, я ведь нефтяник до мозга костей», на что Хрущёв заявил: «Не волнуйтесь, научитесь». Хотя Байбаков попросил сутки на размышление, вернувшись в свой кабинет в министерстве, он обнаружил доставленный спецкурьером красный пакет с приказом о новом назначении, подписанным ещё накануне[348]. Позднее, ещё до назначения председателем Государственного комитета химической и нефтяной промышленности в 1963 г., Байбаков возглавлял два из созданных Хрущёвым совнархозов — Краснодарский и Северокавказский. Он снова попытался высказать свои сомнения, сказав Хрущёву: «Никита Сергеевич, но я же ничего не понимаю в химии», на что тот возразил собственными словами Байбакова: «Но вы же нефтяник!» Год спустя после свержения Хрущёва Байбаков был назначен Председателем Госплана СССР и оставался на этом посту до 1985 г. Интересно отметить, что позднее Байбаков был даже благодарен Хрущёву за то, что тот вырвал его из нефтяной отрасли и загнал в Краснодарский совнархоз. «До того я совсем ничего не понимал в сельском хозяйстве и лёгкой промышленности», — вспоминал он.

Что касается новых людей, то Николай Журин, бывший кандидатом в члены ЦК в 1956–1961 и в 1966–1976 гг., происходил из рядов провинциальных руководителей второго эшелона, занимавшихся преимущественно сельским хозяйством. Он участвовал в освоении целинных земель в Казахстане, являвшемся одним из узловых пунктов политики Хрущёва. Владимир Новиков принадлежал к числу так называемых хозяйственников. Он был председателем Госплана в 1960–1962 гг. и полномочным членом ЦК с 1961 по 1981 г., являясь одним из главных исполнителей проводившейся Хрущёвым реформы управления экономикой. Николай Егорычев входил в состав ЦК партии в 1961–1971 гг., будучи впервые избранным в него как второй секретарь Московского горкома КПСС. Он считался городским руководителем высокого полёта. Ни одного из этих людей нельзя назвать типичным представителем полномочных членов ЦК, но Журин мало отличался от шестидесяти или семидесяти других партийных руководителей сельскохозяйственных регионов и республик, избранных в ЦК одновременно с ним в 1956 г., а Новиков (безусловно, самая важная фигура из этой тройки) имел происхождение, во многом сходное с теми хозяйственными руководителями, что вошли в состав ЦК в 1961 г. Егорычев походил на десятки других партийных аппаратчиков высокого уровня, работавших в центральном и местных городских партийных комитетах, но, как мы увидим в дальнейшем, он был тем самым исключением, которое лишь подтверждает правило.

Подобно большинству своих сверстников среди членов ЦК, все эти трое являлись русскими по национальности и происходили из сельской местности или небольших провинциальных городов. Журин вырос в Оренбурге, городе на Южном Урале вблизи границы с Казахстаном. Новиков родился в Центральной России, в деревне, расположенной в 80 км от Горького, Егорычев жил со своей овдовевшей матерью в Строгино, ныне являющимся одним из микрорайонов Москвы, а в то время — подмосковной деревне. Отец Новикова был медиком, Журина — железнодорожным рабочим, а Егорычева — крестьянином. Двое из трёх были малолетними детьми во время революции, а третий родился после неё. Новиков (1907 г.р.) и Журин (1908 г.р.) очевидно принадлежали к тому же второму поколению элиты, что и Байбаков (1911 г.р.), и Патоличев (1906 г.р.), и большинство полномочных членов ЦК, избранных в 1956 и 1961 г. (как, впрочем, и в 1939 и 1952 г.). Сам Брежнев, родившийся в 1906 г., был ненамного старше. Все трое выдвинулись на важные руководящие посты в совсем молодом возрасте благодаря экономической революции и Большому террору. Егорычев, родившийся после революции, в 1920 г., принадлежал к самой молодой части второго поколения элиты.

Журин и Новиков, в отличие от более молодого Егорычева, выдвинулись на ответственные должности ещё до войны. Николай Журин стал первым секретарём Кустанайского обкома партии в Казахстане в августе 1939 г., когда ему был всего 31 год. Его отец-железнодорожник воевал на фронтах гражданской войны и в конце 1930-х гг. стал уважаемым рабочим-коммунистом. Сам Журин после окончания профтехшколы и до вступления в партию в 1931 г. работал машинистом паровоза и железнодорожным техником. (Он озаглавил свои мемуары «От паровозного машиниста до первого секретаря обкома».) В 1930-х гг. он находился на партийной и профсоюзной работе, руководил колхозом.

^{4.1. Николай Журин (сб.: Депутаты Верховного Совета СССР, 1966 г.)}

Владимир Новиков стал в 32 года (в 1939 г.) директором Ижевского оружейного завода, находящегося в историческом центре производства оружия, чуть западнее Урала. На заводе тогда трудилось почти 50 тыс. человек. Своим происхождением и карьерой Новиков напоминает Байбакова. В 1941 г. он был назначен заместителем наркома (замминистра) вооружений, сменив на этом посту своего арестованного предшественника. Поскольку он являлся пасынком учителя то есть человека нерабочего происхождения (служащего — но советской классификации), ему было отказано в приёме в Ленинградский институт физкультуры им. Лесгафта. Но, несмотря на своё классовое происхождение, ему всё же удалось поступить в новгородский техникум, после окончания которого его в конце 1920-х гг. направили по распределению на работу в военную промышленность. Новиков провёл 16 лет в Ижевске, где без отрыва от производства закончил местное отделение Военно-механического института. Его приёмный отец в 1934 г. был арестован и осуждён на принудительные работы, но это не помешало Новикову в 1936 г. вступить в партию. Позднее, будучи министром, он сумел воспользоваться своим влиянием, чтобы содействовать освобождению отчима.

В подавляющем большинстве случаев членство в ЦК становилось следствием назначения человека на должность высокого уровня, а не результатом выдвижения его кандидатуры непосредственно на съезде перед выборами. Это в равной мере справедливо для Журина, Новикова и Егорычева. Второй секретарь ЦК компартии одной из крупных республик (Журин), председатель Госплана (Новиков) и второй секретарь столичного горкома партии (Егорычев) — все они по своему рангу принадлежали к уровню ЦК. Но когда Новиков был первым заместителем Д.Ф. Устинова в Министерстве вооружений в 1952 г. или занимал пост первого заместителя министра общего машиностроения в 1956 г., ни одна из этих должностей не считалась достаточно высокой для его избрания хотя бы делегатом XIX или XX съездов партии. После ликвидации Хрущёвым министерств в 1957 г. Новиков получил значительно более ответственный пост председателя Ленинградского совнархоза[349]. Вновь созданные совнархозы возглавляли бывшие министры и заместители министров. При назначении Новикова сыграла свою роль протекция. Первым секретарём Ленинградского обкома (и членом Президиума ЦК) в то время был Фрол Козлов, который в конце 1930-х гг. работал парторгом ЦК в Ижевске, он и поспособствовал выдвижению Новикова на пост руководителя Ленинградского совнархоза.

В последующие четыре года, вплоть до XXII съезда партии в 1961 г., Новиков ещё не достиг статуса, позволявшего ему стать членом Центрального Комитета. Тем временем он был назначен вначале председателем Госплана РСФСР, а затем и председателем Госплана СССР, в обоих случаях следуя за своим покровителем Козловым, ставшим Председателем Совета министров РСФСР, а затем — первым заместителем Председателя Совета министров СССР. Когда Козлов стал секретарём ЦК, Новикова в мае 1960 г. назначили одним из пяти заместителей Председателя Совета министров СССР Хрущёва, что, естественно, возвело его в ранг, достойный избрания в 1961 г. на XXI съезде в ЦК. К сожалению Новиков утратил доверие Хрущёва и был в июне 1962 г. понижен в должности до Председателя Комиссии по внешнеэкономической деятельности, ещё одного органа, изобретённого Хрущёвым[350]. Подобная стремительная перестройка институтов власти и назначение на ответственные должности являлись одной из особенностей эры Хрущёва, впоследствии подвергавшихся суровой критике. Во всяком случае, Новиков остался членом ЦК, и к 1966 г., когда к руководству страной пришёл Брежнев. Он был назначен на новый высокий пост, сохранявший за ним право на членство в ЦК. Его покровитель Козлов к тому времени уже умер, но Новиков успел в 1960–1962 гг. успешно поработать под началом Косыгина, ставшего Председателем Совета министров. В марте 1965 г. Новиков вновь был назначен заместителем Председателя Совета министров, отвечающим за внешнюю торговлю и машиностроение, и оставался на этом посту до ухода на пенсию в 1980 г.

^{4.2. Владимир Новиков (сб.: Депутаты Верховною Совета СССР, 1974 г.)}

Между тем Николай Журин попал в беспокойный мир партийного руководства сельским хозяйством. Когда руководимый им регион не выполнил план заготовок зерна, его в октябре 1941 г. понизили до скромной должности первого секретаря одного из райкомов Семипалатинской области. Затем, пройдя по цепочке более важных областных партийных должностей в Казахстане, Журин сумел в ноябре 1951 г. подняться вновь на уровень первого секретаря обкома партии, на этот раз в Акмолинской области. Ещё не будучи членом ЦК, он был приглашён участвовать в его сентябрьском (1953 г.) пленуме по сельскому хозяйству, где Хрущёв начал выдвигать на первый план вопросы сельскохозяйственного производства. На XX съезде в феврале 1956 г. Журина избрали кандидатом в члены ЦК, вероятно, в свете грядущего его назначения вторым секретарём ЦК компартии Казахстана. К тому времени пост второго секретаря ЦК компартий ряда важнейших союзных республик уже приобрёл статус, дающий право членства в ЦК[351]. Однако в декабре 1957 г. последовало новое понижение Журина в должности, он был назначен первым секретарём Северо-Казахского обкома партии. В 1961 г. несколько областей Казахстана утратили статус, позволявший им быть представленными в ЦК, и Журина, делегата XXII съезда, не переизбрали в состав ЦК. Однако к моменту проведения очередных съездов партии в 1966 и 1971 г. право представительства в ЦК принадлежало уже большему количеству областей. В их число попала и Актюбинская область, где Журин работал первым секретарём обкома в 1964–1972 гг., и он вернулся в состав ЦК

Тем временем Егорычев стал вторым секретарём Московского горкома партии, что дало ему право быть избранным в 1961 г. в состав Центрального Комитета. Москва тогда являлась единственным городом, где пост второго секретаря горкома давал право на членство в ЦК. В ноябре 1962 г. Егорычев был повышен в должности до первого секретаря горкома. Оба эти поста открывали ему дорогу в высшие эшелоны власти.

Подобно Байбакову и Патоличеву, эти три человека, достигшие высокого положения в рядах элиты при Хрущёве, сохранили свои посты и при Брежневе. Это было характерно для большого числа представителей элиты[352], извлёкших все возможные выгоды от установившейся после 1964 г. стабильности институтов власти. Журин все следующее десятилетие вплоть до ухода на пенсию по состоянию здоровья в 1972 г. (которое у него действительно ухудшилось) проработал первым секретарём обкома в нескольких областях Казахстана. Новиков провёл 15 лет на посту заместителя Председателя Совета министров СССР. Стремительный взлёт карьеры Егорычева продлился всего три года, но до своего падения он успел переизбраться в состав ЦК на XXIII съезде в 1966 г. (его преемник на посту первого секретаря Московского горкома В.В. Гришин оставался на нём 18 лет, до 1985 г.).

Что ещё можно сказать об этих членах ЦК, кроме того, что на их дальнейшую карьеру не очень повлияло падение Хрущёва? Появление в элите этих трёх новичков — показатель тенденции к более узкой специализации членов ЦК, чётко обозначившейся в годы правления Хрущёва, но, в то же время, наблюдавшейся и до, и после него. Перебрасывание партийных функционеров типа Патоличева с одного направления деятельности на другое становилось скорее исключением из правил, да и он сам в конце концов (после 1956 г.) сосредоточился на иностранных делах и внешней торговле. Журин всю жизнь проработал преимущественно в сельскохозяйственных регионах одной республики — Казахстана, и никогда не занимал постов в Москве. Он обладал очень ограниченным техническим образованием и только на весьма короткий период (в 1947–1948 гг.) покидал Казахскую ССР, когда его послали в Москву на годичные курсы повышения квалификации партийных работников высшего звена при Высшей партийной школе. Байбаков и Новиков являлись специалистами по управлению экономикой, причём Байбаков специализировался в области химической и нефтяной промышленности, а Новиков — на руководстве военно-промышленным комплексом. Никто из них никогда не только не работал на партийных должностях, но не имел даже формального партийного образования. Уже после выхода на пенсию Новиков чётко отделял себя от партийной элиты, заявив в интервью: «Вы знаете, это элита всё обратила в руины, но я не принадлежал к элите… Я никогда не был на партийной работе, я занимался только экономической работой. Мы не брали взяток»[353].

Егорычев, подобно Патоличеву, был скорее партократом, такие люди также присутствовали в составе ЦК. Хотя его обязанности в основном замыкались на делах столицы, одной из трёх порученных ему задач во время краткосрочного пребывания в аппарате ЦК в течение 1960 г. была проверка работы партийной организации Северо-Казахстанской области, руководимой тогда Журиным. Любопытно, что Егорычев также просил никогда не называть его профессиональным партийным работником[354]. Будучи, по существу, аппаратчиком, он по крайней мере номинально имел более качественное техническое образование, чем Новиков или Байбаков. Большая часть его обязанностей заключалась в надзоре за развитием промышленности вначале в Бауманском районе Москвы, а затем и во всей столице.

Байбаков и Патоличев пришли в ЦК при Сталине, а Журин и Новиков — при Хрущёве. Все они, подобно многим другим представителям второго поколения элиты, являлись продуктом сталинских лет и обратили себе на пользу программу ускоренного образования в ходе культурной революции и результаты Большого террора. В этом отношении Егорычев — человек совсем иного рода. Родившись в 1920 г., он был на полпоколения младше остальных четырёх и поэтому менее типичен для среднестатистического члена ЦК 1956 и 1961 гг. Стать членом ЦК в возрасте 41 года (а именно столько было Егорычеву в 1961 г.) считалось вполне обычным делом в 1920–1930-е гг. Байбакову было столько же лет в 1952 г., Патоличеву исполнилось всего 30 в 1939 г., а Андрееву, представлявшему особый случай, в 1920 г. исполнилось всего 24 года. Но в 1961 г. лишь 6% нового состава ЦК (20 человек из 330) достигли возраста Егорычева или были младше. Другими заметными представителями молодёжи можно назвать А.И. Аджубея и В.Е. Семичастного. В конце 1930-х гг., когда большинство представителей второго поколения элиты уже занимало ответственные посты, Егорычев ещё был подростком. Ему исполнилось 18 лет в 1938 г., он поступил в технический вуз, но образование было прервано войной. (Он был дважды ранен и награждён орденом «Красной звезды».) После демобилизации в 1946 г. он завершил курс обучения в институте (1948) и начал подниматься вверх по карьерной лестнице благодаря работе в комсомоле. Путь Егорычева напоминает продвижение Хрущёва: вначале партийная работа в важном Московском техническом вузе (Хрущёв — в Промакадемии, Егорычев — в Московском высшем техническом училище им. Баумана), затем руководство партийными организациями нескольких московских районов, включая Бауманский, а затем — должность сначала второго, а потом и первого секретаря Московского горкома. Ещё два известных первых секретаря Московского горкома партии — Молотов и Каганович.

В последующем судьба Егорычева сложилась совсем по-иному, если сравнивать его с большинством членов ЦК, избранных в 1956 и 1961 г. Он очень критично относился к старшим товарищам и написал в своих воспоминаниях следующее: «Вы знаете, в сталинские времена была уничтожена значительная часть ведущих партийных работников и были искалечены оставшиеся кадры. Я думаю, что это было самой большой раной, нанесённой культом личности нашей стране и её народу». Он отделял себя от них, утверждая: «Наше поколение прошло через 1937–1938 гг., мы были свидетелями событий, столь трагических для нашей страны, но наши руки были чисты. Наше поколение было первым после революции, получившим настоящее образование. Но оно было разорвано на куски войной»[355]. Но Егорычев представляет собой исключение. Ни он сам, ни другие представители третьего поколения элиты, то есть родившиеся после 1920 г. (года рождения Егорычева), не успели выдвинуться на ведущие роли во времена правления Хрущёва. Тогда они ещё были слишком молоды. Но и позднее, в 1960–1970-е гг., Брежнев и люди его поколения, предпочитали держать «молодёжь» на почтительном расстоянии от власти. Сам Егорычев был обречён на «падение с Олимпа» в 1967 г.[356]

^{4.3. Николай Егорычев выступает на XXIII съезде КПСС в 1966 г. (РГАФКД, г. Красногорск)}

Серебряный век Центрального Комитета

Одним из важных аспектов партийной жизни после смерти Сталина стала личная безопасность членов Центрального Комитета, обеспечение которой явилось главной целью кампании десталинизации, проведённой Хрущёвым и его соратниками. Это особо подчёркивалось в известном секретном докладе, произнесённом Хрущёвым в феврале 1956 г. на XX съезде партии. Многое в публичной хрущёвской политике десталинизации основывалось на использовании имевшихся противоречий между разными поколениями элиты с тем, чтобы привлечь на свою сторону молодых, но влиятельных членов ЦК. Доклад был адресован партийной аудитории самого высокого уровня — делегатам XX съезда партии, в числе которых находились будущие члены ЦК. С самого начала своего доклада Хрущёв осудил тиранию и произвол Сталина по отношению к партии и её Центральному Комитету. Приведённые им цифры, согласно которым 98 из 139 полномочных членов и кандидатов в члены ЦК были расстреляны, нашли отклик у элитной аудитории, выразившийся, как отмечено в стенограмме, «в шуме и возгласах возмущения в зале»[357].

Чудовищные эпизоды, описанные в секретном докладе, были в большинстве случаев связаны не с простыми советскими гражданами или рядовыми членами партии, а с членами ЦК. Сам секретный доклад можно рассматривать как защиту интересов элиты. Авторитетный источник, в котором описано происхождение доклада, утверждает, что наибольшее влияние на его содержание оказало осуждение «ведущими кругами партии» сталинских репрессий против её лидеров: «Кадры государственных чиновников, члены ЦК, многочисленные местные партийные работники устали от непрерывного ожидания ареста, тюрьмы, смерти, преследований членов семьи. Они нуждались в твёрдой гарантии личной безопасности»[358]. Как представляется, большинство членов Президиума ЦК, а не только Хрущёв, признали необходимость осуждения Сталина и согласились с тем, что Хрущёв должен произнести секретный доклад по этому вопросу на предстоящем съезде партии. Действительно, этот вопрос был поднят и одобрен на секретном заседании Пленума ЦК, состоявшемся 13 февраля 1956 г.[359] Безусловно, критика сталинского периода, прозвучавшая на заседании Президиума ЦК в конце 1955 г., касалась исключительно судьбы членов Центрального Комитета, особенно тех, кто был избран в него на XVII съезде партии 1934 г. Это стало исходным пунктом работы комиссии Поспелова, созданной для «изучения материалов, касающихся массовых репрессий против членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), избранных XVII съездом партии, и против других советских граждан в период 1935–1940-х гг.». Комиссия предоставила информацию для доклада Хрущёва[360].

Другой сильной стороной ЦК партии того периода является рост его политического влияния. Формально полномочия Центрального Комитета в соответствии с редакциями Устава партии 1952–1956 гг. были всеобъемлющими, оставаясь практически неизменными по сравнению с его более ранними редакциями (1934 г. и ранее). В уставе, в частности, записано, что Центральный Комитет «направляет всю работу партии, представляет партию в её взаимоотношениях с другими партиями, организациями и учреждениями, создаёт различные партийные органы и руководит их деятельностью…». Формулировки этого раздела устава немного изменились в редакции, принятой при Хрущёве в 1961 г., но полномочия ЦК остались прежними. Появилось лишь одно важное дополнение: «ЦК КПСС регулярно информирует партийные организации о своей работе». Именно в эпоху Хрущёва стенографические отчёты о Пленумах ЦК, ранее рассылавшиеся только отдельным людям и организациям, стали открыто публиковаться. Впервые такая публикация появилась после декабрьского (1958 г.) Пленума ЦК. Эта практика прервалась в первый же год прихода Брежнева на пост Первого секретаря ЦК[361]. На некоторое время утвердилась также практика заблаговременной публикации дат проведения и повесток дня очередных пленумов ЦК.

Редакциями Устава партии 1952–1956 и 1961 г. предусматривалось проведение пленумов ЦК не реже, чем один раз в шесть месяцев (между тем, Устав 1939 г. требовал, чтобы пленумы проводились по крайней мере каждые четыре месяца). Важным новшеством, появившимся после 1953 г., стало соответствие предписанных уставом и проводимых пленумов. В своём секретном докладе XX съезду партии Хрущёв подчёркивал отход Сталина от ленинской практики. В течение последних 15 лет сталинского руководства пленумы ЦК почти не проводились и «…в этой практике нашло своё выражение игнорирование Сталиным норм партийной жизни, попрание им ленинского принципа коллективности партийного руководства»[362].

Продолжительные и многолюдные совещания, собиравшиеся Хрущёвым, являлись заранее отрежиссированным. Нередко приглашённые люди являлись не только не членами ЦК, но даже беспартийными. Вместе с тем некоторые исследователи считают, что в те годы ЦК постепенно превращался в подобие внутрипартийного парламента[363], общегосударственную и постоянно действующую платформу для обсуждения ключевых проблем, волнующих общество: совершенствование системы образования, развитие сельского хозяйства, освоение целинных земель или проблемы внешней политики.

С точки зрения активности (табл. 4.4) пленумы ЦК во времена Хрущёва являлись институтом, существенно отличавшимся от того, каким они были при Сталине или стали при Брежневе. В целом за период с 1953 по 1964 г. интервалы между очередными пленумами ЦК составляли 6–7 месяцев, хотя один был более продолжительный (10 месяцев) — между февральским (1956 г.), собравшимся сразу после закрытия XX съезда для утверждения состава центральных органов партии, и декабрьским (1956 г.).

Кворум на всех пленумах был, как правило, почти полным. Редко, когда на них отсутствовало более 5–10 полномочных членов или кандидатов в члены ЦК. Иными словами, на пленумах присутствовало обычно 90–95% списочного состава ЦК. Даже на июньском (1957 г.) и октябрьском (1964 г.) пленумах, собиравшихся в кратчайшие сроки и проходивших в необычной обстановке, присутствовало примерно 90% полномочных членов ЦК[364].

Источники. Данные в таблице скомпилированы из информации, опубликованной в: Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1988). Справочный том. — М., 1990.

Пленумы проходили не только чаще, но и с большим числом участников обсуждения. Чаще всего пленумы собирались в 1955, 1957 и 1958 г., а по числу выступающих наиболее напряжёнными можно считать пленумы 1959 и 1962 г., на каждом из которых в дискуссии приняло участие по 105 человек. Количество принятых на пленумах решений также достигло своего пика в 1958 и 1961 г. В целом же по плодотворности эти пленумы были самыми заметными за весь послевоенный период (вплоть до начала перестройки).

Здесь нет места для подробного обсуждения деталей каждого пленума, но все они представляли собой площадку для объявления и обсуждения новых инициатив руководства, особенно в годы правления Хрущева[365]. Например, создание совнархозов и реформа экономической системы обсуждалась на февральском (1957 г.) пленуме, ликвидация машино-тракторных станций — на февральском (1958 г.), разделение региональных партийных организаций [на промышленные и сельскохозяйственные] — на октябрьском (1962 г.). Некоторые пленумы ЦК были посвящены какой-либо одной проблеме. Так, например, декабрьский (1963 г.) пленум обсуждал только вопросы, связанные с химической промышленностью. На пленуме, собравшемся в июле 1964 г., очевидно, сочли необходимым заменить Брежнева Микояном на посту Председателя Президиума Верховного Совета СССР[366]. Одно из обвинений против Хрущёва, выдвинутых М.А. Сусловым в его основном докладе на октябрьском (1964 г.) пленуме ЦК, выглядело следующим образом:

Сам институт пленумов ЦК при всей их ограниченности и «единодушном» голосовании таил в себе большую опасность в политическом смысле. Представляется, что Хрущёв использовал их для преодоления сопротивления своих противников в Президиуме ЦК, и этим можно объяснить проведение в 1958 г. шести пленумов. Намечавшийся на июнь 1956 г. пленум по идеологическим вопросам был созван всего за три дня[368]. Переворот в октябре 1964 г. совершался в том числе и для того, чтобы опередить созыв намеченного на ноябрь пленума ЦК, посвящённого предложенной Хрущёвым теме «интенсификация сельского хозяйства»[369]. Важно отметить, что во время проведения октябрьского (1964 г.) пленума Хрущёву не позволили обратиться к его участникам[370].

Пленумы ЦК также стали ареной для ряда серьёзных политических столкновений. Июльский (1953 г.) пленум, о котором уже говорилось в главе 3, утвердил уже свершившийся факт — арест Берии. На январском (1955 г.) критике со стороны старших товарищей был подвергнут Маленков, то же самое произошло в июле 1955 г. с Молотовым. Тем самым была подготовлена почва для их смещения с постов Председателя Совета министров и Министра иностранных дел соответственно[371]. Во всех трёх случаях это означало исключение указанных лиц из состава коллективного руководства ЦК, но уже по инициативе большинства членов его Президиума. События 1957 и 1964 г. происходили по-разному. В первом случае пленум преодолел большинство при голосовании Президиума, а во втором — отправил в отставку высшего руководителя партии.

Всё сказанное выше позволяет обоснованно полагать, что 1950-е и начало 1960-х гг. являются своего рода серебряным веком Центрального Комитета и отдельных его членов. Вероятно, он несопоставим с золотым веком периода революции и начала 1920-х гг., но намного привлекательнее полной беспомощности ЦК в сталинские времена. События, связанные с июньским (1957 г.) пленумом, стали вершиной могущества элиты Центрального Комитета за весь период с начала 1920-х гг.[372] Тогда противники Хрущёва, начиная с 18 июня, провели несколько заседаний Президиума, стараясь протолкнуть решение о снятии его с должности первого секретаря. К тому времени уже существовало несколько прецедентов подобных неформальных изменений. В частности, сам Хрущёв был назначен секретарём ЦК в декабре 1949 г. посредством письменного голосования или опроса членов ЦК, без проведения пленума. Хотя подобный способ являлся инструментом, широко использовавшимся Сталиным (особенно для уничтожения Центрального Комитета в 1937–1938 гг.), он был вновь применён незадолго до этого, 6 июня 1953 г., когда Л.Г. Мельникова исключили из числа кандидатов в члены Президиума ЦК. Однако в случае с Хрущёвым его противники попались в ловушку, провозгласив, что теперь «ленинские нормы и требования Устава партии должны скрупулёзно соблюдаться». Устав требовал: секретари ЦК (и члены его Президиума) должны избираться Центральным Комитетом, предпочтительно на его пленуме. Сталин, в частности, был избран Генеральным секретарём на пленуме, состоявшемся в апреле 1922 г. после закрытия XI съезда партии. Хрущёва избрал первым секретарём сентябрьский (1953 г.) пленум ЦК. Не приходится сомневаться, что если бы противники Хрущёва располагали большинством в Президиуме, им удалось бы в конце концов собрать пленум, чтобы утвердить его снятие с поста и назначить ему замену. Моделью такого решения может служить снятие Берии, которого арестовали прямо на заседании Президиума 26 июня 1953, но официально он был выведен из состава Президиума только две недели спустя на пленуме ЦК, собравшемся 7 июля 1953 г. Проблема заключалась в том, что в 1957 г. заговорщики не провели заблаговременную работу с участниками пленума, как это было сделано в 1964 г. Когда же на встрече с рядовыми членами ЦК 21 июня 1957 г. Булганин предложил провести пленум через две недели, было уже поздно[373]

Ключевую роль в июне 1957 г. сыграл тот факт, что Президиум был разделён на противоборствующие группы и не мог действовать решительно. Самой многочисленной из них являлась фракция противников Хрущёва, но только трое или четверо полномочных членов Президиума стремились довести дело до принятия окончательного решения. Этой фракции, в свою очередь, оппонировала группа из нескольких кандидатов в члены Президиума, включая маршала Жукова. ЦК было предоставлено время для действий. 21 июня 20 членов ЦК пришли на заседание Президиума с письмом, подписанным 80 их коллегами[374], в котором говорилось:

Поначалу Президиум отказался принять делегацию, но нарастающее количество членов ЦК вынудило его согласиться с датой 22 июня. Остальное известно. В результате пленум состоялся при участии 121 из 130 полномочных членов ЦК и 94 из 122 кандидатов. Хрущёв укрепил свои позиции, добившись исключения из состава Президиума (и членов ЦК) четырёх наиболее активных своих противников, и провёл резолюцию пленума, заклеймившую их как антипартийную группу. Помимо осуждения членов группы за допущенные ошибки во внешней и внутренней экономической политике и идеологии, резолюция также критиковала применявшиеся ими методы работы: «Эта группа прибегала к антипартийным фракционным методам, чтобы сменить работников руководящих партийных органов, избранных Пленумом ЦК КПСС». Они «прибегали к интригам и создавали тайный заговор против Центрального Комитета, действовали вопреки действующему Уставу партии и резолюции о единстве партии, принятой в 1922 г.» В резолюции также говорилось, что ни один член Центрального Комитета не выступил на пленуме в поддержку антипартийной группы, которая натолкнулась на открытое сопротивление. Подобное заявление (если оставить в стороне выступления самих членов антипартийной группы) во многом подтверждается недавно опубликованными протоколами пленума. Даже Маленков и Каганович проголосовали за итоговую резолюцию пленума, а Молотов при голосовании воздержался[375].

Примечательно, что Каганович, Маленков и Молотов не сумели завоевать активную поддержку пленума ЦК, чему есть несколько объяснений. У Хрущёва имелось немало противников, но между ними отсутствовало согласие. Каганович, Маленков и Молотов к тому времени уже были дискредитированы. Членам ЦК, вероятно, было ясно, куда дует ветер, и они поспешили примкнуть к победителям. Резолюцию ЦК приняли единогласно ещё и потому, что в ней достигался существенный компромисс — были исключены нападки на мягких критиков экономической и административной политики Хрущёва: Булганина, Первушина, Сабурова и Ворошилова. Но есть и другие факторы. Как доказывал Т.X. Ригби, группа Маленкова допустила серьёзную ошибку, пренебрегая подотчётностью Президиума перед Центральным Комитетом. Таким образом, те рядовые члены ЦК, которые проголосовали бы за антихрущёвскую группу, «проголосовали бы тем самым против собственных коллективных прав и положения»[376].

Хотя Хрущёв немедленно извлёк личную выгоду из событий 1957 г., они выявили очевидное наличие напряжённости в отношениях между верхами и низами ЦК. Д.Ф. Устинов, тогдашний министр оборонной промышленности, возмущался по поводу первоначального (21 июня) отказа Президиума принять делегацию членов ЦК: «Я не понимаю, как могло случиться, что наш высший партийный орган, Пленум ЦК избрал товарищей в Президиум ЦК, а потом этот Президиум не пожелал принять товарищей, делегированных членами ЦК, а не некую группу беспартийных людей или заговорщиков. Мы тогда собрались, и к тому времени нас было уже 53 человека».

В лобовую атаку против антихрущёвской группы пошёл Отто Куусинен, глава Карельской АССР, заявивший: «Они хотели изменить состав Секретариата ЦК, также избранного Пленумом Центрального Комитета. Значит, за спиной Пленума Центрального Комитета они хотели совершить переворот в руководстве партии». Сам Хрущёв старался всячески подчеркнуть права ЦК. «Товарищи, — заявил он в первый же день работы пленума, — мы, члены Президиума ЦК, мы слуги Пленума, а Пленум — наш хозяин»[377].

Вторым пиком активности Центрального Комитета стали события октября 1964 г. Большинство членов Президиума ЦК договорились о снятии Хрущёва. 12 октября Президиум проголосовал за вызов первого секретаря из отпуска якобы для обсуждения важных политических вопросов и одновременно созвал полномочных членов и кандидатов в члены ЦК, предвосхищая пленум, намеченный Хрущёвым на ноябрь. 13 октября Президиум собрался вновь, уже с участием Хрущёва, и потребовал от него подать в отставку. Первый секретарь поначалу воспротивился, но 14 числа согласился и подписал заранее составленное прошение.

С точки зрения требований устава согласие Хрущёва добровольно оставить свой пост имело решающее значение, поскольку Президиум ЦК не имел права снять его по собственной инициативе. Однако таким правом обладал Пленум ЦК, и тот был созван 14 числа при участии 153 из 169 полномочных членов и 130 из 149 кандидатов в члены ЦК. Свою вступительную речь при открытии пленума Брежнев завершил обличением безответственной политики, проводившейся Хрущёвым: «Президиум ЦК КПСС, имея в виду сложившуюся неприемлемую ситуацию, единогласно признал необходимым срочно созвать Пленум Центрального Комитета партии и вынести этот вопрос на рассмотрение и решение Пленума»[378]. Октябрьский (1964 г.) пленум стал единственным случаем законного снятия с поста высшего руководителя партии. В определённом смысле он представлял собой пример традиционной для Политбюро (Президиума) ЦК политики. Хрущёва сняли потому, что он утратил поддержку большинства членов Президиума, а пленум просто ратифицировал это решение. Даже в 1957 г. Хрущёв победил благодаря достаточной поддержке в Президиуме, чтобы задержать принятие им окончательного решения. Но в 1964 г. Хрущёв не имел возможности апеллировать к пленуму, как он это сделал в 1957-м, поскольку утратил доверие рядовых членов ЦК. В 1957 г. члены антипартийной группы не решились созвать пленум, но в 1964 г. заговорщики немедленно собрали его, зная, что Центральный Комитет поддержит их против Хрущёва.

Как уже отмечалось выше, фундаментальное значение для этого периода имеет вопрос, почему элита ЦК поддержала Хрущёва против большинства в Президиуме в июне 1957 г., но отвергла в октябре 1964 г. Хотя первый эпизод драматичнее, но менее загадочен. Первый секретарь контролировал Секретариат Центрального Комитета, назначая в него своих выдвиженцев в 1953–1955 гг., которые на XX съезде партии были избраны в состав ЦК. Но если он обладал столь широкой поддержкой людей, обязанных ему своим выдвижением, то почему его старые товарищи по Политбюро отважились составить заговор против него в 1957 г.? И почему после семи лет патронирования своих выдвиженцев, проведения двух партийных съездов (XXI и XXII) и значительного обновления персонального состава элиты Хрущёв не сумел сохранить поддержку ЦК против новой группы заговорщиков?

Некоторые ответы на эти вопросы очевидны и уже приводились. Возраст Хрущёва, его властность и непредсказуемость говорили против него. Он допустил несколько политических ошибок. Он оттолкнул от себя руководителей экономики, уставших от его экономических экспериментов и ошибочных решений, своими разговорами о сокращении армии он настроил против себя руководителей военной промышленности и генералитет, а партийный аппарат был недоволен затеянным Хрущёвым в 1962 г. реформированием партии. В борьбе за власть ключевые позиции всегда принадлежали высшим исполнительным партийным органам, но к 1964 г. у Хрущёва в Президиуме ЦК остался один, причём очень осторожный сторонник, — Микоян. В 1957 г. расстановка сил в Президиуме была почти равной. Эмигрант-советолог Авторханов утверждал, что Секретариат — «постоянное и единственное сосредоточение активной политической власти» — сыграл в обоих случаях ключевые роли. Если во времена неудачного заговора 1957 г. «болтуны» из Президиума обладали только моральным авторитетом, то заговор 1964-го «был полностью сконструирован Секретариатом Центрального Комитета»[379]. (Правда, Авторханов не объясняет, как сумел Хрущёв утратить контроль над Секретариатом, который он сам и возглавлял. Брежнев стал секретарём ЦК только в июне 1963 г. и до следующего лета всё ещё занимал пост Председателя Президиума Верховного Совета. Вместе с тем Шелепин и Суслов, бывшие главными движущими силами заговора, являлись секретарями ЦК.)

Но существуют и другие объяснения этих событий. Элиту Центрального Комитета можно рассматривать как широкую группу с определёнными собственными интересами. Это ощущалось ещё в 1920-е и в начале 1930-х гг., и Сталин со своими соратниками мог справляться с этим явлением лишь посредством крайне жёсткого политического террора. Но после его смерти насилие или даже просто угроза насилия стали недоступны для руководителей партии. Всякий представитель высшего руководства, будь то член антихрущёвской группы в 1957 г. или сам Хрущёв, в 1964 г. утративший доверие Центрального Комитета, становился крайне уязвимым. Хрущёв в борьбе со своими противниками в 1957 г. был вынужден учитывать мнения части элиты. Позднее Р.Г. Пихоя доказывал, что июньский (1957 г.) пленум являлся в равной мере победой интересов как партийного аппарата, так и самого Хрущёва[380].

Власть, основанная на покровительстве высших руководителей по отношению к своим выдвиженцам, стала гораздо более ограниченной с окончанием террора. Хрущёв не мог полностью контролировать даже собственных протеже в Президиуме ЦК, не говоря уже о более широких кругах партийной элиты. Правила игры изменились. В 1964 г. Хрущёв пошёл против течения, причём дело было не только в том, что он затрагивал общие интересы широких кругов партийной элиты, свою роль сыграла также смена поколений элиты и растущее доминирование в ней представителей второго поколения. Хрущёв был последним ставленником Сталина, а также, после изгнания с помощью ЦК в 1957 г. его сверстников, и последним представителем первого поколения элиты в высшем руководстве партии. Брежнев же и его сподвижники по заговору против Хрущёва в 1964 г., относились уже к её второму поколению[381].

Все члены Центрального Комитета, о которых подробно рассказывалось выше (Андреев, Патоличев, Байбаков, Журин, Новиков и Егорычев), поддерживали большинство ЦК во времена кризисов 1957 и 1964 г. Андреев к времени снятия Хрущёва уже находился на пенсии, но на июньском (1957 г.) пленуме ЦК он с невероятной яростью набросился на членов антипартийной группы, причём его выступление было выдержано в терминологии времён Большого террора. По его словам, их заговор являлся «тяжелейшим преступлением, заслуживавшим самого сурового наказания». Андреев сравнил их с врагами Сталина — троцкистами, правыми и зиновьевцами. Что касается Патоличева, то он, хотя члены антипартийной группы рассматривали его в качестве надёжного кандидата на пост главы КГБ, оказался в первых рядах нападавших на них. Он уже имел опыт столкновений с Кагановичем во время работы в 1940-х гг. на Украине, а в 1956 г. его направили в Министерство иностранных дел, чтобы ослабить влияние Молотова. Он находился в числе тех 20 членов ЦК, которые 21 июня 1957 г. были делегированы в Президиум с требованием созыва пленума. Тем не менее Патоличев так и остался при Хрущёве на вторых ролях и очень критически отзывался в своих мемуарах о его «субъективизме» в вопросах сельского хозяйства. Поэтому он, должно быть, чувствовал удовлетворение падением первого секретаря[382]. Байбаков оценивал Хрущёва двойственно, утверждая, что ценил «…Никиту очень высоко, но только в первые пять лет». Это было суждение технократа. Байбаков мало комментировал роль Хрущёва в процессе десталинизации, но хвалил его за освоение целинных земель, расширение площадей для выращивание хлопка, перевод железных дорог на тепловозную тягу и развитие крупнопанельного домостроения[383]. Байбаков был одним из тех, кто выиграл от повышения Хрущёва. Его в середине 1955 г. назначили главой центрального планирующего органа, он поддержал Хрущёва в 1957 г. Сразу после изгнания его довоенного начальника Кагановича из ЦК, Байбакова направили на собрание в партийную ячейку, где тот состоял на партийном учёте, чтобы попытаться инициировать исключение «железного наркома» из партии (которое состоялось только в 1962 г.). Однако к 1958 г. Байбаков, защищавший централизованное управление экономикой, впал в немилость. Он также от всей души ненавидел хрущёвскую манеру публично унижать своих подчинённых. Хотя он возвратился в Москву в 1963 г., Хрущёв был убеждён, что Байбаков входил в число руководителей, плетущих заговоры против него. Байбаков настаивал на том, что он не участвовал ни в каких кознях против Хрущёва, но, учитывая его неприязненные отношения с первым секретарём, испытываемое им смятение от предлагаемых тем «волшебных средств» для подъёма экономики и разделяемую им открытую критику Хрущёва в Президиуме, Байбаков чувствовал, что больше не может с ним работать. Он, безусловно, приветствовал события октября 1964 г.

Журин, принадлежавший ко второму эшелону партийных руководителей, предстаёт (в своих собственных оценках) узколобым «истинным коммунистом», но он был по крайней мере честен в своём расположении к Брежневу. В своём интервью, данном почти 30 лет спустя после описываемых событий, Журин всё ещё повторяет старую официальную формулировку объяснения того, что произошло в октябре 1964 г.: «Пленум удовлетворил просьбу Н.С. Хрущёва об освобождении от исполнения им своих обязанностей»[384]. Вместе с тем на Журина, как и на Байбакова, Хрущёв, кажется, производил положительное впечатление своим вниманием к сельскому хозяйству, в особенности к освоению целинных земель. Новиков подчёркивал необходимость дисциплины и ритмичности в работе оборонной промышленности, проводя параллели с военными годами, как будто главная цель социализма заключалась в максимальном производстве вооружения. Он не питал особой любви к Хрущёву: «Брежнев, когда тот был здоров, был не хуже Хрущёва и ничуть не менее энергичен, чем Сталин». Вместе с тем у Новикова имелись личные воспоминания о репрессиях, и он полагал, что подручные Сталина виновны в них даже больше него самого[385]. Это должно было настраивать его критически по отношению к старой гвардии — Молотову, Маленкову и Кагановичу, в 1957 г. В любом случае он последовал за своим патроном Козловым, который поддержал Хрущёва во время кризиса, связанного со свержением антипартийной группы. Новиков, безусловно, критически относился к Хрущёву в последний период его правления, и, как нам известно, был уволен Хрущёвым в 1962 г. Он знал планы заговорщиков в 1964 г. и готовил тексты критических выступлений против Хрущёва на октябрьском пленуме для себя и своего шефа Д.Ф. Устинова.

Хотя Егорычев не входил в состав ЦК в 1957 г., он, очевидно, был согласен с Хрущёвым в его сопротивлении антипартийной группе: «Они пытались вернуться к сталинским временам и методам, они не имели права сместить Хрущёва, поскольку его назначали не они, а Пленум ЦК КПСС»[386]. Будучи в 1957 г. первым секретарём Бауманского райкома партии, Егорычев, возможно, следовал за Екатериной Фурцевой, занимавшей в то время пост первого секретаря Московского горкома и поддерживавшей Хрущёва. Несмотря на это Егорычев приветствовал снятие Хрущёва в октябре 1964 г. и был готов выступить на пленуме против него. Для Егорычева поддержка Хрущёва в 1957 г. и его отвержение в 1964 г. являлись последовательной позицией. Он полагал, что именно Хрущёв отступил от принципов XX и XXII съездов, поскольку оказался неспособен избавиться от сталинского наследства. Егорычев, по его словам, оказался среди тех, кто старался укрепить решимость Брежнева в критический момент. «Мы искренне верили, — вспоминал он в 1989 г., — в честность Брежнева и близких к нему людей. Теперь я понимаю, как мы были тогда наивны…»[387]

Объясняя события Хрущёвского периода, не следует недооценивать личные достижения и провалы первого секретаря. Советологи во многом правы, когда они в своих исследованиях традиционно уделяют повышенное внимание конфликтам внутри золотого треугольника в высшем руководстве страны, вершинами которого являлись Президиум ЦК, его Секретариат и руководство Совета министров. Что касается самого ЦК, то нет сомнений, что его коллективная власть, проявлявшаяся на пленумах, была намного меньше того уровня, что был предусмотрен Уставом партии. Центральный Комитет не действовал в качестве партийного парламента. На пленумах ЦК не было существенных расхождений при голосовании, и, судя по опубликованным материалам пленумов, там не происходило открытых дебатов ни по каким вопросам, помимо проблем руководства. Июньский 1957 г. и октябрьский 1964 г. пленумы представляли собой исключительные случаи, но даже в 1957 г. никто из их участников не попытался защищать Маленкова и его группу точно также, как в 1964 г. ни один человек не выступил в поддержку Хрущёва. Напротив, кажется, можно привести всего один пример не единодушного голосования на пленумах, когда Молотов отказался поддержать собственное изгнание из ЦК в 1957 г. Как институт, Центральный Комитет представлял собой апелляционный суд для Политбюро, но это был суд последней инстанции.

В то же время, как отметил Грэм Джилл, институциализация являлась той особенностью описываемого времени, которую легко упустить из виду[388], и пленум Центрального Комитета следует рассматривать как один из институтов развивающейся системы правления. Можно продвинуться вперёд ещё на один шаг и утверждать, что полное понимание того периода требует также изучения правящей элиты, члены которой входили в состав этого института. В 1950-х гг., после смерти Сталина и в начале правления Хрущёва, элита вновь обрела себя. Доказательства этого утверждения, приводимые Моше Левиным, представляются достаточно убедительными и вполне относящимися к теме настоящей книги, хотя объектом его исследования являются более широкие круги элиты, а не только представители ЦК. Он считал, что «…сталинизм был существенным препятствием, мешавшим превращению верхних слоёв бюрократии в правящий класс». Только после 1953 г. бюрократия стала несменяемой. Прибегая к историческим аналогиям, Левин доказал, что в 1953 г. Россия перешла от деспотизма к бюрократическому абсолютизму. По его мнению, то, что Горбачёв называл командно-административной системой, было наследием не столько сталинизма, сколько послесталинского периода. Бюрократия явилась не только могильщиком сталинизма, но и любого иного «изма» (по имени лидера, который попытался бы серьёзно покуситься на её всевластие)[389].

Сходной точки зрения придерживается один из новых послесоветских историков, В.П. Наумов, хотя объектом его исследования являются секретари региональных партийных комитетов. Он считает, что «…местная партийная бюрократия стала самостоятельной силой… Она продемонстрировала, что является группой, объединённой общими интересами, обладающей вполне независимым положением и сохранившей своё значение и независимость даже после победы Хрущёва. Этой силой нельзя было пренебрегать. И когда Хрущёв попытался освободиться от своей зависимости от неё, подорвать её могущество, то эта конфронтация завершилась его поражением»[390]. Сам Хрущёв невольно в этом признался. Бурлацкий как-то в 1953 г. присутствовал на высоком совещании, на котором Маленков зачитал длинный перечень упрёков в бюрократизации власти. «Всё это, конечно, правда, Георгий Максимилианович, — выдавил, наконец, из себя Хрущёв после долгой паузы, последовавшей после окончания речи Маленкова, — но аппарат — наша опора». Слова Хрущёва были вознаграждены долгими и продолжительными аплодисментами массы представителей партийного аппарата[391].

Любая обобщённая оценка Никиты Сергеевича Хрущёва требует уделить внимание изучению элиты Центрального Комитета, чтобы лучше понять, чем ограничивались его власть и достижения. Окончание деспотического сталинского террора означало, что впервые с 1937–1938 гг. начался процесс активного взращивания элиты. Хрущёву было очень важно каждое полугодие (или чуть реже) представлять элите свою политику. Властные полномочия ЦК использовались для проведения изменений в руководстве партии в 1957 и 1964 г., хотя эти изменения были бы немыслимы без инициативы олигархов высшего уровня, состоявших в Президиуме ЦК. Равным образом ошибочно утверждать, что исключительно благодаря Хрущёву высшая элита обрела большую безопасность. Это явилось не только заслугой первого секретаря, но и результатом совместной работы всей элиты, так или иначе внёсшей свой вклад в решение этой задачи.

Кроме того, ещё одним признаком ограниченности власти Хрущёва стало сохранение в неприкосновенности существовавших властных структур. Какие бы реформы он не затевал в других ветвях Советской власти, систему формирования состава Центрального Комитета Хрущёв оставил практически в том виде, в котором она сложилась при Сталине в конце 1920-х – начале 1930-х гг. Он действительно поощрял частое перемещение с места на место первых секретарей региональных комитетов партии, министров и других обитателей властных кабинетов. Это было необходимо как для повышения эффективности, так и для усиления личной преданности её членов. Но Хрущёв не изменил принципиально систему должностных вакансий, лежавшую в основе формирования ЦК (как это предстояло сделать Горбачёву в 1990-х гг. и как частично изменил эту систему Сталин в 1920-х). Хрущёв также не привёл за собой во власть новую когорту чиновников. Сталин в конце 1930-х и Горбачёв 50 лет спустя произвели качественные изменения самой природы элиты Центрального Комитета путём сознательного удаления из неё людей старшего поколения и замены их новыми. Что касается Хрущёва, то, как позднее заметил один из российских обозревателей, при нём «…политическая элита по существу осталась прежней, в прежней парадигме. [Вот почему стало возможным так легко повернуть все эти процессы вспять. И уже совсем другое дело, что получилось потом]»[392]. Если говорить об элите, то хрущёвский период, вместо того чтобы стать временем разрушения прежней элиты, фактически законсервировал её в положении, равноудалённом от линий разлома (1937–1938 гг. и начала 1980-х) в середине эры второго поколения.

Вместе с тем в годы правления Хрущёва наблюдалось некоторое обновление персонального состава Центрального Комитета, но приходившие в элиту люди относились к тому же поколению, что и те, кого они сменяли. Возрастной, национальный и социальный состав Центрального Комитета существенным образом не менялся даже между крайними точками данного периода — 1952 и 1966 г. Можно утверждать, что члены элиты в начале и конце этого периода имели одинаковое прошлое: они происходили из крестьянских семей, были вынесены из деревни волной первых пятилеток, выдвинулись на ответственные посты во время или после Большого террора и сохранили за собой важные посты в ходе Второй мировой войны. Этой элите, спевшейся во время правления Хрущёва и впоследствии его свергшей, предстояло править СССР следующие два десятилетия. С точки зрения социальной истории элит хрущёвские годы являются скорее периодом стабильности, нежели перемен. Этим частично объясняется то, что руководитель-реформатор потерпел неудачу в достижении поставленных целей и то, почему его наследники вели себя именно так, а не иначе.