Советская элита от Ленина до Горбачева. Центральный Комитет и его члены, 1917-1991 гг.

Была ли элита репрезентативной?

Считалось, что в Центральном Комитете и среди делегатов избравшего его съезда были собраны «лучшие из лучших» представители партийных рядов. Как заявил Ворошилов в своём выступлении на XXIV съезде партии в 1925 г., Центральный Комитет в целом «…есть тот ленинский коллектив, который после съезда получает в свои руки всю полноту власти и руководит всей жизнью партии, неся за это руководство всю полноту ответственности». В более поздних формулировках ЦК определяли как «…грамотный коллектив руководителей, преданных делу партии, тесно спаянных с партией и беспартийными массами, вооружённых знанием жизни и нужд общества»[638]. На самом деле, состав ЦК формировался в результате трёх, очень между собой различавшихся подходов к подбору его членов. Поначалу он должен был включать высших партийных руководителей преимущественно мужского пола, русских по национальности и по крайней мере в поздние сталинские годы — среднего и более старшего возраста. Одновременно в него должны были входить главные исполнители проводимой партией политики, то есть те, кто возглавлял важнейшие государственные органы и общественные организации и, с установлением системы должностных вакансий, все более непреложно обретал право на избрание в его состав. Это влекло за собой следующее: сдвиг в пользу тех в составе ЦК, кто работал в больших городах и заседал в правительственных кабинетах. Эти люди вероятнее всего были (особенно в последние десятилетия Советской власти) мужчинами с высшим образованием, среднего возраста и славянской национальности. Доля лиц с подобными характеристиками в составе ЦК сильно отличалась от соответствующих пропорций как среди членов партии, так и в обществе в целом. И кроме того в составе ЦК обязательно должны были присутствовать символические, декоративные представители рабочего класса и колхозного крестьянства (то есть тех общественных сил, интересы которых партия претендовала представлять), а также — народной интеллигенции, класса, возникшего за годы советской власти и включавшей в себя учителей, врачей, учёных и управленцев. Представители этих двух групп создавали в составе ЦК крен в противоположную сторону, поскольку в их числе было больше женщин, малообразованных людей и лиц не русской национальности.

В какой-то степени три указанных конкурирующих между собой подхода к формированию ЦК нивелировались ростом его численности. С 29 полномочных членов и кандидатов в члены в ЦК, насчитывавшихся в нём в 1917 г., их число выросло до 46 в 1922 г., 87 в 1924 г. и 139 в 1934 г. Затем количество членов ЦК резко увеличилось до 236 человек в 1952 г., после чего наблюдался его устойчивый рост до 477 полномочных членов и кандидатов в члены ЦК, избранных на съезде в 1986 г., где Горбачёв впервые выступал с докладом в качестве лидера партии. Между тем численность самой партии росла ещё более высокими темпами, в результате чего доля полномочных членов ЦК в ней постоянно уменьшалась. В 1924 г., сразу после смерти Ленина, один член ЦК приходился на 5000 рядовых партийцев, но уже в 1930-е гг. один член ЦК приходился на 19 тыс. членов партии, а в 1950-е гг. — почти на 30 тыс. человек. К моменту прихода к власти Горбачёва на одного полномочного члена ЦК приходилось уже 40 тыс. партийцев, а ко времени проведения последнего съезда в 1990 г. один полномочный член ЦК номинально представлял 46.670 рядовых членов партии. Очень скоро после 1917 г. Центральный Комитет перестал быть расширенным собранием руководящих работников, а к 1980-м гг. превратился в некую ассамблею, каждый персонаж которой представлял примерно такой же массив избирателей, как, скажем, избранный депутат Западного парламента.

Ясно, что Центральный Комитет нельзя было считать «представительным органом» в том смысле, который в это понятие вкладывают на Западе, поскольку его члены не были свободно избраны теми, от чьего имени они выступали. Но насколько репрезентативен он в социологическом смысле по отношению к составу партии в целом, делегатам партийных съездов или всего руководимого им общества? Далее мы рассматриваем изменения в составе ЦК путём сопоставления данных по каждому историческому периоду развития советской элиты, изученному в предыдущих главах, начиная с революционной элиты 1917–1923 гг. Соответствующие результаты приведены в табл. 7.1–7.5. Наш перекрёстный анализ, кроме того, соответствует относительно равным временным интервалам существования Советской власти, в моменты, близкие к датам проведения общесоюзных переписей населения. Например, XVIII съезд партии, проходивший в 1939 г., совпал по времени с проведением переписи 1939 г., а XXII съезд (1961) проходил почти одновременно с переписью 1959 г. Первая общесоюзная перепись населения в СССР проводилась в 1926 г., и поэтому сопоставительный анализ за период времени, соответствующий периоду существования революционной элиты, оказался невозможным. Соответственно, мы начинаем с состава Центрального Комитета партии, избранного XIV съездом в конце 1925 г. Эта дата укладывается в рамки того периода, который мы назвали ранним сталинским, но, как уже подчёркивалось выше, у него имеется немало сходных черт с революционным периодом, когда доминирующее положение в партии также занимали представители первого поколения её руководителей.

В Центральном Комитете всегда было больше членов партии — мужчин, причём эта диспропорция особенно сильно бросается в глаза, если учесть, что женщины в населении страны составляли более половины. На XIV съезде партии, собравшемся в декабре 1925 г., в состав Центрального Комитета при общем числе его полномочных членов и кандидатов в члены равном 106 были избраны всего три женщины. Среди делегатов съезда их было ещё меньше, хотя в процентном отношении их доля оказалась значительно выше среди делегатов от промышленно более развитых регионов (табл. 7.1)[639]. Русские в Центральном Комитете ранней сталинской эпохи были представлены в пропорции, превышавшей долю русского населения в стране, но в значительно меньшей, чем в самой партии. Для удобства сравнения в наших таблицах указано только представительство в ЦК второй по численности нации — украинцев, но в 1925 г. в Центральном Комитете присутствовало также немало евреев (12%), кавказцев (7%) и прибалтийцев (5%). Украинцы, со своей стороны, были не столь заметно представлены в новом составе ЦК (5%), как среди делегатов съезда, и в непропорционально малом количестве по сравнению с их численностью в партии и обществе в целом. Возраст большинства членов ЦК находился в интервале от 30 до 50 лет, то есть в используемых нами терминах это был Центральный Комитет «первого поколения», почти все члены которого родились между 1881 и 1900 г. и (кроме пяти человек) вступили в партию ещё до революции. В то же время его социальный состав можно назвать довольно сложным. С одной стороны, официальная статистика указывает на то, что в Центральном Комитете практически не было крестьян, то есть людей, работавших в то время на земле, но, с другой стороны, более 40% его членов имели сельское происхождение. Фактически в Центральном Комитете за всё время его существования поддерживалось относительно равное соотношение людей, родившихся в городе и деревне. Самый высокий уровень горожан (56%) из всех составов ЦК, рассматриваемых в настоящей главе, был в Центральном Комитете, избранном в 1925 г., причём именно тогда Россия всё ещё оставалась преимущественно крестьянской страной, в которой примерно четыре пятых населения проживали в сёлах.

Наиболее очевидно по уровню образования и жизненному опыту их членов отличались от остального населения страны ЦК революционного и раннего сталинского периодов. В соответствии с результатами переписи, проходившей год спустя после XIV съезда партии, более половины граждан страны старше девяти лет были неграмотными[640]. Ещё выше оказалась доля неграмотных среди женщин, сельских жителей и людей старше 50 лет. Серьёзные проблемы с грамотностью испытывала и сама Коммунистическая партия, в которой 3% членов не умели ни читать, ни писать[641], и лишь 1% имел высшее образование[642]. Особенно низким уровнем грамотности отличались народы Средней Азии: полностью неграмотной была треть членов Компартии Узбекистана и около половины Компартии Туркмении[643]. Однако делегаты съезда 1925 г. были намного более образованными, чем партия в целом. Более 5% из них имели высшее образование[644]. Ещё выше был образовательный уровень самого Центрального Комитета, 40% членов которого окончили те или иные вузы.

Вместе с тем в составе упомянутого Центрального Комитета имелось немало людей, отличавшихся высокой образованностью, эрудицией и космополитическими взглядами. Среди них было много представителей русской дореволюционной интеллигенции. Например Николай Бухарин, по ленинскому определению «самый ценный и видный теоретик партии», являлся членом Академии наук СССР, а в конце жизни стал также писателем. Сам Ленин имел юридическое образование, также как Лев Каменев, Алексей Рыков и один из героев нашей книги Николай Крестинский. Вячеслав Молотов происходил из артистической семьи, играл на скрипке «с большим чувством и выразительностью» и являлся родственником композитора Скрябина[645]. Ряд представителей раннего поколения коммунистической элиты получили образование, будучи в политической эмиграции за рубежом. В частности Дмитрий Мануильский, активный деятель Коминтерна, окончил юридический факультет Сорбонны, где Григорий Сокольников, нарком финансов, обучался в докторантуре по экономике, а дипломат Христиан Раковский (родом из Болгарии) изучал медицину в Женеве и Монпелье, где написал докторскую диссертацию о причинах преступности, по его словам, «произведшую сенсацию среди студентов и профессоров и положившую начало специализированной мировой литературе по этому вопросу»[646].

Как уже отмечалось в главах 1 и 2, некоторые историки преувеличивают образовательный уровень ЦК революционного и раннего сталинского периода. На самом деле примерно четверть его членов имела лишь начальное образование, и только небольшая часть учились за рубежом. Ощущалась явная разобщённость между небольшой группой членов ЦК, живших за границей, и остальными, составлявшими его большинство и за границей никогда не бывавшими. Но Центральный Комитет тех ранних лет действительно состоял из представителей поколения советской элиты, которое придавало особое значение «ораторским и литературным способностям и глубокому знанию теории»[647]. Даже те члены ЦК, чьё образование можно назвать весьма ограниченным (например, сам Сталин или один из наших героев Иосиф Варейкис), уделяли серьёзное внимание самообразованию. Более того, именно уровень интеллектуальной деятельности выгодно отличал ЦК от населения и партии в целом и даже от избиравших его делегатов съездов.

Примечания. В столбце «место рождения (проживания)» для членов ЦК указано место рождения, а для населения в целом — место проживания.

Источники. Для членов ЦК — данные (распределение по национальности и месту рождения) основаны на сведениях о 97 и 96 членах ЦК соответственно, по которым известна соответствующая информация). Распределение по возрасту и социальному происхождению основано на сведениях из: Большая Советская энциклопедия. — М., 1930. Т. 11 С. 539–540. Сведения о делегатах съезда взяты из: XIV съезд… С. 809–810 (только делегаты с правом голоса). Данные о членах Коммунистической партии в целом взяты из: Партия в цифровом освещении. Материалы по статистике личного состава партии. — M.-Л… 1925. С. 5, 41, 86–87, 99–100, 106 (данные по состоянию на 1 января 1925 г.). Данные по населению страны в целом заимствованы из: Всесоюзная перепись населения 1926 г. в 56 т. — М., 1928–1933), кроме сведений о социальном происхождении и образовании, которые взяты из: Народное хозяйство СССР за 70 лет. Юбилейный стат. сб. — М., 1987. С. 11, 39. Сведения об образовании в ходе переписи 1926 г. не собирались, а доля людей с высшим образованием в населении страны соответствует числу окончивших вузы в 1928 г. в процентах от количества жителей старше 15 лет.

В Центральном Комитете, собранном в 1939 г. из представителей поздней сталинской элиты, численно преобладали совсем иные люди, но как коллектив он сохранил ряд важных параметров предыдущих составов ЦК (табл. 7.2). В нём были представлены почти исключительно мужчины, хотя к тому времени доля женщин среди членов партии и даже делегатов съездов значительно выросла. Точно так же, как в 1925 г., в этом составе ЦК всё ещё преобладали люди средних лет или немного моложе, хотя средний возраст полномочных членов ЦК немного понизился. Вместе с тем в других отношениях составы ЦК 1939 и 1925 гг. отличались достаточно сильно. Режим просуществовал к 1939 г. на 14 лет дольше, чем к 1925-му, и среди членов ЦК 1939 г. большинство составляли люди, родившиеся в первое десятилетие XX в., то есть они скорее относились ко второму, брежневскому поколению элиты, нежели к поколению, рождённому в последние десятилетия XIX в.

Состав позднего сталинского Центрального Комитета 1939 г. по социальному составу можно считать более репрезентативным по отношению к советскому обществу в целом. В отличие от ЦК 1925 г. большая часть его членов родились не в городах, а в деревне. Учитывая, что в то время сельские жители составляли около двух третей населения страны, состав элиты в большей степени, чем в 1925 г., отражал географическое распределение широких народных масс. Состав Центрального Комитета того времени и особенно представители второго поколения среди его членов заставляют вспомнить хорошо известный вердикт Баррингтона Мура относительно крестьянских революций в СССР и других странах: «Крестьяне представляют собой динамит, пригодный для подрыва старого здания. В последующей работе по восстановлению и реконструкции разрушенного они годятся только на то, чтобы стать её первыми жертвами»[648]. Фактически, одновременно с подавлением крестьянства в ходе ускоренной коллективизации советское правительство преобразовывало значительную его часть, вовлекая её в партию, а затем, десятилетие спустя, продвигая бывших крестьян на элитные позиции в обществе.

Центральный Комитет представлял собой более высокообразованную группу по сравнению с остальной партией и обществом, интересы которых он представлял. Перепись 1939 г. выявила, что грамотными были только 81.2% населения страны в возрасте старше девяти лет. Это стало одной из причин, по которым полные результаты переписи засекретили, поскольку считалось, что безграмотность уже успешно ликвидирована[649]. Некоторое число неграмотных среди членов партии ещё оставалось в республиках Средней Азии, и окончательно решить эту проблему удалось только в послевоенные годы[650]. Вместе с тем к 1939 г. значительно выросло число коммунистов с высшим образованием. В частности, высшее образование имела почти четвёртая часть делегатов съезда, а среди членов Центрального Комитета его наличие стало правилом, хотя и не без некоторых исключений. Например Лазарь Каганович, руководивший энергетикой, не закончил даже начальной школы. Вместе с тем полученное многими членами ЦК узкоспециализированное высшее образование значительно отличалось от того, что получили в своё время более образованные члены ЦК 1920-х гг.

По национальному составу репрезентативность Центрального Комитета 1939 г. менее очевидна. В границах СССР 1939 г. русские составляли только 58% населения, но доля русских в составе Центрального Комитета была около 70%, то есть на 10% большей, чем в 1925 г. Таким образом, представительство русских стало ещё более подавляющим, нежели в революционной или в ранней сталинской элитах. В то же время нации, представительство которых ранее, в 1925 г., являлось чрезмерным по сравнению с их долями в общей численности населения — евреи, прибалтийцы и кавказцы, теперь были представленными в ЦК значительно скромнее. Напротив, доля украинцев, представленных в ЦК 1925 г. недостаточно, выросла и стала выше их пропорции среди членов партии и в стране в целом (16%).

XXII съезд партии, созванный в 1961 г., проходил в совершенно иной обстановке, обусловленной победой в войне и невероятным подъёмом международного авторитета СССР. Это был третий по счёту и последний съезд, который проводил Хрущёв как лидер партии. Элита хрущёвского периода была по-прежнему преимущественно мужской, хотя к тому времени среди полномочных членов и кандидатов в члены ЦК уже насчитывалось 11 женщин, а доля женщин среди членов партии и делегатов съезда была намного выше (табл. 7.3).

Центральный Комитет стал намного более образованным, что отражало общее увеличение числа людей с высшим образованием среди делегатов съезда и членов партии в целом, где их доля почти удвоилась по сравнению с 1939 г. Среди членов ЦК был даже один человек, Иван Сенин, который окончил Колумбийский Университет в Нью-Йорке. Вместе с тем этот Центральный Комитет всё ещё состоял преимущественно из людей деревенского происхождения, отражая социальный состав советского общества, в котором более половины населения проживала тогда в сельской местности.

Как и прежде, русских оказалось в ЦК непропорционально много по сравнению с их долей в населении страны, но примерно на том же уровне, сколько состояло в партии. Преимущественное представительство украинцев немного ослабло, но не исчезло совсем. Но если средний возраст членов ЦК в 1939 г. находился в интервале 30–40 лет, что соответствовало возрастному составу партийных масс, то в 1961 г. он сместился в интервал между 50 и 60 годами. В отличие от изменений, происходивших в период между 1925 и 1939 гг., зачастую в ЦК остались все те же люди, ставшие заметно старше. Партия тоже понемногу старела, но средний возраст её членов всё ещё оставался в том же интервале (30–40 лет), в то время как средний возраст всего населения страны находился в интервале от 20 до 30 лет.

Центральный Комитет ещё больше состарился в 1976 г. после третьего из четырёх съездов, проведённых при жизни Брежнева. Если в 1961 г. средний возраст членов ЦК находился в интервале между 50 и 60 годами, то к XXV съезду он сместился в интервал от 60 до 70 лет (табл. 7.4). Второе поколение элиты, к которому принадлежал сам Брежнев, определённо консолидировало своё присутствие в составе ЦК. Если ранее, в 1961 г., примерно две трети членов ЦК были старше 50 лет, то теперь на их долю приходилось 85%, причём около половины мужчин уже достигли пенсионного возраста, то есть 60 лет. Делегаты съезда, избравшего этот Центральный Комитет, были намного моложе: 13% из них оказались в возрасте от 20 до 35 лет, и лишь 10% — старше 60 лет[651]. Рядовые члены партии в основном также были моложе членов ЦК. Среди них лишь 13% были старше 60 лет. То же самое можно сказать и населении страны в целом, где люди старше 60 лет составляли всего 20%. Центральный Комитет вновь оказался преимущественно мужским по своему составу, хотя доля женщин в партии продолжала расти. В новом ЦК остались те же 3% женщин, что и в 1961 г. Эта доля несопоставима с общим числом женщин в партии и среди делегатов съезда, где они составляли почти четверть, и с более чем 30% женщин среди вновь вступавших в партию[652]. В Политбюро и Секретариате ЦК, избранных после съезда, женщин не было вообще. Таким образом, этот состав ЦК оказался преимущественно мужским и возрастным. По сравнению со всеми предыдущими в нём также было непропорционально много русских, значительно больше (в процентном отношении), чем среди членов партии и всего населения страны, где доля русских и лиц славянских национальностей неуклонно снижалась. По социальному признаку этот состав ЦК отличала от его предшественников большая доля выходцев из деревни (58%), невзирая на продолжавшийся процесс урбанизации государства. Вместе с тем этот ЦК был образованнее, чем когда-либо прежде, особенно в части укомплектованности техническими специалистами.

Дальнейшие изменения в составе ЦК произошли в 1990 г., на последнем съезде под руководством Горбачёва и вообще последнем в истории партии. В этом ЦК насчитывалось рекордное число женщин (33), невзирая на то что среди делегатов съезда доля женщин была наименьшей с 1920-х гг. Это было обусловлено отменой квот при выборах делегатов съездов (табл. 7.5). Но число женщин среди членов партии устойчиво росло. Женщины также были лучше, чем когда-либо прежде, представлены в Политбюро и Секретариате. По национальному составу новый Центральный Комитет явно приблизился к национальным составам партии и общества, хотя украинцы окончательно утратили прежние преимущества. Средний возраст членов ЦК, как во времена Хрущёва, оказался в интервале от 50 до 60 лет, а более половины из них (55%) принадлежали к третьему поколению, родившемуся, как и сам Горбачёв, после революции, но до начала Второй мировой войны. В партии же доля таких людей составляла 41%, а среди взрослого населении — 38%. Но средний возраст членов ЦК понизился ещё существеннее, с 58 лет после XXVII съезда партии в 1986 г. до 49 — в 1990-м[653]. В Центральном Комитете стало меньше выходцев из деревни, чем во времена Брежнева, хотя, несмотря на все общественные изменения, сельское население всё ещё оставалось многочисленнее городского.

В 1990 г. стали доступны сведения о текущих занятиях, а не только о социальном происхождении как рядовых коммунистов, так и членов руководящих органов партии. Как утверждала советская статистика, в обществе рабочий класс составлял более половины, а вместе с колхозным крестьянством — более 70% населения (под рабочим классом было принято понимать людей, занятых преимущественно ручным трудом в промышленности, а также работников совхозов, но не сельских колхозов). В самой КПСС рабочие и колхозники составляли более 35%, но были недостаточно представлены на съезде, где говорилось о том, что «очевидно недостаточно», чтобы среди делегатов было всего 13% представителей рабочего класса (ещё 350 рабочих присутствовали на съезде в качестве приглашённых гостей), когда партийные функционеры составляли более 40% делегатов[654]. Отличительной чертой нового Центрального Комитета явился высокий образовательный уровень его членов и особенно высокое число среди них людей с высшей квалификацией. В его состав входили 11 действительных членов и восемь членов-корреспондентов Академии наук СССР, 55 докторов и 59 кандидатов наук (эквивалент западной учёной степени PhD)[655].

Фактически состав Центрального Комитета имел немало общих черт с революционными элитами. Точно так же в нём было непропорционально много мужчин, а его члены более образованны по сравнению с руководимым им обществом. Вместе с тем члены ЦК даже в первые годы Советской власти реже имели привилегированное происхождение, чем их коллеги в других странах[656]. Центральный Комитет никогда не был особенно представительным по отношению ко всей партии и обществу в целом с точки зрения распределения его членов по возрастным группам, полу, уровню образования и роду занятий, но зачастую он всё же более репрезентативен, нежели высшее партийное руководство, по отношению к партийным массам и населению страны. За всё время существования Советской власти число женщин среди полномочных членов и кандидатов в члены ЦК никогда не превышало 5% его состава, оно всегда было намного меньше доли женщин среди членов партии и тем более — всего населения страны. Но доля женщин в ЦК всё равно была заметно выше тех 2%, что они составляли в Политбюро. В Секретариате ЦК количество женщин было сопоставимо с 5% (столько их насчитывалось среди членов ЦК). Более того, по национальному составу ЦК был более репрезентативен по отношению к многонациональному Советскому обществу. Из 1748 полномочных членов ЦК разных лет, сведения о национальности которых известны, русских было 63%, что заметно превышало их долю в общей численности населения, но намного уступало непропорциональному числу в Секретариате. Доля русских в Политбюро, составлявшая в среднем за всё время 60%, была вполне сопоставима с их долей среди членов ЦК. Украинцы также были шире представлены в Центральном Комитете, нежели в партийном руководстве. Если в ЦК украинцев было 12%, то в Политбюро — всего 9%, а в Секретариате — 8%, но все эти цифры в любом случае ниже относительной их численности в партии и обществе в послевоенный период[657].

Примечания. * — до 35 лет; ** — от 36 до 49 лет. В столбце «место рождения (проживания)» для членов ЦК указано место рождения, а для населения в целом — место проживания.

Источники. Для членов ЦК — авторские данные (распределение по национальности, возрасту и месту рождения основано на сведениях о 112, 130 и 113 членах ЦК соответственно, по которым известна эта информация). Сведения о делегатах съезда 1939 г. взяты из; XVIII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б) 10–21 марта 1939 г. Стенографический отчёт. — М., 1939. С. 146–150. Данные о членах Коммунистической партии в целом взяты из работы: Rigby Т.Н. Communist Party Membership in the USSR, 1917–1967. — Princeton, 1968. P. 361, 356, 375, 401. Данные по населению страны в целом заимствованы из сб.: Всесоюзная перепись населения 1939 г. Основные итоги. — М., 1992.

Примечания. В столбце «место рождения (проживания)» для членов ЦК указано место рождения, а для населения в целом — место проживания.

Источники. Для членов ЦК авторские данные (распределение по национальности и месту рождения основано на сведениях о 195 и 300 членах ЦК соответственно, по которым известна эта информация). Сведения о делегатах съезда взяты из: XXII Съезд… Т. 1. С. 424 429. Данные о членах Коммунистической партии в целом в части уровня образования приведены в: Партийная жизнь. 1962. № 1. С. 47–49. Остальные сведения, кроме возрастных данных, подсчитаны по соответствующим республиканским данным, приведённым в работе: Rigby Т.Н. Communist Party Membership in the USSR, 1917 1967. — Princeton, 1968. P. 361, 356, 375, 401. Данные no населению страны в целом заимствованы из сб.: Итоги всесоюзной переписи населения 1959 г. СССР (Сводный том). — М., 1962.

Примечания. * — до 35 лет; ** — от 35 до 50 лет; *** — около 90% имели законченное или незаконченное высшее или среднее образование по сравнению с 85.6% среди членов партии и 69.9% взрослого населения старше 15 лет. В столбце «место рождения (проживания)» для членов ЦК указано место рождения, а для населения в целом — место проживания.

Источники. Для членов ЦК — авторские данные (распределение по национальности и месту рождения основано на сведениях о 411 и 370 членах ЦК соответственно, по которым известна эта информация). Сведения о делегатах съезда взяты из: XXV съезд… Т. 1. С. 295–298. Данные о членах Коммунистической партии в целом по состоянию на январь 1976 г. приведены в: Партийная жизнь. 1976. № 10. С. 13–17 (кроме возрастных данных). Последние приведены там же. 1977. № 21. С. 21. Данные по населению страны в целом заимствованы из сб.: Численность и состав населения СССР. По данным Всесоюзной переписи населения 1979 г. — М., 1984.

Примечание. * — «около 99%» имели законченное или незаконченное высшее или среднее образование. Для сравнения, такой уровень образования имели 93.7% членов партии, 81.2% граждан старше 15 лет. Данные в столбце «место рождения (проживания)» для членов ЦК соответствуют месту рождения, а для остальных — месту жительства в момент сбора данных.

Источники. Сведения о членах ЦК — собственные данные авторов. Сведения о делегатах съезда 1990 г. заимствованы из: XXVIII Съезд… Т. 1. С. 182–185. Сведения о составе партии по состоянию на 1 января 1990 г. заимствованы из: Известия ЦК КПСС. 1990. № 4. С. 113–115. Данные о численности и составе населения страны содержатся в сб.: Итоги Всесоюзной переписи населения 1989 г. В 12 т. — Minneapolis: East View и М., 1991–1993.

Была ли элита привилегированной?

Хотя коммунизм всегда намеревался покончить с социальным неравенством, причём не только в Советской России, но и во всём мире, на практике оказалось, что советская элита стремилась выделиться среди остальных граждан, которыми она управляла. Анархисты настойчиво предупреждали об опасностях коррупции и злоупотребления государственной властью, возникающих после того, как единственная правящая партия утвердит собственное доминирующее положение в обществе. Американская анархистка Эмма Голдман, поначалу поддерживавшая Октябрьскую революцию, но вынужденная покинуть Россию в декабре 1921 г., пришла к выводу, что «истинный коммунизм» никогда не будет построен в России, «…если только не считать коммунизмом 33 категории оплаты труда, разные виды продовольственных карточек, привилегии для немногих и их полное равнодушие к основной массе населения»[658]. Ещё одного западного анархиста, Александра Беркмана, особенно поразили отдельные вагоны для большевистских вождей и иностранных гостей в поезде, на котором он путешествовал в начале 1920-х гг. В отличие от остальных вагонов, они были чистыми и хорошо оборудованными, но в них не пускали рядовых граждан, несмотря на наличие достаточного количества свободных мест[659]. Вполне объяснимой является враждебность людей к высоким партийным начальникам, которые «начали передвигаться в колясках, запряжённых тремя или четырьмя лошадьми, ели, сколько влезет, и мягко спали, не думая о рядовых людях и беспокоясь лишь о больших привилегиях для себя». Вопрос о подобных товарищах поднимался на IX съезде партии в 1920 г., и была образована тайная комиссия для его детального рассмотрения[660]. Комиссия рекомендовала «значительно сократить» специальные продуктовые заказы для кремлёвских руководителей и уменьшить площадь занимаемого ими жилья. По мнению комиссии, даже Троцкий и Каменев могли бы обходиться меньшими квартирами[661]. Отчёт не был опубликован, а масштабы привилегий даже выросли после учреждения в 1922 г. специального фонда медицинского обслуживания руководящих товарищей и принятия в 1924 г. особых правил зачисления в институты и техникумы абитуриентов, рекомендованных партийными, комсомольскими и профсоюзными органами (а фактически — руководящими работниками этих органов)[662].

Сам Кремль находился на особом положении. Численность обслуживавшего персонала достигала 2000 человек, у него был собственный комплекс вспомогательных служб, включая парикмахерскую и баню, больницу и детский сад, три больших ресторана, а работавшие в них повара прошли обучение во Франции. Бюджет всех этих служб в 1920 г., когда подобные сведения ещё были открытыми, превышал расходы на всё социальное обеспечение Москвы. Между тем большевистские лидеры селились в особняках сановников царского времени. Например, Ленин жил в имении, принадлежавшем бывшему начальнику московской полиции, Троцкий обитал в особняке князей Юсуповых. Партийные вожди Петрограда предпочитали селиться в гостинице «Астория», переименованной ими в Первый дом Советов, где их обслуживали в номерах «товарищи официанты»[663]. В продуктовые заказы для семей членов Политбюро в те голодные годы входила чёрная икра и папиросы, которые отпускались строго по карточкам. Сам Ленин заказывал для себя сардины и конфеты, Сталин требовал перец. Кроме того, среди высших чиновников каждый месяц распределялось не менее 240 фунтов чёрной икры. Авель Енукидзе пользовался ещё одной формой привилегий — часто заказывал продукты для кремлёвских вечеринок с участием известных актёров и хорошеньких актрис[664].

Анте Жилига, югославский коммунист, придерживавшийся оппозиционных взглядов, вращался в кругу партийных руководителей Ленинграда в конце 1920-х гг. и имел возможность собственными глазами наблюдать формирование своего рода аристократии из числа «новых богачей»[665]. Как заметил Жилига, эти люди своим образом жизни резко отличались от окружавшего их общества, и внутри самой иерархии происходила заметная дифференциация в зависимости от служебного положения. Она проявлялась в том, где отдыхали семьи тех или иных руководителей и как они одевались. Более того, между их мужьями, жёнами и детьми устанавливалась своя собственная иерархия. Если мужья ещё заботились о сохранении пролетарского внешнего вида, то жёны ответственных работников стремились жить лучше соседей, а дети воспринимали своё привилегированное положение как должное и не видели причин его скрывать. Пример подавал сам первый секретарь Ленинградского обкома Киров, который, выезжая на юг с парой своих собак, приказывал освобождать для их размещения от пассажиров соседний вагон, чтобы животные могли путешествовать со всеми удобствами. История попала на страницы «Правды», корреспондент которой был уволен за этот материал, хотя в его заметке Киров напрямую не упоминался.

Система обеспечения партийного руководства, отработанная к началу 1930-х гг., представляла собой сеть специальных магазинов или, как их тогда называли, закрытых распределителей. Высшие слои элиты, включая членов Политбюро, обслуживал закрытый магазин № 1, работавший под личным присмотром Анастаса Микояна. В мае 1932 г., когда многие простые люди, не имевшие права на привилегированное снабжение, страдали от недоедания, Микоян назвал позором отсутствие папирос в двух специальных московских магазинах и приказал своим подчинённым немедленно обеспечить их всеми необходимыми курительными принадлежностями[666]. На случай проведения важных мероприятий существовали особые формы. Например, на питание 500 участников пленума ЦК, состоявшегося в сентябре 1932 г., было израсходовано за две недели 10 тонн мяса, четыре тонны рыбы, 600 кг сыра и 300 кг икры. Кроме того, всех участников пленума обеспечивали дополнительным снабжением на всё время их поездки на пленум и возвращения домой[667]. Так называемый партийный максимум, введённый Лениным, мог бы ограничить заработки руководящих товарищей, если бы они не получали щедрые пособия, но в 1932 г. секретным решением Политбюро партмаксимум был отменён[668].

Административные основы подобной системы начали закладываться в начале 1920-х гг., хотя некоторые полагают, что она ведёт начало «с первого дня прихода большевиков к власти»[669]. После XII съезда, проходившего в 1923 г., стало особенно очевидным, что партия намерена охватить этой системой не только собственных руководителей, но также «ведущих сотрудников советских органов, прежде всего, экономических». В результате появились два перечня должностей, подлежащих спецобслуживанию: «Номенклатура № 1», для включения в который требовалось утверждение Центрального Комитета, и «Номенклатура № 2» (им распоряжался партийный аппарат). Вскоре начал формироваться третий перечень, «Номенклатура № 3», куда входили выборные должности, а сама система распространилась на более низкие уровни партийной номенклатуры. Перечни пересматривались ежегодно, в них добавлялись новые должности или исключались внесённые ранее. В середине 1920-х гг. ежегодно в номенклатурные списки вносилось около 5 тыс. должностных лиц, причём более половины назначений осуществлялось партийными чиновниками в обход Центрального Комитета. Система была полностью отлажена к середине 1930-х гг., и в последующие 50 лет она время от времени модифицировалась в соответствии с меняющимися обстоятельствами[670]. К концу Советской власти в номенклатурных перечнях значилось почти полмиллиона должностей, что позволяло партийному аппарату распоряжаться судьбами не менее 3 млн граждан, включая членов их семей[671].

Предпринималось немало попыток дать определение формации того типа, которая была построена на основе сочетания общественной собственности с административным и зачастую неравным распределением доходов и других жизненных благ. Председатель Центральной Контрольной Комиссии партии Аарон Сольц ещё в 1921 г. полагал, что он сумел выявить коррупционные последствия прихода к власти для ведущих коммунистов. В своей статье в «Правде» он сетовал на то, что возникла «коммунистическая иерархическая каста чиновников с их собственными групповыми интересами. Образовалась «коммунистическая знать» с привилегированным питанием и жилищами, которая командует целыми железными дорогами с тем, чтобы её ведущие представители могли без задержек разъезжать по стране»[672]. Дипломат Христиан Раковский в поздравительном письме к одному из товарищей по оппозиции в 1928 г. дал более развёрнутый анализ сложившейся системы. Он доказывал, что «Советская система переродилась в бюрократическое государство с коммунистически-пролетарскими пережитками». «Когда класс берёт власть в свои руки, отдельные его представители становятся деятелями нового правительства. Начинает происходить его дифференциация, вначале функциональная, а затем и социальная. Очевидны различия между рабочим-шахтёром и партийным чиновником с его персональным автомобилем, более комфортабельным жильём, регулярным отдыхом и хорошей зарплатой. Возникшая таким путём новая бюрократия, состоящая из партийных и государственных чиновников, становится феноменом нового порядка, новой социальной категорией, изучению которой можно посвятить целые научные трактаты. Любые попытки реформирования опирающейся на них партии являются утопией»[673]. Жилига и другие оппозиционеры полагали, что экономические основы революции смогут сохраниться, но они были также убеждены в превращении бюрократии в класс, «враждебный пролетариату»[674].

Троцкий, находясь в ссылке, пошёл в своём анализе ещё дальше, доказывая в своей работе «Преданная революция», что элита или, как он предпочитал её называть, бюрократия сочтёт своё привилегированное положение недостаточным, если оно зависит от занимаемых должностей, а это явление временное и неопределённое. Более того, с точки зрения элиты, она должна защищать своё положение от превратностей политического процесса и сделать его передаваемым по наследству следующим поколениям подобно тому, как правящие группы в иных обществах поступают со своими собственными богатствами. «Привилегии, — подчёркивал Троцкий в 1936 г., — имеют только половину своей цены, если нельзя оставить их в наследство», и по этой причине бюрократия будет «неизбежно искать способы укрепления своего положения в отношении прав собственности». Право передавать по наследству материальные блага и победа элиты в этой решающей сфере будет означать её «превращение в новый имущий класс»[675]. Милован Джилас написал двадцатью годами позже, что этот «новый класс» уже появился на свет, основываясь на той форме «коллективной собственности», которая допускала его «монополию на распределение материальных благ»[676].

На самом деле в СССР действовал ряд неписаных правил, препятствовавших быстрому формированию той коррумпированной и самовоспроизводящейся касты, существование которой, как им казалось, выявили оппозиционеры[677]. Одно из самых существенных заключалось в том, что дети высокопоставленных руководителей обычно не имели возможности занимать равнозначные должности. «Элитные дети» имели целый ряд альтернативных возможностей для профессиональной карьеры, зачастую связанной с работой за рубежом. Гарантиями тому служили ограничение доступа рядовых граждан в высшие учебные заведения, готовившие, например, дипломатов или журналистов-международников. Эти ограничения, препятствовавшие самовоспроизводству элиты, в целом действовали достаточно эффективно, и на протяжении всего периода существования Советской власти среди членов ЦК насчитывалось очень мало людей, выросших в Москве или в номенклатурной семье. Вдова Ленина Надежда Крупская была членом ЦК с 1927 г. до самой своей смерти в 1939 г. Жена Молотова Полина Жемчужина являлась кандидатом в члены ЦК с 1939 по 1941 г. (позднее она была арестована в ходе кампании по борьбе с космополитизмом и освобождена из заключения только после смерти Сталина). В разное время в период между 1920-ми — 1950-ми гг. в ЦК входили братья Косиоры (Иосиф и Станислав) и Кагановичи (Лазарь и Михаил). Зять Сталина Юрий Жданов являлся членом ЦК с 1952 по 1956 г., а младший брат Динмухамеда Кунаева, избранный Президентом Казахской Академии наук в 1974 г., стал кандидатом в члены ЦК двумя годами позднее[678]. Зять Хрущёва Алексей Аджубей был членом ЦК с 1961 по 1964 г., а сын и зять Брежнева — с 1981 по 1986 г. Генерал Владимир Говоров, состоявший в ЦК с 1976 по 1990 г., являлся сыном маршала Леонида Говорова, который был кандидатом в члены ЦК в 1952–1955 гг. Но эти примеры были, пусть существенными, но отступлениями от хорошо отработанных правил, позволявших избегать как наследственности, так и возникновения привилегированных правящих групп. Как заметил Анатолий Собчак, номенклатуру можно было даже считать «демократической» в том смысле, что она была готова черпать кадры из всех слоёв общества[679].

Любые тенденции к самовоспроизведению элиты, основывавшиеся на объединениях земляков или на семейных кружках, ограничивались ещё одним неписаным правилом, согласно которому для всех членов элиты, включая членов ЦК, нормальным явлением был перевод из одного региона страны в другой или перебрасывание из одной сферы деятельности в другую. Такие «руководители широкого профиля», выдвинувшиеся в предвоенные годы и во время войны, после её окончания переводились на должности руководителей регионов и возвращались обратно в центр, по мере того как система власти в целом претерпевала разнообразные преобразования. Типичная карьера номенклатурного работника самых спокойных послевоенных лет обычно начиналась с получения высшего образования в Москве, после чего он получал государственную, партийную или руководящую должность на производстве на региональном уровне. Затем его возвращали на пару лет в Москву для работы в центральном партийном аппарате, после чего возвращали обратно в провинцию, чаше всего на должность первого секретаря обкома с гарантированным местом в Центральном Комитете партии.

О судьбах некоторых членов ЦК, о которых шла речь в предыдущих главах, стоит рассказать несколько подробнее. Николай Крестинский был переведён из Наркомата финансов в Секретариат Центрального Комитета, а потом направлен на дипломатическую работу. Андрея Андреева несколько раз перемещали с поста на пост в министерствах, региональных комитетах партии и Секретариате ЦК, включая пребывание в руководстве профсоюзов. К 1940-м гг. сложилась тенденция к определённой, но достаточно широкой специализации членов элиты в качестве секретарей региональных комитетов партии, министров или военных руководителей, но представителей первых двух специальностей во времена Хрущёва всё равно часто перемещали из одной сферы деятельности в другую. Как мы уже видели, эта практика стала разрушаться в годы правления Брежнева, когда секретари республиканских и областных комитетов партии, министры и военные чаще всего оставались в своих учреждениях, а рекрутирование новых членов элиты происходило по знакомству. Семейные кланы возникли на самом верху системы. Сын Брежнева Юрий в 1976 г. был назначен заместителем, а затем, в 1979 г., первым заместителем министра торговли, в 1981 г. его избрали членом ЦК партии. Его зять, Юрий Чурбанов, ставший сначала заместителем (1977), а затем первым заместителем министра внутренних дел, годом позже был введён в Центральный Комитет. Другие примеры семейственности внутри правящей группы связаны, прежде всего, с Арвидом Пельше, до самой своей смерти в 1983 г. являвшимся членом Политбюро и Председателем Комитета партийного контроля (он был женат на сестре главного идеолога партии Михаила Суслова), и с бывшим первым заместителем Председателя КГБ и членом ЦК Семёном Цвигуном, женатым на сестре жены Брежнева.

Патронирование начальством подчинённых, друзей и родственников всегда было характерной чертой Советской системы, и анализ подобных отношений было сокровенным и ныне утраченным искусством советологов. Когда крупные руководители перемещались с одного руководящего поста на другой, их часто сопровождал целый рой приближённых. Сам Брежнев работал прежде в Молдавии с Константином Черненко, а потом с Кунаевым в Казахстане[680]. Другой составляющей этой системы являлась общность ведомственных интересов. Например, последний советский министр образования Геннадий Ягодкин обратил внимание на «великую силу товарищества», позволившую заключить неформальный союз министрам культуры, здравоохранения и образования[681]. Ранее предпринимались попытки создавать препятствия для возникновения подобных союзов, в частности, имело место мнение, что руководителей высшего звена следует постоянно перемещать с места на место во избежание их сращивания с возглавляемыми ими учреждениями, но эти попытки прекратились во времена правления Брежнева. Восторжествовавшая при нём противоположная тенденция — к обеспечению стабильности кадров — позволяла министрам и другим руководителям оставаться на своих постах после достижения пенсионного возраста. Некоторые пребывали на них до самой смерти, как, например, Константин Руднев, возглавлявший министерство станкоинструментальной промышленности 22 года подряд (до 1980 г.), Борис Бутома, бывший министром судостроительной промышленности с 1948 по 1976 г., и Евгений Алексеевский, руководивший министерством мелиорации 16 лет вплоть до 1979 г. Александр Ишков был министром рыбной промышленности с 1940 г. до своего увольнения в 1970 г. во время знаменитого «рыбного скандала». Ефим Славский, о котором уже рассказывалось выше, возглавлял министерство, отвечавшее за производство ядерного оружия, с 1957 г. по 1986 г., когда ему было далеко за 80 лет (он оставался членом ЦК до 1990 г.). Андрей Громыко 30 лет пробыл на посту министра иностранных дел до того, как стал главой государства в 1985 г. Более частые смены лиц происходили в партийном руководстве, по крайней мере на местном уровне, но в 1981 г., впервые за всю историю партии, Политбюро и Секретариат ЦК были переизбраны на новый срок в полном составе без единого изменения, а обновление состава Центрального Комитета существенно замедлилось. Фактически Брежнев дал членам ЦК своего рода гарантии того, что они будут оставаться на своих постах до тех пор, пока те, со своей стороны, не станут посягать на его пребывание на посту генерального секретаря[682].

На самом деле брежневские годы, как позднее вспоминал его советник по международной политике Георгий Арбатов, были «апофеозом бюрократии». Сам Арбатов являлся членом ЦК с 1976 по 1990 г., но обладал относительной независимостью как директор академического института. Подвергавшееся репрессиям при Сталине и беспрерывным реорганизациям при Хрущёве партийно-государственное чиновничество получило при Брежневе шанс сполна насладиться периодом стабильности. Руководящие должности стали практически пожизненными, а бюрократия — перманентной. Секретари обкомов и министры правительства имели возможность оставаться на своих постах по 15–20 лет. Если в их области дела шли не слишком хорошо, их отзывали на год-два в аппарат Центрального Комитета, после чего избирали (а фактически — назначали) на аналогичный пост в другом регионе. Некомпетентных министров перемещали по горизонтали в другие министерства или создавали под них новые. Совсем не поддававшихся исправлению отправляли послами за границу. С точки зрения Арбатова, верхние слои номенклатуры при Брежневе превратились в своего рода дворянство. Они пожизненно сохраняли должности и целый ряд привилегий в виде жилья, медицинского обслуживания, высокого уровня жизни и даже особых похорон, отделявших их от остальных граждан. Создавались целые сети семейных или клановых объединений, поскольку дети элиты проводили время вместе, заводили знакомства и даже женились в своём кругу[683]. К 1970-м гг. образовались целые династии партийных функционеров, которые стали приобретать законченные черты особой касты, или бюрократического эксплуататорского класса[684].

Преимущества от вхождения в состав элиты к тому времени имели обширный характер, что подтверждается многочисленными мемуарами, интервью и опросами. Один эмигрант-социолог утверждал, что в каждом городе и областном центре существовали красивые, скрытые в зелёных насаждениях особняки, именовавшиеся санаториями, гостевыми домиками или даже саунами. Хотя официальные решения принимались на заседаниях Политбюро или коллегий министерств, но их предварительное обсуждение происходило именно в таких апартаментах в непринуждённой обстановке. Там была изысканная кухня, подавались марочные вина, имелись биллиардные столы, фортепиано, иностранные газеты и журналы, на стенах висели картины талантливых художников. Эти клубы для членов Центрального Комитета были доступны только немногим избранным, в них имелись отдельные комнаты для самих руководителей, постоянными посетителями являлись министры, адвокаты и директора предприятий наряду с «амбициозными балеринами, певцами, желавшими добиться успеха, и женщинами, единственными достоинствами которых были молодость и красота»[685]. Кроме того, элита пользовалась специальными магазинами, домами отдыха, медицинскими учреждениями, охотничьими домиками, где высокопоставленные охотники могли всегда рассчитывать на добычу. Впрочем, некоторые из них охотились неспортивно, используя ракеты с тепловым наведением или вертолётные пулемёты[686]. Сам Брежнев слыл страстным охотником, одним из тех, кому успешная охота была гарантирована. В заказнике для членов Политбюро «Завидово» кабанов начинали прикармливать за неделю до его прибытия, и они с готовностью выходили к приготовленной платформе, но на всякий случай поблизости находился опытный егерь, стрелявший по кабанам одновременно с генеральным секретарём[687].

Ещё одной привилегией считались зарубежные поездки или возможность пользоваться гостеприимством братских компартий. Такие поездки стали обычным делом начиная с 1950-х гг. одновременно с налаживанием контактов СССР с зарубежными странами. Ближе к концу его существования система подобных контактов была отлажена полностью, о чём можно судить но архивным документам. Так, например, в 1990 г. заместителю заведующего международным отделом ЦК Карену Брутенцу было разрешено выехать в Австрию на отдых и для консультаций с местными товарищами[688]. Целая группа партийных работников с жёнами и переводчиком выезжала в Италию по приглашению местной компартии[689]. В том же году ещё одному партийному работнику позволили вместе с женой провести отпуск на Мальте по приглашению местной лейбористской партии[690]. В октябре 1990 г. секретарь ЦК и член Политбюро Александр Дзасохов ездил с супругой в Грецию, а ещё одна группа руководящих работников выезжала на отдых в Китай[691]. В партийных архивах сохранилось немало дел, связанных с обращениями членов элиты, преимущественно касавшимися обеспечением их жильём. Например, были выделены квартиры для уходящего на пенсию первого секретаря Ульяновского обкома партии Юрия Самсонова или для члена ЦК Валентина Купцова и его дочери[692]. Параллельно осуществлялись мероприятия по продовольственному снабжению элиты. Например, в 1980-е гг. в Казахстане до 30% продаваемого мяса распределялось по закрытым каналам, к которым имела доступ только номенклатура[693]. Дополнительная забота проявлялась о литературе для элиты. Существовал специальный список запрещённой литературы, доступной только для членов Политбюро и Секретариата, и ещё один, по которому снабжались книгами все члены Центрального Комитета[694].

Партийные чиновники настойчиво опровергали слухи в отношении «фантастических привилегий», которыми они пользовались[695]. Горбачёв, выступая на встрече с итальянской прессой, назвал их «так называемыми привилегиями» и настаивал на том, что отсутствие неравенства в Советском обществе делает его «одним из самых политически устойчивых обществ в мире»[696]. «Единственная привилегия, которой мы все пользуемся, — заявил на XIX партконференции первый секретарь рескома Коми АССР, — это право работать по 12–14 часов в сутки, не заботясь о своём здоровье или о том, как провести свободное время»[697]. «Средняя заработная плата партийного работника находится на 26 месте в перечне сопоставимых профессий, и это при 14-часовом рабочем дне, включая субботы, — писал ещё один из партийных чиновник, затрагивая эту проблему. — У партийных работников есть, конечно, собственные столовые, но в них нет ничего роскошного, а цены такие же, как и в других предприятиях общественного питания. Закрыт специальный магазин на улице Грановского в центре Москвы, в прошлом обслуживавший высокопоставленных чиновников. Многие из них из-за напряжённой работы страдают сердечно-сосудистыми заболеваниями»[698]. «Партийные работники, — пояснял инструктор райкома из Московской области в «Правде», — зарабатывают не больше инженеров, а у них тоже есть семьи. Если у нас действительно такие большие доходы, то почему не многие стремятся выбирать подобную карьеру?»[699]

Эмоции, испытываемые партийными массами и народом в отношении привилегий, достигли такого уровня, что вновь собранный съезд народных депутатов был вынужден создать специальную комиссию по расследованию, а позднее такую же комиссию в 1990 г. избрал XXVIII съезд партии. Во время XIX партийной конференции говорилось о том, что не следует скупиться на поощрение исключительной эффективности труда, но должна быть единственная форма вознаграждения — заработная плата[700]. Членов партии особенно возмущала закрытость номенклатуры и порождаемые ею «нездоровые представления о собственных исключительности и превосходстве»[701]. «Почему, — интересовались многие, — не открыть должности для беспартийных, с тем чтобы избежать ассоциаций между членством в партии, карьерным ростом и привилегиями?»[702] «Почему, — писал ветеран труда из Краснодара, — у людей с политическими связями должны быть более комфортабельные квартиры, особые больницы и даже собственные кладбища?»[703] «Почему, — вопрошал один из выступавших на XIX партконференции, — у нас существует «каста неприкасаемых», очевидно избавленных от всякой ответственности за свои проступки в брежневские годы?»[704] «И почему, — спрашивала член партии, мать троих детей, — партийные функционеры не могут пользоваться теми же магазинами, стоять в тех же очередях и лечиться, когда заболевают, в тех же медицинских учреждениях, что и я? Почему за сорок лет я в глаза не видела ни одного курорта, кроме черноморского? Почему всем эти должны наслаждаться только партийный чиновники и их семьи?»[705]

На Анатолия Бузгалина, впервые избранного в Центральный Комитет в 1990 г., особое впечатление произвёл зал заседаний ЦК. Как он писал после первого заседания, на котором присутствовал, «…пол выложен мрамором и наборным паркетом. Люстры нельзя назвать иначе, как хрустальными водопадами. Стены — сплошной мрамор. Особенно впечатляет подиум с монументальной конструкцией из карельской берёзы, где в одиночестве парит над залом Горбачёв. В нишах виднеются декоративные изображения рабочих и крестьян с выражением удивления и озабоченности на лицах». Бузгалину доводилось бывать в Зимнем дворце, в княжеских особняках в Архангельском и Кускове, но «…зал заседаний Центрального Комитета — не музей, и не палаты царского или помещичьего дворца. В этой стране так много людей всё ещё ютятся в тесных квартирах или коммуналках, театры и другие культурные учреждения испытывают хронический недостаток площадей для публики. Вероятно, этот зал был возведён во времена Брежнева или даже ещё раньше. Но почему бы не сделать его открытым для всех, превратив, скажем, в концертный зал?»[706]

Как следует из других источников, партийная элита пользовалась порой ещё более широким спектром специальных услуг. Например, в Украинской партийной организации действовал тайный публичный дом, обслуживавший членов ЦК компартии республики[707]. А Виктор Гришин в свою бытность председателем ВЦСПС в 1960-х гг. устроил «специально оборудованный массажный кабинет с прямым проходом в него из собственного кабинета»[708]. Если верить архивным документам и устным свидетельствам очевидцев, то привилегии подобного рода встречались достаточно редко, но в разное время случались скандальные истории, в которых были замешаны партийные функционеры. Например, особенно возмутительный случай произошёл в конце 1920-х гг. в Смоленске, где местный ресторан стал ареной пьяной оргии с активным участием восьми высших руководителей губернии, продолжавшейся два дня. По словам местного прокурора, на открытие банкета была нанята проститутка для обслуживания гостей. Заместитель председателя губернского Совета, большевик с 1905 г., «настаивал на своём праве первым насладиться её прелестями, поскольку у него был самый большой партийный стаж». Список участников той вечеринки, ставшей известной как Смоленский скандал, возглавлял тогдашний первый секретарь губкома, не входивший в то время в состав Центрального Комитета, о котором ходили слухи, что у него имелось по жене в каждом городе губернии[709].

Похожий скандал разразился в 1970-х гг. в связи с незаконным расходованием нескольких сот тысяч рублей руководителями тракторного завода, строившегося в столице Чувашии Чебоксарах. Под предлогом строительства душевой для студенческого строительного отряда, приезжавшего летом трудиться на стройке, директор завода, главный инженер и помощник директора по кадрам выстроили для себя на берегу Волги тщательно отделанный домик для отдыха, штат которого был укомплектован хорошенькими и доступными девушками, а также охранниками и прислугой, причём все они получали заработную плату на заводе, где числились сотрудниками. По официальным документам значилось, что было построено не более нескольких душевых кабинок для студентов, но на самом деле это была роскошная сауна для личного пользования руководителей завода, отделанная мрамором и лучшими сортами ценного дерева, где они устраивали оргии за государственный счёт. Здание охраняли хорошо оплачиваемые профессиональные боксёры и борцы, которых дополняли три громадных волкодава. Московского журналиста, пытавшегося расследовать это дело, сшиб и прижал к земле один из волкодавов, и он пролежал около часа на мёрзлой земле, пока его не освободили и не отправили с обморожениями прямо в больницу. Пока он лечился, здание «случайно» сгорело, мраморная отделка куда-то исчезла, а остатки сооружения были сброшены в реку. Позднее выяснилось, что сауна использовалась не только для нужд местных руководителей, но также для приёма и, по возможности, компрометации многих важных фигур из числа руководителей города и республики. Деньги на строительство и содержание сауны, что стало предметом отдельного скандала, поступали в счёт проведения местной железнодорожной ветки, которая так никогда и не была построена, но все необходимые документы, оформившие приёмку её в эксплуатацию, были составлены и подписаны[710].

Правление Горбачёва не знало подобных эксцессов. Напротив, были предприняты значительные усилия по восстановлению моральных качеств, обладать которыми должны были, согласно официальной доктрине, члены партии. Вместе с тем сам генеральный секретарь требовал, чтобы его кабинет в Кремле отделывался заново «почти каждый год», и он же организовал строительство нескольких новых резиденций, включая Форос, где его удерживали в заточении во время попытки переворота в августе 1991 г. По словам бывшего руководителя Госкомитета по печати Михаила Ненашева, даже царь не жил так роскошно, а Председатель Конституционного суда Валерий Зорькин называл резиденцию в Форосе «…не дачей или даже не замком, а циклопическим сооружением невероятных размеров»[711]. Как вспоминал редактор «Правды», о такой резиденции «ни один император не мог даже мечтать», исключительная роскошь сочеталась в ней с «самыми современными технологиями, включая спутниковую связь». Поблизости от неё был построен специальный аэродром. Обитатели резиденции не испытывали никаких проблем, если желали спуститься к морю, берег которого был в 40–50 метрах. В их распоряжении были эскалатор (по некоторым воспоминаниям даже два) и лифт[712]. Немного позднее группе журналистов представилась возможность посетить резиденцию в Форосе. Они увидели там впечатляющее трёхэтажное здание в окружении комплекса административных построек, гостевого дома, гаража, кухни, котельной, оранжереи, летнего кинотеатра, плавательного бассейна, грота, двух купален, водопада, фонтанов, вертолётной площадки, причала для катеров, солярия и эскалатора, не считая ботанического сада, в котором росли тысячи видов растений и фруктов[713]. Квартира Горбачёва в Москве была не менее роскошной. Как вспоминал личный охранник Ельцина, «…спальни французских королей меркнут в сравнении с роскошью и богатством будуара Раисы Максимовны»[714].

Современники отчётливо понимали, что во времена Брежнева произошли очень существенные изменения в общественном положении и ещё большие — в моральных качествах членов правящей элиты. Их как обладателей огромной власти «…больше не устраивала, как при Сталине, власть как таковая, и они все шире стали стремиться «обменивать» её на более материальные выгоды»[715]. Среди тех, кто в данных нам интервью свидетельствовал о подобных переменах, происходивших в конце 1960-х и в 1970-х гг., был Владимир Тевосян, сын члена Центрального Комитета, умершего в годы правления Хрущёва. Он рассказывал, что «…при Сталине, невзирая на все недостатки существовавшей тогда системы, члены Центрального Комитета являлись людьми с убеждениями, преданными идее, талантливыми и умевшими работать. Но, как говорил его отцу Молотов, существовал очень тонкий слой людей, расположившихся в партийной иерархии на две-три ступени ниже её верхушки, которые не верили ни во что. Большинство из них впоследствии привёл в Центральный Комитет Хрущёв. Люди же, окружавшие Брежнева, оказались ещё большими материалистами, чем сильно отличались, например, от отца Тевосяна, который, несмотря на своё высокое положение, не приобрёл ничего для себя лично». Тевосяны дружили с Розалией Землячкой, членом ЦК партии с 1939 г., до её смерти в 1947 г. Она принадлежала к тому же племени альтруистов, отдавших партии всё, что имели, даже хорошую квартиру. Напротив, новые люди были в основном сосредоточены на извлечении личной выгоды.

То же самое касалось и семейных отношений. Например, маршал Василевский, возглавлявший Генеральный штаб после войны, жил в одном доме на одной лестничной площадке с семьёй Тевосяна. Василевские, очень скромные в быту люди, «имели мало общих интересов с остальными членами номенклатуры и предпочитали дружить с обычными людьми. Сестра Тевосяна Роза училась в Архитектурном институте с сыном Василевского и вышла за него замуж, но родители молодых людей в этом не участвовали. Напротив, никто из обоих семейств не старался ограничить общение детей «неким своим кругом» или подобрать им «хорошую партию». Роза и Игорь Василевские не получали никакой карьерной поддержки от родителей. Сам Владимир Тевосян продолжал работать всё в том же министерстве и жил в правительственном доме в центре Москвы, но в самой маленькой из имевшихся в этом здании квартир. До войны это был доходный дом, принадлежавший графам Шереметьевым, и в нём жили Хрущёв, Маленков, Булганин, Берия, Косыгин и многие другие. Но самые большие квартиры в доме были поделены на несколько малых. Другое подобное здание для высокопоставленных членов Центрального Комитета находилось на улице Алексея Толстого, там проживали Михаил Соломенцев, Дмитрий Устинов, Александр Шелепин и другие крупные функционеры[716].

Для детей, родители которых жили в этих домах, поблизости имелись специальные учебные заведения вроде школы № 12 около знаменитого Дома на набережной на улице Серафимовича, где с начала 1930 г. жили семьи высшего руководства страны[717]. Контингент этих школ составляли дети высокопоставленных работников правительства или членов Союза писателей, также живших неподалёку. В Москве имелись и другие школы подобного рода, например, школы № 19 и 110 в центре или школа рядом с новым зданием Московского художественного театра, в которую ходили дети секретаря Московского горкома партии Виктора Гришина и внук Хрущёва. У некоторых из детей руководящих работников, как, например, у сына Маленкова, ставшего антикоммунистом и верующим человеком, не было ничего общего с другими выходцами из семей номенклатуры. Иные же, подобно сыну бывшего заместителя министра, отвечавшего за танковую промышленность, женились на дочерях политических руководителей Вооружённых сил и наслаждались коллекционированием японских чайных сервизов, которых у них было множество. Их квартиры, как рассказывал Тевосян, «ломились от предметов старины». Ещё одним примером «коррумпированного элемента» слыл живший рядом с Тевосяном бывший посол и член Центрального Комитета, которому на дом доставляли дорогие подарки от его заграничных и местных коллег. Во времена правления Брежнева такие подношения, по словам Тевосяна, стали настолько общепринятой практикой, что жёны руководителей заранее, ещё до отъезда мужей из Москвы, составляли списки того, что им следовало привезти из очередной командировки в провинцию[718].

Вместе с тем члены Центрального Комитета и правящей элиты оставались довольно разобщённой группой. Например, сын Микояна Степан учился в одной школе с сыном Жданова Юрием, но их семьи никогда не ходили друг к другу в гости. Микояны иногда играли в теннис с семьёй Андрея Андреева, они заезжали на дачу к Кагановичам, но лишь на несколько минут, причём детям приказывали оставаться в машине[719]. Сам Брежнев вёл довольно уединённый образ жизни и редко приглашал гостей к себе на дачу. Когда ему требовалось проконсультироваться, то это происходило обычно за обедом, где присутствовали Андропов, Громыко, Устинов и его верный «Санчо-Панса» Черненко, причём члены семьи на таких обедах не присутствовали. На них никогда не бывали ни Косыгин, ни значительно более молодой Михаил Горбачёв[720]. Представители руководства совсем перестали ходить друг к другу в гости к концу правления Брежнева, когда вопрос о том, «кто с кем пьёт» приобрёл «политическое значение»[721]. Более того, выработалось твёрдое общее правило избегать подобных визитов, чтобы не порождать домыслов о тайных заговорах, хотя их дачи находились по соседству, а квартиры располагались в одном доме[722]. Например, Горбачёв, став в 1979 г. членом Политбюро, пригласил Андропова с женой к себе на обед, желая укрепить дружеские отношения, сложившиеся между ними в Ставрополе, но Андропов твёрдо отклонил приглашение, подчеркнув, что «завтра же пойдут сплетни и вопросы, кто, где, зачем встречался, что они обсуждали…»[723]

Горбачев учился с Председателем Верховного Совета Анатолием Лукьяновым в МГУ и заседал вместе с ним в университетском комитете комсомола, но они никогда не дружили семьями[724]. Фактически, у Горбачёва было мало друзей, по крайней мере в бытность генеральным секретарём, и, по словам начальника его охраны, он «избегал всяких компаний с кем-либо». Например, члены Политбюро и Секретариата имели обыкновение собираться на празднование Нового года, но эти встречи носили «…строгий, формальный характер, скорее напоминая заседания Политбюро, но только с жёнами и бокалами шампанского», и многие предпочитали от них уклониться[725]. Сам Горбачёв не более двух раз побывал в гостях у премьер-министра Рыжкова[726]. По другим отзывам, у президента «не было друзей, и ему было не знакомо чувство товарищества»[727]. Горбачёвы никого не допускали в свой семейный круг и не имели друзей среди руководителей партии и государства, не говоря уже о рядовых людях[728]. Жена Горбачёва производила на людей особенно неприятное впечатление своими многочисленными нарядами и манерой говорить «…поучающее-покровительственно, медленно, со значением выговаривая каждое слово и делая длительные паузы между фразами», как будто разговаривает через переводчика[729].

Однажды бывшего премьер-министра Николая Рыжкова спросили, существовал ли некий «мужской клуб» внутри Советского руководства, и он ответил, что ничего подобного не было, отношения были чисто служебными, не было никаких коллективных походов в баню или выпивок, не было привычки ходить друг к другу в гости. Как предполагал Рыжков, такая практика сложилась давно, ещё до прихода Горбачёва к власти, чтобы избежать возникновения блоков или неформальных союзов внутри руководства[730]. Когда его избрали в 1985 г. в Секретариат ЦК, Рыжков спросил, планируется ли какое-либо общественное мероприятие по поводу Нового года, и ему было сказано, что об этом следует забыть[731]. Периодически супругу Рыжкова вместе с жёнами других членов Политбюро приглашала Раиса Горбачёва, устраивая попутно специальные лекции об иконописи Андрея Рублёва или о советско-китайских отношениях. Такие встречи проходили примерно раз в два месяца, причём на них присутствовали почти все жёны руководителей страны, но далеко не все они чувствовали себя раскованно, поскольку г-жа Горбачёва вела себя как школьная учительница и преподносила прописные истины как открытия. Пили чай, иногда сухое вино, но эти невинные посиделки были для многих хуже самой тяжёлой работы из-за напряжённой атмосферы, в которой они проходили[732].

На уровне Центрального Комитета существовали определённые противоречия между министрами и секретарями ЦК, а точнее между правительственными чиновниками, примыкавшими к Председателю Совета министров Косыгину, и партийными функционерами, поддерживавшими более тесные отношения с генеральным секретарём. Главный плановик страны в брежневские годы, Николай Байбаков, в своих взглядах имел много общего с Косыгиным, он даже проживал с ним в одном доме на Ленинских горах. Между тем Косыгин жил довольно уединённо и никогда не приглашал Байбакова к себе домой, очевидно, считая того приверженцем Брежнева, хотя на самом деле оба придерживались одинаковых взглядов в области государственной политики. Но и сам Байбаков никогда не появлялся в здании ЦК партии без советского премьера, и Брежнев считать его «косыгинцем». Отношения между этими двумя лидерами складывались непросто. Волевой и амбициозный Брежнев сознавал недостаток знаний в области экономики, и его часто беспокоил тот авторитет, которым пользовался в этой области Косыгин. Брежнев вёл себя с ближайшими доверенными союзниками достаточно фамильярно и наслаждался их лестью, а те, в свою очередь, старались обрывать в присутствии Косыгина любые дискуссии по вопросам, в которых генеральный секретарь не был силён. «После подобных обсуждений Косыгина буквально трясло от возмущения», — вспоминал Байбаков[733].

Не лучшие отношения установились между Брежневым и Подгорным, бывшим официальным главой государства, стоило тому стать объектом усиленной лести, начавшей раздражать партийного лидера. «Нам не нужны два генеральных секретаря», — науськивали Брежнева его приближённые, и вскоре, в 1977 г., Подгорного сняли с должности[734]. Николай Рыжков на собственном опыте испытал нечто подобное. Когда его перевели из Секретариата ЦК на должность премьер-министра, он сразу стал «не нашим» для своих бывших коллег из аппарата ЦК[735].

Несмотря на все эти противоречия, внутри партии и среди беспартийных широко распространилось мнение о том, что многие руководители «уже давно живут при коммунизме»[736], и именно об этом докладывала в декабре 1990 г. Центральному Комитету специальная комиссия по привилегиям. Фактически, пояснял глава комиссии, директор одного из предприятий Юрий Песков, только малая часть членов партии, за исключением руководства, имела возможность пользоваться такими благами, как персональные автомобили, специальные оздоровительные и медицинские учреждения. В ходе перестройки произошло значительное урезание всех привилегий подобного рода. По решению ЦК в 1989 г. было прекращено строительство жилья повышенной комфортности для руководителей высокого ранга, сопоставимые изменения произошли в их обеспечении дачами и загородными домами. Последними владели только пять партийных организаций, включая Московскую и Ленинградскую, но их руководящим работникам запрещалось приобретать загородную недвижимость в частную собственность. Четвёртое Главное управление Министерства здравоохранения, осуществлявшее медицинское обслуживание высшего руководства и других сановников, было ликвидировано. Многие из 23 партийных санаториев перешли к другим ведомствам, а оставшиеся стали доступными для более широких слоёв населения, включая жертв Чернобыльской аварии.

Произошли также изменения в транспортном обслуживании начальства. Члены Политбюро пересели с представительских «чаек» и ЗИЛов, которыми они недавно пользовались, на «волги», а остальные чиновники лишились персональных автомобилей и имели право пользоваться только свободными дежурными машинами. Белорусская компартия раньше имела в штате своего аппарата портного и сапожника, но теперь эти специалисты были переведены на другие предприятия. За членами Центрального Комитета и другими руководителями сохранилось право заказывать литературу через партийный аппарат, но все подобные операции осуществлялись теперь только на коммерческой основе без всяких субсидий. То же самое касалось питания в столовых, имевшихся в партийных учреждениях, и продовольственных заказов, которые они получали через обычные каналы снабжения. Продуктовые заказы к юбилеям и по другим торжественным поводам стали такими же, как во всех других учреждениях, а выбор продуктов — намного беднее. Зарплата партийных функционеров, напротив, была несколько повышена, чтобы привести её в соответствие с размерами заработков в других местах. Партия, считал Песков, обязана предложить поправки к Конституции, запрещающие любые формы незаконных привилегий, и распространить политику открытости на общество в целом. Всё, что осталось от бывших привилегий, по мысли Пескова, являлось нормальным образом жизни партийных работников, который они наряду со своими коллегами в других учреждениях полностью заслуживали[737].

Члены партийной элиты позднего советского периода очень хорошо сознавали всю ограниченность привилегий, на которые они могли претендовать. Поначалу размеры их заработной платы были зачастую ниже тех, что получали на сопоставимых должностях в других организациях, не было больше никаких конвертов с дополнительными выплатами, существовавших при Сталине. Но им было значительно проще получать квартиры, и некоторые шли на партийную работу именно по этой причине. Они составляли меньшинство среди клиентов Четвёртого управления Минздрава, присматривавшего также за здоровьем правительственных чиновников, академиков и актёров. Хотя буфеты в партийных учреждениях оставались выше среднего уровня по снабжению продуктами, но цены в них стали такими же, как везде. Для некоторых представителей верхних уровней партийных руководителей главной привилегией оставалась относительная свобода действий[738]. Членство в Центральном Комитете само по себе не давало особых преимуществ. Привилегии были придатком к занимаемой должности, и подъём по служебной лестнице увеличивал их, включая получение права на приобретение собственного автомобиля и строительство дачи. Когда Виталий Воротников был секретарём крайкома в Краснодаре, его семья из пяти человек, включая неработавшую жену, «конечно, не голодала, но тратила деньги довольно осторожно». Единственная доступная для него привилегия заключалась в возможности приобретения со скидкой путёвок на отдых[739]. Членство в Центральном Комитете «не давало практически ничего», вспоминал Виктор Мишин. Возможности в смысле питания и медицинского обслуживания, которыми он пользовался, были ему предоставлены как члену Секретариата ЦК ВЛКСМ, но если бы он был просто директором школы, избранным в ЦК, то не получил бы вообще ничего[740].

Общественное мнение в отношении привилегий, которыми пользовались партийные и иные руководящие работники, на самом деле оказалось довольно разнообразным. В первом опросе, результаты которого опубликовали в 1988 г., наблюдалась довольно значительная поддержка права пользоваться персональными автомобилями с водителями (42% опрошенных) и специальными билетами на самолёты и поезда, но более двух третей опрошенных не видели никаких оснований для выделения руководителям «роскошных квартир в особых кварталах», а подавляющее большинство (84%) считало неправильным существование особых закрытых буфетов и магазинов для элиты. Были также расхождения относительно того, каким группам руководителей могут на законных основаниях предоставляться особые права. Общее согласие, в частности, наблюдалось по поводу того, что привилегии руководителей национального масштаба можно считать заслуженными, а для профсоюзных и комсомольских лидеров, напротив, они таковыми не являются. Значительный разброс мнений существовал в отношении законности привилегий для партийных руководителей среднего звена[741]. Более масштабный общесоюзный опрос, проведённый в 1990 г., выявил менее терпимое отношение к привилегиям. При этом 68% опрошенных придерживались того мнения, что «не должно быть никаких привилегий, кроме пособий нуждающимся», а 49% считали, что самая большая несправедливость в существовании привилегий заключается в том, что «рядовые граждане живут все хуже и хуже, а власти имеют возможность защищать себя от подобных трудностей»[742].

Так или иначе, но подобное отношение людей к привилегиям власти повлекло за собой ряд поражений партийных функционеров вначале на общесоюзных выборах в 1989 г., а, на следующий год и на республиканском уровне, поставивших под вопрос будущее самой партии и материальное положение её руководителей. По иронии судьбы эти поражения подтолкнули партийных функционеров к поиску лучших способов защиты своего материального положения. По крайней мере до самых последних лет существования СССР действовали многочисленные предохранительные механизмы, препятствовавшие формированию эксплуататорских, политически доминирующих групп, и ведущие руководители, покидая свои посты, внезапно обнаруживали, что не владеют самым минимальным имуществом. «Это не ваши подушки, товарищ, они принадлежат партии», — было заявлено Дмитрию Полянскому, когда он съезжал из своей резиденции после ухода в отставку с поста первого заместителя Председателя Совета Министров в начале 1970-х гг.[743] У Виктора Гришина, много лет занимавшего пост первого секретаря Московского горкома партии, потребовали удостоверение личности, когда в 1992 г. он пришёл переоформить свою пенсионную книжку. От неожиданности у него случился инфаркт, и он умер, не приходя в сознание[744]. Элите, уверенной в постоянстве собственного доминирования, нет нужды прибегать к иным способам придания постоянства своему положению, и она может даже позволить себе относительный аскетизм. Но элита, чьи позиции оказались в опасности, имеет все основания к тому, чтобы выступить за неприкосновенность частной собственности и, как мы увидим в следующей главе, использовать эту собственность для переноса своего доминирования в посткоммунистическое будущее.