Советская элита от Ленина до Горбачева. Центральный Комитет и его члены, 1917-1991 гг.

Элита в истории

В своей знаменитой повести «Скотный двор» Джордж Оруэлл высказал немало гипотез о природе русской революции и её последствий. Его книга повествует о формировании элиты, о том, как элита, состоящая из «умных свиней», возглавивших революцию на скотном дворе, свергла власть хозяина, м-ра Джонса, и его работников, но преобразилась со временем в некое подобие того самого Джонса, которого сама когда-то прогнала[746]. Безусловно, Оруэлл смотрел на СССР из 1945 г., когда советский эксперимент не достиг ещё и середины, но привилегии, завоёванные в нём элитой, особенно во времена Брежнева, полностью соответствуют его предвидению. Как уже отмечалось в главе 7, с самого начала слабостью режима была жажда власти и материальных благ, которой отличалась некоторая часть бывших революционеров. В последующие годы эта слабость стала проявляться ещё отчётливее. Но подобное объяснение причин перерождения советской элиты представляется недостаточным.

Более общее объяснение этого процесса развития советской элиты заключается в её эволюции и смене поколений. Подобное объяснение опирается не столько на индивидуальную психологию людей, сколько на изменения самого общества и его потребностей. Состав элиты и её поведение менялись с переменой ситуации в стране. Поэтому в разное время требовалась разная элита. Одна из возможных причин подобных изменений заставляет обратиться к Дарвину. На ранней стадии, после захвата власти в октябре 1917 г., и особенно в годы гражданской войны процесс естественного отбора был нацелен на выявление тех членов элиты, чьи способности и личные качества больше приспособлены к административной деятельности, нежели к подпольной работе[747]. С этой точкой зрения во многом совпадают выводы Троцкого, особенно высказанные им в книге «Преданная революция», хотя описываемый в ней процесс скорее следует называть деградацией, нежели эволюцией элиты. Результатом того, что коммунизм не сумел вырваться за границы Советского Союза, стало оттеснение от власти старой гвардии революционеров бюрократией крестьянского происхождения, ведущим представителем которой был Сталин[748].

Политологи и социологи, обдумывавшие коммунистический эксперимент в 1950-х гг. десятилетие спустя после Оруэлла и двумя десятилетиями позднее Троцкого, значительно большее значение придавали экономическим преобразованиям. Представителям социологических школ модернизации и развития было ясно, что для организации массового движения и строительства предприятий требуются люди разного типа. «Для того чтобы процесс модернизации приводил к успешным результатам, — полагали они, — интеллектуалы, столь блистательно рассуждавшие о её необходимости и создавшие партию, приводящую этот процесс в движение, обязательно должны быть погребены могильщиками из числа управленцев, которых они сами и породили»[749]. Подобная интерпретация существенно отличается от той, что мы наблюдали до неё, поскольку она охватывает более продолжительный период времени и объясняет радикальность изменений. Изменения в элите, согласно этим представлениям, происходят не в связи с индивидуальной коррупцией или жаждой власти отдельных её членов или с отдельными случаями выживания наиболее приспособленных к новым условиям среди старых большевиков, а в результате полной смены поколений внутри руководства. Как показано в исследовании Милована Джиласа, индустриализация в сочетании с административными потребностями Сталина стали главными факторами в рекрутировании «нового класса»[750].

Все приведённые выше теории вносят свой вклад в объяснение [процессов, происходивших в элитах], но содержат взаимно несовместимые элементы. Какое событие, например, больше повлияло на трансформацию советской элиты — гражданская война или первые пятилетки? Если во время гражданской войны на первый план выдвинулись реально мыслящие администраторы, то как они могли позволить, чтобы их сумели перехитрить, а потом и уничтожить во время Большого террора 1937–1938 гг.? В то же время, почему долго находившиеся у власти «могильщики» старого поколения, принадлежавшие к поколению Брежнева, оказались столь плохими администраторами, не сумевшими поддерживать жизнеспособность советской экономики в 1980-х гг.? Кроме того, оба приведённых объяснения процесса эволюции советской элиты, которые в широком смысле можно описать термином «функциональное развитие», не учитывают ряда других важных факторов, действовавших помимо того уровня политической элиты, который был представлен в Центральном Комитете. Один из них — сама идеология ленинизма, которая настаивала на необходимости наличия авангардной партии, состоящей из профессиональных революционеров, то есть людей, по определению оторванных от народных масс, не в последнюю очередь благодаря высокому уровню политического сознания. Ещё одним фактором являлась политическая роль личностей, подобных Ленину, Сталину, Хрущёву, Брежневу или Горбачёву, стремившихся к достижению собственных целей и способных в большей или меньшей степени влиять на состав элиты, контролируя процесс отбора её членов. Имела значение также изменчивая природа того общества, из которого черпалось пополнение элиты. Наконец, действовали чисто биологические факторы — болезни и смерть представителей элиты.

Возможно ли примирить эти разнообразные факторы, если рассмотреть карьеры примерно 2000 человек, составлявших элиту уровня Центрального Комитета партии за все годы существования Советской власти? В табл. 8.1 и 8.2 приведены данные о смене поколений элиты за весь этот период и о меняющихся темпах её обновления. Как следует из этих данных, в течение XX в. Россия испытала три радикальные смены элит. Революция 1917 г. решительно смела элиту царской России, на смену которой пришли революционеры-большевики. Как было показано в главе 1, эта новая элита включала в себя как представителей интеллигенции, так и простонародный элемент. Среди отдельных представителей новой элиты, о которых рассказывалось в первых главах книги, эти две группы составляли люди типа Крестинского и Андреева. Однако, вероятно, не менее важными были следующие исторические особенности новой элиты. Прежде всего, хотя новая элита по своему составу, в отличие от старой царской, преимущественно дворянской по своему происхождению, определённо была более репрезентативной по отношению к населению России, она оставалась очень закрытой. В течение первых двух десятилетий после революции в основном только представители очень тонкого слоя предреволюционной большевистской фракции социал-демократов (и интеллектуалы, и плебеи, лидеры и рядовые члены партии) могли претендовать на места в составе её Центрального Комитета. Редкие исключения составляли представители других малых радикальных групп революционеров вроде Троцкого или Любченко. Кроме того, все эти люди были очень молоды. Они принадлежали к выделенному нами первому поколению элиты, рождённому позднее 1880 г. и ставшему взрослым до начала Первой мировой войны.

Проблема заключалась не в том, что членов новой революционной элиты пытались оттеснить в сторону (по крайней мере в первые два десятилетия этого не было). Напротив, они слишком долго задержались у власти, в то время как происходили серьёзные изменения системы выше и ниже уровня Центрального Комитета. Плохое состояние здоровья вынудило Ленина оставить в 1922 г. своё доминирующее положение в партии, и после короткой борьбы в верхнем эшелоне власти его сменил Сталин. Между тем советское общество испытало на себе целый ряд различных экспериментов, начиная с жёсткой политики в годы гражданской войны, которую сменили некоторые послабления во времена нэпа, а затем и более радикальная смена курса в конце 1920-х – начале 1930-х гг. Доля городского население за это время выросла с 18% в 1925 г. до 33% в 1939 г. и до 48% в 1961 г. Характеристики рядовых членов партии и партийных функционеров нижнего звена также претерпели драматические изменения. Численность партии увеличилась, причём самое большое расширение её рядов произошло в результате ленинского призыва 1924 г., инспирированного смертью вождя партии в самом начале того года, когда была предпринята решительная попытка увеличить количество рядовых членов партии посредством рекрутирования в неё людей, способных подтвердить своё пролетарское происхождение.

Политическая элита, сконцентрированная в Центральном Комитете, менялась не столь интенсивно. Только незначительное меньшинство оппозиционеров или особо упрямых товарищей вроде Крестинского было выведено из его состава в течение 1920-х и в начале 1930-х гг. В ранней сталинской элите, включавшей членов ЦК, избранных в период с 1923 по 1934 г., было немало долгожителей из числа представителей революционной элиты 1917–1922 гг. Андреева можно считать лишь одним из них. Даже вновь избранные после 1932 г. члены ЦК, такие как Варейкис или Любченко, имели дореволюционный стаж пребывания в партии и относились к первому поколению. Ещё в 1930-е гг. так называемая старая гвардия состояла из людей, только недавно вступивших в свой средний возраст. Например, в 1937 г. Бухарину исполнилось 49 лет, Варейкису 43 и Любченко 40. Эта группа оказалась удивительно спаянной, и лидеру партии было сложно ею манипулировать. А для аутсайдеров, то есть людей более молодых или того же возраста, но не принадлежавших к категории старых большевиков, было трудно стать её частью. Первые 20 лет после революции стали эрой господства элиты, состоявшей в основном из членов небольшой дореволюционной ленинской фракции в Российской социал-демократической рабочей партии. Эта правящая когорта не подлежала обновлению, требовавшемуся для обеспечения гарантий власти Сталина или для того, чтобы ввести в состав ЦК представителей элиты, воспитанной уже при Советской власти. Её можно было заменить только путём одновременного уничтожения очень значительной её части. Именно эту цель преследовал Большой террор. Без использования столь экстраординарного механизма обновления кадров первое революционное поколение элиты, состоявшее из людей, родившихся в 1880–1890-х гг., а также тридцатилетние представители национальных элит могли до пенсии оставаться у власти в стране. Горбачёв, как мы уже видели, в конце 1980-х гг. решил аналогичную проблему более мирным путём, но он тогда имел дело с коллегами пенсионного возраста и действовал в совершенно иной политической обстановке.

Большой террор, таким образом, стал вторым революционным обновлением российской элиты. Но вместо того чтобы разрешить проблему [рационального сочетания в составе ЦК представителей разных поколений], Большой террор, как и революция 1917 года, просто переформатировал её. В результате к власти пришла новая когорта людей, близких по датам рождения. Члены этого, по нашей классификации, второго поколения элиты родились в первые два десятилетия нового века и выдвинулись на ответственные посты в конце 1930-х и в 1940-х гг., образовав позднюю сталинскую элиту. Брежнев, родившийся в 1906 г., был избран в ЦК только в 1952 г., но другие представители его поколения, такие как, например, Косыгин и Суслов, стали членами ЦК ещё до войны. Среди тех фигур, которым мы уделили особое внимание в предыдущих главах книги, Патоличев вошёл в состав ЦК в 1939 г. в возрасте 31 года, Байбаков достиг высоких постов и стал членом ЦК в 1952 г., когда ему тоже был 31 год. Поскольку к тому времени уже была отлажена система подготовки кадров, многие члены новой элиты сильно отличались от своих предшественников. Они имели определённое образование и обладали опытом управленческой работы, и, как показано в главе 7, состав новой элиты значительно репрезентативнее по отношению к обществу в целом и к рядовым членам партии по сравнению со старой. Поздняя сталинская элита была многочисленнее и, по крайней мере поначалу, более открытой для присоединения к ней новых членов по сравнению с революционной и ранней сталинской элитами.

Во втором поколении элиты, вышедшем на первый план после 1937 г., наблюдалась более чёткая специализация с разделением на министров, партийных секретарей и генералитет, но в конечном итоге она стала столь же сплочённой, как и старые большевики. Постепенно во втором поколении развивалось групповое самосознание, а его представители стали увереннее в себе под влиянием успехов индустриализации и победы в войне. Этому поколению предстояло продержаться у власти намного дольше, чем первому, его представители вместе старели и не переживали массовых увольнений по меньшей мере в течение 50 лет. Хрущёвская и Брежневская элиты происходили из одной и той же среды. В годы после Большого террора и вплоть до 1980-х гг. происходили изменения в высшем руководстве партии и в проводимой им политике, но элита в целом сохранялась в неприкосновенности. Во времена Хрущёва наблюдались относительно высокие темпы обновления состава элиты (на 50% в 1961 г.) с одновременным устойчивым ростом численности Центрального Комитета (с 236 человек в 1952 г. до 330 в 1961 г.), но первые секретари [республиканских и региональных] партийных комитетов подбирались из людей примерно той же возрастной группы. Хотя Хрущёв и пытался заставить систему работать эффективнее, но человеческий материал, с которым он был вынужден иметь дело, представлял собой людей из второго поколения элиты, которые пока ещё не достигли среднего возраста. «Дети XX съезда» тогда были ещё слишком молоды. Те, кто вошёл в элиту при Хрущёве, в том числе Журин (1908 года рождения, которому в 1956 г. исполнилось 48 лет), а также Нуриев и Новиков (1915 и 1907 годов рождения, им в 1961 г. было 46 лет и 54 года, соответственно), были почти сверстниками последних сталинских выдвиженцев, и они имели аналогичное происхождение, жизненный опыт и взгляды. То же самое можно сказать и о ранних годах правления Брежнева. Если тогда и происходило некоторое обновление элиты, то новые посты чаще всего доставались людям из второго поколения, таким как Всеволжский (1917 года рождения, в 1966 г. ему было уже 49 лет) или Горчаков (тоже 1917 года рождения, ему в 1971 г. исполнилось 54 года), хотя они приобрели элитный статус несколько позднее представителей класса 38-го года — либо в конце 1930-х гг., либо даже после 1945 г. Как это уже было при Хрущёве, вливание свежей крови в элиту происходило не путём замены старых её членов новыми, а посредством расширения перечня должностей, дававших право на членство в ЦК. Отставки были крайне редкими. Егорычева в 1971 г. вывели из состава ЦК из-за возникших у него разногласий с Брежневым, и его случай являлся тем исключением, которое подтверждало общее правило. Но даже ему был предоставлен утешительный пост посла, правда, не того ранга, который давал право оставаться членом ЦК. Ещё некоторых, как например Журина, подвело действительно плохое состояние здоровья.

Второе поколение элиты являло собой лучшие и худшие стороны политики стабильности кадров, которую Брежнев сделал своим главным лозунгом. Именно при нём обновление состава Центрального Комитета упало до самого низкого уровня — до 20% в 1976 г.[751] Безусловно, низкие темпы обновления состава ЦК на съездах партии были не причиной, но симптомом застоя. Люди по многу лет занимали высокие должности в партии или правительстве, которые автоматически обеспечивали им членство в ЦК. Среди тех, о ком рассказывалось выше, Нуриев и Новиков являлись заместителями Председателя Совета Министров СССР 12 и 15 лет соответственно, Первышин провёл 17 лет на одной и той же должности министра, Байбаков возглавлял Госплан 20 лет, а Патоличев пробыл на одной министерской должности 27 лет. Журин был секретарём нескольких обкомов партии 15 лет, Добрик — 18, а Всеволжский занимал место первого секретаря одного и того же обкома целых 19 лет. В Вооружённых силах положение было почти таким же, например, генерал Горчаков 14 лет занимал одну и ту же должность в командовании Ракетных войск стратегического назначения.

Не приходится удивляться тому, что Брежнев мало задумывался об обновлении элиты, которое в середине 1960-х гг. не являлось, прежде всего, функционально необходимым. Опыт свержения Хрущёва доказал, насколько ценным является культивирование элиты посредством расширения её рядов и сохранения постоянства кадрового состава. Именно тогда впервые оказалось возможным, чтобы лидер партии и большая часть членов Центрального Комитета принадлежали к одному и тому же второму поколению элиты[752].

При Брежневе на ответственные посты выдвинулись некоторые представители третьего поколения элиты. Например, Михаил Горбачёв и Борис Ельцин (оба 1931 года рождения) стали первыми секретарями региональных партийных комитетов в 1970 и 1976 г. соответственно, а членами ЦК — в 1971 и 1981 г. Некоторые из тех, о ком шла речь в предыдущих главах, выдвинулись примерно в те же годы: Добрик (1927 года рождения) и Первышин (1932 года рождения) вошли в состав ЦК в 1966 и 1976 г. соответственно. Но высшие руководящие должности, причём не только в Политбюро, по-прежнему занимали представители предыдущих поколений. Этот кадровый застой внёс критически важный вклад в экономическую и технологическую стагнацию СССР.

На долю Горбачёва (и в какой-то мере его предшественника Андропова в 1982 г.) выпала необходимость борьбы с геронтократией и попытка совершить третью кадровую революцию в России. Уже в 1986 г. обновление состава ЦК оказалось достаточно высоким, на уровне 45%, но не столь решительным, как в 1952 и 1961 г. или (в среднегодовом исчислении) — в 1934 г. Самое значительное (88%) за всю историю партии обновление состава её Центрального Комитета произошло на съезде в 1990 г. Оно совпало по времени с первым сокращением численности ЦК с 477 до 412 человек, правда, все они теперь были полномочными членами ЦК. Некоторые члены ЦК, включая Косыгина, Суслова и Брежнева, к тому времени уже скончались, а многие, в том числе Патоличев, Байбаков, Новиков, Всеволжский, Нуриев и Горчаков, примерно в то же время ушли на пенсию с постов, дававших право на членство. В результате Горчаков, Новиков, Патоличев, Нуриев и Всеволжский не были переизбраны в состав ЦК в 1986 г., а Байбаков и Добрик, кроме того, подпали под массовый вывод из ЦК так называемых мёртвых душ, состоявшийся в апреле 1989 г. Но все эти меры, предпринятые в 1980-е гг., оказались запоздалыми. Если Сталин мог призвать новое, совсем иное поколение элиты, то у Горбачёва такой возможности не было. Действительно, представители четвёртого поколения элиты почти не фигурируют в настоящей книге. Виктор Мишин (1943 года рождения) вошёл в состав ЦК в 1986 г., иные же, например Геннадий Зюганов (1944 года рождения), бывший заместителем заведующего Идеологическим отделом ЦК, так и не успел пробиться в члены ЦК до краха коммунистической власти. Остаётся открытым вопрос, могло ли более быстрое выдвижение на первые роли представителей четвёртого или хотя бы третьего поколения элиты придать системе большую адаптивность и позволить ей выжить?

Процедура «выборов» состава Центрального Комитета уже рассматривалась в предыдущих главах книги. Практически во всех случаях, кроме съезда 1990 г., она основывалась на представлении руководством партии делегатам съезда заранее составленного, единственного списка кандидатов. Составление окончательного варианта этого списка порой, очевидно, включало консультации с региональными лидерами. Но на протяжении почти всего времени существования Советской власти большая часть избирательного списка формировалась исходя из утверждённого руководством перечня должностей, которые должны быть представлены в ЦК. Фактически, выборы ЦК имели немало общего с номенклатурной системой. Со временем перечень этих должностей корректировался. В революционные и 1920-е гг. небольшая по численности элита ЦК состояла преимущественно из представителей ключевых центральных ведомств, а региональное представительство ограничивалось Москвой и Ленинградом. Это вполне соответствовало изоляции правящего режима во времена проведения новой экономической политики, когда его внимание было в основном сосредоточено на небольшом числе городов с их пролетарским населением, окружённых безбрежным морем крестьянских хозяйств, остававшихся вне поля его зрения. В те времена более значительным, чем в последующие годы, весом обладали руководители профсоюзов. Напротив, руководство Красной армии не входило тогда в элиту. Вооружённые силы, небольшие по численности и своему политическому значению, в значительной своей части находились под командованием бывших офицеров царской армии.

По иронии судьбы именно в 1930-е гг., примерно одновременно с развязыванием Большого террора, приведшего к тяжёлым потерям личного состава элиты, когда её члены были наименее защищены, окончательно утвердилась должностная система его формирования. Это стало следствием обретения зрелости советской административной системой (особенно этому способствовали создание отраслевых министерств, а также введение административно-территориального деления союзных республик на области и районы). Командование Красной армией к середине 1930-х гг. также перешло в руки новых людей, составивших заметную часть Центрального Комитета. С точки зрения системы формирования состава ЦК не имело особого значения то, что первая группа людей, занимавших должности уровня ЦК, была безжалостно истреблена в ходе Большого террора. Система должностных вакансий в ЦК сохранилась и в основном оставалась в неприкосновенности ещё почти 50 лет. При Хрущёве и Брежневе, а также вплоть до 1986 г. расширение состава ЦК происходило сбалансированно, с сохранением пропорций в представительстве различных секторов и уровней власти. Основное отличие заключалось в том, что право на гарантированное членство в ЦК стали приобретать руководители менее важных министерств и регионов, включая многие области неславянских республик. Появление в ЦК растущего числа представителей дипломатического корпуса отражало утверждение СССР в роли сверхдержавы. Включение в состав ЦК декоративных представителей партийных масс, начавшееся с 1956 г., служило средством, с помощью которого режим обозначал свои социальные приоритеты, но их число никогда не превышало 10% от общей численности ЦК.

Состав Центрального Комитета, избранного в 1990 г., отражал первые, по крайней мере с начала 1920-х гг., структурные изменения в системе формирования выборных органов партии. Действительно, эти перемены были симптоматичными в плане происходивших в то время изменений в отношениях между партией и государством. Точно так же, как социально-экономическая революция конца 1920-х – начала 1930-х гг. потребовала создания соответствующей системы всеобъемлющего партийного контроля над государством и обществом, перестройка представляла собой восстановление государственного управления советской политикой, вместе с которым происходила деэлитизация Центрального Комитета КПСС. Составной частью горбачёвского проекта перестройки управления государством стало ограничение полномочий партии более узкой сферой деятельности и освобождение значительных областей экономической и общественной жизни от её политического руководства. Как только партия перестала быть доминирующей силой в политической системе, а сама политическая система перестала доминировать в значительно дифференцированном обществе, партийная элита внутри Центрального Комитета уже не могла использовать своё положение в качестве средства контроля над всей советской системой.

Центральный Комитет был одним из очень немногих институтов, не менявших своего наименования или официальных функций на протяжении всей коммунистической эры. Номинально он управлял всеми делами партии в промежутках между съездами, но реальность весьма сильно отличалась от того, что было записано в Уставе партии. ЦК никогда не играл роли партийного парламента, хотя порой и стремился к её исполнению. В течение всего времени существования Советской власти в нём доминировало высшее руководство, которое в ранние годы было принято обозначать термином «узкий состав ЦК», а начиная с 1919 и до 1991 г. его роль исполняли Политбюро и Секретариат ЦК. Коллективное руководство, о котором твердила партийная пропаганда, всегда было фикцией, а административные функции, которые от имени ЦК исполнял его аппарат, имели мало общего с деятельностью Центрального Комитета как коллектива представителей элиты.

В советские времена Центральный Комитет собирался довольно редко, хотя в периодичности его заседаний наблюдались существенные вариации (рис. 8.1). Относительно редко заседания Центрального Комитета происходили во время гражданской войны, но с 1917 по 1927 г. практически ежегодно проводились съезды партии или общепартийные конференции, представлявшие собой альтернативную схему диалога внутри политической элиты. Вместе с тем в середине 1920-х гг. Центральный Комитет заседал намного чаще, чем когда-либо ещё в своей истории, и именно в эти годы наибольшее число постановлений ЦК принималось на его пленарных заседаниях, а не издавалось аппаратом от его имени (рис. 8.2). Заседания Центрального Комитета в 1930-х – 1940-х гг. по мере упрочения Сталиным своей власти собирались все реже. Единственное исключение составил 1937 г., когда состоялись три пленума ЦК, понадобившиеся Сталину для разгрома своих предполагаемых противников. Далее, в течение 1940-х и в начале 1950-х гг. заседания ЦК проводились крайне редко. Число постановлений, принятых от имени Центрального Комитета, было особенно велико в годы войны, поскольку тогда партии требовался его авторитет для подкрепления военных усилий. Но на протяжении всех сталинских лет эти решения готовил аппарат ЦК, и они принимались без проведения его пленарных заседаний. Ещё более грубым нарушением Устава партии являлось отсутствие съездов партии за всё время с 1939 по 1952 г.

^{Рис. 8.1. Ежегодное количество дней пленарных заседаний ЦК за период с 1917 по 1990 г.}

^{Рис. 8.2. Количество ежегодных постановлении ЦК, принимавшихся в период с 1917 по 1990 г.}

Хрущёв придерживался совсем иной точки зрения на роль партии и на методы её работы. Поэтому, начиная с 1950-х гг., под его руководством резко возросло количество проводимых пленумов ЦК и принимаемых на его пленарных заседаниях решений, которое в некоторые годы даже превосходило число решений, принимаемых партийными функционерами от его имени. Но после 1964 г. Центральный Комитет опять стал собираться нечасто, порой даже реже двух раз в год, положенных по Уставу партии, а в 1974 и 1979 г. была принято единственное постановление. Это резко контрастировало с растущим числом постановлений, принимаемых аппаратом ЦК от его имени. Такое противоречие сохранилось и после 1985 г., когда Горбачёв провозгласил курс на демократизацию партии и общества, но при этом частота проведения пленарных заседаний ЦК всё ещё не дотягивала до уровня, установленного Хрущёвым, и тем более — 1920-х гг. Вместе с тем количество постановлений, принятых на этих пленумах, являлось одним из самых больших в истории партии, а число решений от имени ЦК было также выше, чем когда-либо, за исключением военных лет.

На протяжении всей советской эры, начиная с решения о захвате власти в октябре 1917 г. и до последнего пленума ЦК, состоявшегося в июле 1991 г., Центральный Комитет преимущественно ратифицировал решения и назначения, которые были инициированы или предрешены узким кругом руководителей. Даже в тех случаях, когда в 1957 и 1964 г. пленум непосредственно повлиял на политику высшего руководства страны, он выступал в качестве инструмента в руках фракции, доминировавшей в Политбюро. Но это вовсе не означало, что пленумы ЦК не имели важного значения или что мнением Центрального Комитета можно было пренебречь (или им действительно пренебрегали). В конце концов члены ЦК представляли собой национальную элиту. Они отвечали за проведение в жизнь принимаемых решений через руководимые ими институты и обладали практически такой же неограниченной властью в своих регионах, государственных учреждениях и военных организациях, которой пользовалось в масштабах страны высшее руководство в Москве. Равным образом у них были собственные групповые интересы. Являясь чиновниками высокого ранга, они были заинтересованы в сохранении статус-кво, заключавшегося в автоматической взаимосвязи между занимаемыми ими должностями и членством в ЦК, желали оставаться, как определил их положение Левин, «бюрократами на бессрочном контракте»[753]. Как уже говорилось в предыдущей главе, у них также развилась заинтересованность в сохранении привилегий других видов, а после горького опыта 1937 г. они были вынуждены озаботиться вопросом собственной безопасности. Имелось всего три случая конфронтации высшего руководства с коллективом Центрального Комитета, и, хотя результаты этих столкновений были разными, во всех случаях обнаружилась впечатляющая спаянность элиты. В конце 1930-х гг. Сталин был вынужден ликвидировать большую часть членов Центрального Комитета, чтобы установить свою власть над ним. Вначале антипартийная группа (в 1957 г.), а потом и Хрущёв в начале 1960-х гг. потерпели сокрушительное поражение, когда попытались маргинализировать Центральный Комитет. В период с 1960-х – 1980-х гг. интересы элиты возобладали, и вся система в известной степени была нацелена на их удовлетворение. Это обеспечило членам элиты беспрецедентный уровень личной безопасности и стабильность служебного положения, ставшего практически бессрочным. Четверть века спустя Горбачёв, будучи не в состоянии заставить элиту исполнять намеченную им программу изменений в стране с той скоростью, которая была ему желательна и действительно необходима, приступил к её решительному роспуску. На деле это повлекло за собой крах системы в целом.

Интересы элиты, которые включали стремление к самосохранению, всегда сталкивались с двумя важными факторами Советской истории. Первый из них заключался в быстро меняющейся природе советского общества и его потребностей, на которые руководство страны всегда реагировало с некоторым опозданием. Второй фактор, взаимосвязанный с первым, состоял в приоритетах высшего руководства, которое обладало исключительными властными полномочиями, опираясь на марксистское учение о диктатуре пролетариата и Ленинскую традицию демократического централизма. У Сталина была программа радикальной модернизации страны и гарантированного поддержания личной, ничем не ограниченной деспотической власти. В итоге реализация этой программы привела к физическому истреблению значительной части элиты в 1930-е гг. Как доказывали впоследствии историки, жестокость террора, потребовавшаяся Сталину для достижения своих целей, доказывала, насколько сплочённой и готовой защищаться стала к тому времени партийная элита. Полвека спустя Горбачёв видел свою цель в создании динамичной и модернизированной системы, впитавшей в себя многие ценности западной демократии, которые ранее всегда отвергались. Поначалу он попытался достичь поставленных целей с помощью существовавшей тогда или слегка обновлённой партийной элиты. В конце концов он решил добиваться их, действуя через государственные институты. Между тем ещё опыт Хрущёва доказал, насколько опасно для руководителя бросать вызов элите, и Брежнев хорошо усвоил этот урок.

Историю Советской России с 1917 по 1991 г. нельзя сводить только к истории её элиты. На неё непрерывно влияли преобразования общества и экономики. Международное окружение (с 1950-х гг.) также оказывало растущее влияние на внутренние дела, начиная с проникновения молодёжной культуры и заканчивая гонкой вооружений, которую в итоге советская система не смогла выдержать. Между тем в центре внимания историков и политологов всегда находилась верхушка советского руководства — Ленин, Сталин, Хрущёв, Брежнев, Горбачёв. Но всё-таки история элиты на уровне членов Центрального Комитета содержит элементы изменений и преемственности, без изучения которых российский опыт коммунистического правления во многом оставался бы непонятным.

Элита бессмертна?

Любая революция, по Парето, помимо всего прочего, представляет собой смену элит[754]. Революции, произошедшие во многих странах Восточной Европы в конце 1980-х гг., весьма точно соответствовали этому утверждению. Во всём этом регионе они сопровождались сменой правительств и переходом к рыночно ориентированной экономической политике. Несколько лет спустя перемены ещё не выглядели окончательными. Бывшие коммунистические партии опять, хотя бы на время, вернулись к власти в Албании и Венгрии, в Польше, Литве и Болгарии. В Румынии произошла смена руководства, но изменения политического режима были не столь очевидными по крайней мере до тех пор, пока не потерпела неудачу попытка бывшего члена Секретариата компартии переизбраться на новый президентский срок в 1996 г. Между тем в соседней Молдове бывший член Политбюро победил на президентских выборах, прошедших в конце того же года, пополнив собой список из шести ветеранов этого правящего органа КПСС, оставшихся на руководящих постах в своих странах. Бывшие коммунисты продолжали занимать доминирующие позиции в Сербии и большинстве бывших Советских республик Средней Азии, они также выиграли президентские и парламентские выборы в Монголии. На Кубе, в Китае и в большинстве стран Юго-Восточной Азии «коммунистическая власть всё ещё оставалась в неприкосновенности[755]. В самой России деятельность Коммунистической партии после попытки августовского путча 1991 г. была вначале приостановлена, а затем, в ноябре того же года КПСС запретили. Однако партия в начале 1993 г. ожила, после того как её запрет был признан неконституционным, удачно выступила на выборах в декабре того года и оказалась самой успешной партией на выборах в Государственную Думу, состоявшихся в декабре 1995 г. Российские граждане, со своей стороны, оставались привержены идее сохранения СССР. Они полагали, что «было бы лучше, если бы всё осталось так, как было в 1985 году»[756], и оценивали возникшую политическую систему ниже той, что существовала в Советские годы[757]. Так или иначе, но большинство считало, что коммунисты по-прежнему находятся у власти, если она в принципе осталась в государстве, где организованная преступность уже рассматривалась как доминирующая сила, влияющая на выработку и принятие политических решений[758].

Существуют различные точки зрения относительно того, насколько коммунисты или бывшие коммунисты фактически сохранили за собой власть в странах Центральной и Восточной Европы. Относительно слабая преемственность власти наблюдалась тогда в Чешской Республике, где Коммунистическая партия очень быстро превратилась в маргинальную силу[759], а также в Польше, где «ядро новой властной элиты состояло из «новых людей»»[760], или в Венгрии, в которой произошли радикальные преобразования, в ходе которых подавляющее большинство бывшей коммунистической элиты утратило свои позиции[761]. Некоторые авторы доказывают, будто между горбачёвской и ельцинской элитами «было мало пересечений», хотя те же самые исследователи в других работах утверждают, что более трети посткоммунистической элиты составляют люди, занимавшие видные руководящие посты в КПСС, что являлось очень точным определением элитного статуса человека при Советской власти, а на региональном уровне более половины руководства — это люди, занимавшие те же должности в январе 1985 г.[762] Иные авторы признают наличие особенно высоких уровней преемственности в составе местных и региональных элит[763], но настаивают на том, что указанную преемственность в составе элиты следует рассматривать в более общем смысле, учитывая переход в неё членов Советской элиты в широком смысле этого понятия, или так называемой номенклатуры. При этом вероятнее всего вся бывшая коммунистическая элита сумела сохранить свои позиции[764].

Для некоторых исследователей процесс изменений в Восточной Европе лучше всего укладывается в понятие «политический капитализм», сходный с теми процессами, в ходе которых бюрократия в постколониальной Африке после обретения независимости воспользовалась своим положением для накопления личного богатства[765]. Иные же под влиянием идей социолога Пьера Бурдье считали более правильным говорить о процессе «конвертации власти», в ходе которой действовавшая номенклатура сумела использовать собственное влияние для преобразования политического капитала, которым она обладала, в экономический, зачастую пользуясь для этого жульнической приватизацией общественной собственности[766]. Впрочем, средний российский аппаратчик с трудом расставался со своим креслом[767].

Преемственность и изменения — отнюдь не простые понятия, по крайней мере когда они изучаются во времена политических кризисов[768]. Начнём с того, что кризис назревал достаточно долго и, естественно, продолжился после конца коммунистической эры. Между тем некоторые системные изменения, например, проведение выборов на конкурентной основе и легализация многопартийности, происходили ещё до крушения Советской власти. Точно также вопросы преемственности должны рассматриваться применительно к двум политическим режимам и смене форм собственности. Советская элита была преимущественно русской по национальности, что примерно соответствовало национальному составу бывшего СССР, где русские составляли более половины населения. При этом разным республикам автоматически выделялась часть мест в элите, включая определённое, закреплённое за каждой республикой количество мест в Центральном Комитете. Понятно, что большинство нерусских членов ЦК после 1991 г. продолжили свои карьеры в собственных республиках, ставших независимыми государствами, гражданами которых они являлись, а не в посткоммунистической России.

Если до конца 1980-х гг. принадлежность к элите вполне обоснованно определялась членством в Центральном Комитете КПСС, то в посткоммунистические 1990-е гг. такое определение уже не соответствовало действительности. К этому времени на должностях, обладатели которых имели значительное влияние на принятие решений в общенациональных масштабах, уже находились люди, бывшие лидерами различных партий и представителями групп интересов, включая вновь образовавшиеся бизнесы, крупнейшие банки и промышленные группы. Более того, со временем происходила смена поколений элиты, обусловленная преклонным возрастом людей, составлявших подавляющее большинство на верхних уровнях руководства партии и государства в поздний советский период. Как мы уже упоминали, средний возраст членов Центрального Комитета в 1986 г. составлял 58 лет, то есть был близок к пенсионному для мужчин в СССР, и многим из них пришлось бы уйти из активной политической жизни в начале 1990-х гг. даже при условии сохранения советской системы. Напротив, другие представители элиты, утратившие свои позиции в начале правления Ельцина, к середине 1990-х гг. вернули их себе, став новым политическим и деловым классом, «который теснейшим образом ассоциировался с партийно-государственной номенклатурой 1980-х гг.»[769]

При изучении элит посткоммунистического периода применяют подходы, учитывающие репутацию их представителей и занимаемые ими должности, участие в выработке и принятии решений[770]. Эти исследования обычно проводят посредством интервьюирования представителей элит, дающего значительно больше информации, нежели обращение к опубликованным биографическим данным[771]. Наиболее значительное исследование подобного рода было проведено Всероссийским центром исследования общественного мнения (ВЦИОМ), опросившим по стандартизованной форме группу численностью около 1800 человек, являвшихся членами советской политической элиты в 1988 г. В 1993 г. опрос был повторен, в ходе него интервью проводились с теми же или другими людьми, занимавшими тогда элитные позиции[772]. Эта группа в 4–5 раз превышала по численности рассматриваемую нами элиту уровня Центрального Комитета партии. Около половины опрошенных составили представители номенклатуры позднего советского периода, занимавшие в ней должности, назначения на которые требовали утверждения на высоком партийном уровне. Вторую половину представляли члены посткоммунистической правящей элиты, которые обрели беспрецедентно большое влияние на принятие государственных решений. Каждое интервью, продолжавшееся около часа, затрагивало практически все основные этапы биографии опрашиваемых — их образование, карьеру, членство в Коммунистической партии. В ходе опроса выяснилось, что члены правящей советской и новой российской элит во многом схожи. И те, и другие являлись преимущественно мужчинами (93% в старой советской номенклатуре и 94% в российской посткоммунистической элите), подавляющее большинство из них (97% и 93% соответственно) имели высшее образование[773]. Похожие или по крайней мере сопоставимые группы из обеих элит (97% и 78% соответственно) являлись членами КПСС и были тесно связаны с предыдущим режимом, занимая различные выборные партийные должности (71% и 47% соответственно)[774]. Новая элита оказалась моложе по возрасту, но члены обеих элит были преимущественно русскими и вероятнее всего происходили из привилегированных семей. Значительная (более четверти) часть членов обеих элит являлись детьми номенклатурных родителей, что подтверждает наличие тенденции к самовоспроизводству элит, не проявлявшейся столь отчётливо в других посткоммунистических странах[775].

Одной из задач данного исследования было выявление того, насколько номенклатурная элита сумела восстановить свои позиции в посткоммунистический период. Оказалось, что только 11% опрошенных полностью ушли из политической жизни: вот свидетельство того, что «номенклатура в целом сумела приспособиться к произошедшим в стране переменам и не испытывала падения социальной мобильности»[776]. Действительно, более 60% членов бывшей советской номенклатуры в начале 1990-х гг. занимали должности, по своей значимости сопоставимые с теми, которые они имели в поздний советский период. Ещё 15% занимали должности, оказавшиеся чуть менее значительными, и всего только 1% прежней советской элиты оказался полностью за пределами новой элиты. Если рассматривать бывшую партийную номенклатуру отдельно, то примерно треть её членов переместились на руководящие государственные должности в новом правительстве, а ещё одна треть заняла ведущие позиции в экономическом менеджменте. В целом более 80% членов бывшей партийной номенклатуры заняли позиции первого или второго ранга в новой посткоммунистической элите, а соответственно более 80% представителей новой элиты находились в советское время на элитных или близких к элитным позициях. В этом смысле Россия представляет собой, по сравнению с Польшей или Венгрией, скорее пример воспроизводства, нежели смены элит[777]. Действительно, по крайней мере в России крах Коммунистической партии и введение рыночной экономики не повлияли на способность элит сохранять своё положение из поколения в поколение, «если не усилил эту способность»[778].

Преемственность элит можно также рассматривать с точки зрения «бессмертности» отдельных их представителей на ключевых позициях. Например, в начале 1997 г. семеро из 15 руководителей постсоветских государств были в прошлом первыми секретарями республиканских отделений КПСС, и на встречах глав стран — членов СНГ присутствовали «практически те же люди, что на заседаниях Политбюро ЦК КПСС в последние годы Советской власти»[779]. Ещё одной характеристикой преемственности элит, более близкой к тому подходу, который применён в настоящей книге, может служить процент членов Центрального Комитета горбачёвского периода среди политической элиты начала 1990-х гг., если изучить национальные справочники «Кто есть кто…». Первые сведения на этот счёт можно почерпнуть из сборника, вышедшего в 1993 г. и охватывавшего, наряду с Россией, другие постсоветские страны[780]. Из членов более крупного по численности брежневского ЦК в этот сборник попали 65 человек (или 14% его состава), а из горбачёвского ЦК 1986 г. (численностью в 412 человек) в нём есть сведения о 99 представителях, или более четверти его членов. Примерно та же доля (11%) членов ЦК 1986 г. и пятая часть (21%) членов ЦК 1990 г. фигурирует в Российском биографическом справочнике, изданном в 1996 г.[781] Преемственность элит в постсоветских странах оказалась намного выше, чем в странах Восточной Европы, из чего следует, что чем более укоренённым является коммунистический режим и чем дольше он существует в той или иной стране, тем с большей вероятностей новая посткоммунистическая элита — это порождение чиновничества старого режима.

Действительно, многие члены старого Центрального Комитета не только сохранили своё политическое влияние, но и заняли видные должности в правительстве посткоммунистической России. Президент Ельцин входил в состав ЦК с 1981 г., его премьер-министр Виктор Черномырдин и министр иностранных дел, а позднее и премьер-министр Евгений Примаков, являлись членами ЦК с 1986 г. В Совет Федерации, верхней палате нового Федерального собрания, избранного в 1993 г., входило десять членов Центрального Комитета 1990 г., среди которых был ряд первых секретарей региональных комитетов партии, включая Ахарбека Галазова (Северная Осетия), Юрия Горячева (Ульяновская область), Алексея Пономарёва (Белгородская область), Леонида Пономарёва (Бурятия), Валерия Сударенкова (Калужская область) и Минтимера Шаймиева (Татарстан). Ещё одним бывшим членом ЦК, входившим в Совет Федерации, был председатель колхоза им. В.И. Ленина из Тульской области Василий Стародубцев, больше известный как член ГКЧП, учреждённого во время попытки переворота в августе 1991 г. Неприкасаемым также являлся Егор Строев, бывший первый секретарь Орловского обкома, а затем член Политбюро и Секретариата ЦК, который в 1993 г. был избран главой Орловской области. В январе 1996 г. его избрали спикером Совета Федерации.

Преемственность элит ещё сильнее проявилась в нижней палате Федерального Собрания, в Государственной Думе, особенно после выборов в декабре 1995 г., принёсших успех Коммунистической партии и поддержанным ею кандидатам по одномандатным округам. В общей сложности в Государственную Думу в 1993 и 1995 г. было избрано 22 бывших члена ЦК КПСС, причём 9 из них были избраны в Госдуму обоих созывов. Известно также, что не все бывшие члены ЦК избирались в Государственную Думу от Коммунистической партии. Например, Алевтина Федулова, заместитель председателя Комитета Советских женщин и член ЦК с 1990 г., проходила по списку организации «Женщины России» и была избрана в 1993 г. Владимир Гусев, бывший вице-премьер, а прежде того — первый секретарь Саратовского обкома КПСС, избирался в 1993 и 1995 г. от ЛДПР, возглавляемой Владимиром Жириновским, и оба раза прошёл в Думу. Чаще всего бывшие члены Центрального Комитета последних лет существования СССР выступали в качестве кандидатов от Коммунистической партии или как независимые кандидаты и либо выигрывали выборы по одномандатным округам, либо проходили в Думу по списку Компартии Российской Федерации. В декабре 1995 г. по партийному списку были избраны в Думу бывший первый секретарь Вологодского обкома КПСС, а ныне первый секретарь РКП Валерий Купцов, два бывших первых секретаря Томского обкома КПСС Виктор Хоркальцев и Алексей Поморов, бывший первый секретарь Удмуртского рескома Николай Сапожников и бывший второй секретарь Краснодарского крайкома Борис Кибирев.

Некоторые бывшие члены ЦК выступали на выборах в Думу в качестве независимых кандидатов и одержали убедительную победу в своих избирательных округах. Среди них — Александр Дзасохов, бывший первый секретарь Северо-Осетинского рескома, набравший в 1995 г. в своём округе более 50% голосов избирателей (впоследствии, в начале 1998 г., он ещё более внушительным большинством голосов был избран президентом своей республики), и бывший Председатель Совета Министров СССР Николай Рыжков, выступавший от имени общественного движения «Власть народу» и набравший более половины голосов избирателей в Белгороде. Но, вероятно, наиболее впечатляющей оказалась победа на выборах Сергея Манякина (1923 года рождения), который ещё в 1961 г. был первым секретарём Омского обкома и оставался членом ЦК КПСС вплоть до 1990 г. Именно он впоследствии возглавлял Комитет народного контроля, который был призван обеспечить разумное расходование общенародных средств, и в этом качестве взял слово на октябрьском 1987 г. пленуме ЦК сразу после Бориса Ельцина, выступившего с известными неожиданными нападками на Горбачёва. Манякин обвинил будущего Президента России в развале работы в Москве, где, по его мнению, наблюдались неприемлемые перебои с поставками овощей и фруктов, имели место многочисленные примеры необоснованной растраты средств и неэффективного их использования, после чего обвинил Ельцина в политической незрелости, в ряде других личностных недостатках и предложил освободить его от занимаемой должности[782]. Теперь же 72-летний пенсионер Манякин набрал в своей родной области 21.5% голосов избирателей и выиграл выборы, выступая на них от возглавляемого Рыжковым движения «Власть народу». Ещё один бывший член Центрального Комитета, редактор газеты Геннадий Селезнёв был избран спикером Государственной Думы, когда она собралась на первую сессию в январе 1996 г.

Вопрос преемственности для элиты не сводился только к удержанию властных позиций. Более фундаментальное значение имел процесс «конвертирования власти в собственность», с помощью которого уходящая элита могла бы преобразовать политическое влияние в долговременные преимущества. Это можно было осуществить несколькими способами, уходящими своими корнями в конец 1980-х гг. Начавшаяся тогда демократизация политической системы вносила элементы неопределённости в сохранение элитой её позиций, а экономика становилась более открытой для различных форм собственности, создавая новые возможности для накопления членами элиты личного богатства. Одной из наиболее существенных из них была так называемая комсомольская экономика, развивавшаяся в то время под руководством Егора Лигачёва, бывшего вторым человеком в горбачёвском руководстве[783]. Комсомольская экономика вела своё происхождение с принятия Центральным Комитетом партии в 1986 г. постановления, утвердившего предложение молодёжной коммунистической организации о расширении сферы деятельности принадлежащей ей сети «центров научно-технического творчества молодёжи», первый из которых был создан в начале 1980-х гг.[784] Предполагалось, что эти новые центры станут средством, способным помочь комсомолу и его членам быстрее адаптироваться к меняющимся, рыночно ориентированным экономическим условиям. Именно под прикрытием таких центров начали свои деловые карьеры многие представители первой волны новых российских предпринимателей. К их числу относятся Константин Боровой, учёный-компьютерщик, перешедший в комсомольскую экономику и позднее основавший ведущую в стране товарно-сырьевую биржу, а также собственную политическую партию; Константин Затулин, выпускник исторического факультета МГУ, бросивший работу над кандидатской диссертацией, чтобы стать секретарём ЦК ВЛКСМ по экономике, а затем председателем движения «Предприниматели новой России», депутатом Думы и ведущей фигурой в Конгрессе русских общин; Михаил Ходорковский, прошедший путь от заместителя секретаря комитета комсомола Московского химико-технологического института им. Менделеева до председателя правления банка Менатеп[785].

Сфера деятельности новых центров была расширена ещё больше в течение 1988 г., когда им было разрешено организовывать производство потребительских товаров и устанавливать экономические связи с иностранными фирмами и организациями[786]. Они могли самостоятельно назначать цены на импортируемые из-за рубежа товары и были освобождены от всех таможенных сборов[787]. Закон о кооперативах, принятый в мае 1988 г., давлением комсомола подправили, чтобы распространить его действие на «другие общественные организации», что позволило молодёжным центрам развернуть свою деятельность ещё шире. Впрочем, некоторые новые законы оказались просто способом легализации накопленных номенклатурой средств путём создания легальных частных предприятий[788]. Вскоре в партийные органы стали поступать жалобы на то, что молодёжные организации закупают и перепродают по завышенным ценам видеомагнитофоны, персональные компьютеры и другие высокотехнологичные товары, и «как правило, эти виды деятельности осуществляются с грубыми нарушениями законодательства»[789]. Выступая на XXI съезде комсомола в апреле 1990 г., Горбачёв предупредил, что для партийного молодёжного движения не допустимо заниматься коммерческой деятельностью подобного рода, но система, набрав инерцию, продолжала развиваться, создав сеть магазинов и других предприятий, в которых было занято более миллиона молодых людей[790]. Бизнесмены-комсомольцы при поддержке партии организовывали первые коммерческие банки и биржи, они учреждали строительные компании, доминировали в шоу-бизнесе и на рынке видеопродукции, имели влиятельные позиции в туристическом бизнесе и международной торговле. В целом, по мнению некоторых авторов, вся комсомольская организация стала неким подобием Гарвардской школы бизнеса, порождая новую культуру и готовя предпринимателей, которые быстро продвигались во всех отраслях экономики, начиная с концессионного распространения видеоигр до торговли компьютерами и издательского дела[791].

Имелось несколько областей деятельности, особенно важных с точки зрения конвертирования власти элиты в собственность. Одной из них было учреждение совместных предприятий. Элита всегда находилась в привилегированном положении во всём, что касалось связей с внешним миром, будь то зарубежные поездки, медицинское обслуживание или просто туризм. Разница между международным обменным курсом рубля и его искусственно завышенным курсом внутри страны приводила к тому, что любой товар, приобретённый за рубежом, мог быть перепродан дома с немалой прибылью, а российские товары, которые можно было продать за границей, приносили значительный спекулятивный доход. Работники правительственных учреждений ещё в брежневские годы были вовлечены в подобные операции. Например, некоторые сотрудники Министерства внешней торговли покупали и продавали товары на Американской фондовой бирже, и в министерских кругах до сих пор вспоминают невероятно выгодные зерновые сделки 1960–1970-х гг.[792] Учреждение совместных предприятий в конце 1980-х гг. позволило значительно развить подобную деятельность. Первые такие предприятия создавались по непосредственной инициативе ответственных партийных работников с использованием ресурсов Центрального Комитета, а весь этот процесс в целом позволил конвертировать контролируемые партией активы в более защищённые формы независимого бизнеса, находившегося в совместном с иностранцами владении и под совместным с ними управлением. Дополнительные преимущества давала конвертация со значительной комиссией номинальных активов в наличные денежные средства на финансовых рынках или посредническая деятельность между местными производителями и их зарубежными клиентами. Во всех случаях критически важной была политическая позиция участников подобных сделок, которые требовали утверждения партийным руководством.

Но самые прочные преимущества давало владение собственностью, приобретаемой, прежде всего, в процессе приватизации государственной собственности. В первые годы экономических реформ только фирмы, имевшие связи в номенклатуре, имели право участвовать в операциях с собственностью, и когда учреждались первые коммерческие компании, некоторые лучшие куски государственной собственности уже были проданы по самым привлекательным ценам фирмам, учреждённым с участием представителей номенклатуры. Например, группа «Мост», ставшая одним из ведущих финансово-промышленных объединений в России, приобрела в центре Москвы ряд зданий за несколько десятков тысяч рублей, что составляло менее половины их тогдашней рыночной стоимости. В Советское время партия сама владела многочисленными строениями, в которых размещались служебные кабинеты сотрудников аппарата, издательства, гостиницы и образовательные учреждения. Эти партийные здания представляли своего рода золотой фонд имущества страны, поскольку имели импозантный внешний вид, располагались в лучших местах и тщательно отделывались и содержались. В горбачёвские годы номенклатура уже начала извлекать прибыль от сдачи этих зданий в аренду, причём лучшие помещения, как правило, предоставлялись зарубежным фирмам. Точно так же, но по заниженным ценам сдавались в аренду помещения под офисы местным фирмам, имевшим связи в номенклатуре. Само расположение этих офисов служило хорошим индикатором отношений, установленных и поддерживаемых их директорами с партийной элитой. Чем ближе к центру располагалось здание и чем комфортабельнее был арендуемый в нём офис, тем выше был уровень отношений с номенклатурой у того, кто его занимал. Между тем элита приобретала в частную собственность государственные дачи, в связи с чем современники с негодованием называли устанавливавшийся строй номенклатурным капитализмом[793].

Наряду со зданиями, в процессе приватизации в частные руки переходили самые разные государственные предприятия. Для элиты этот процесс начался ещё в 1987 г. и в основном завершился к тому моменту, когда в начале 1990-х была запущена программа приватизации с участием всего населения страны. Эта ранняя номенклатурная приватизация полностью изменила систему управления экономикой, банковское дело и торговлю недвижимостью, а также привела к распродаже наиболее прибыльных предприятий. Министерства, например, превратились в коммерческие предприятия, в которых контрольный пакет акций принадлежал их руководству. Сами министры, как правило, были отправлены на пенсию или приглашались на должность консультантов в новых предприятиях, а заместители министров становились их президентами. Впоследствии эти предприятия обрели статус акционерных обществ, акционерами которых являлись бывшие высшие руководители министерств совместно с директорами подчинённых им предприятий. Таким образом, государственная собственность, находившаяся в распоряжении министерств, оказалась частной собственностью ведущих чиновников этих министерств, а те не только приватизировали подчинённые им организации, но и сумели извлечь собственную выгоду от «приватизации государственной собственности от имени государства». Самый яркий пример — главный производитель природного газа «Газпром», возникший в результате преобразования Министерства газовой промышленности, во главе которого оказался бывший министр и впоследствии премьер-министр страны Виктор Черномырдин. В банковском секторе бывший Жилсоцбанк, отвечавший за финансирование жилищного строительства, был преобразован в коммерческий Мосбизнесбанк, возглавляемый прежним руководством. Точно также Промстройбанк, финансировавший инвестиции в промышленность, добавил к своему наименованию слово «коммерческий», но остался под управлением прежнего менеджмента. Вновь созданный банк Менатеп, в отличие от них, вырос на базе Центра научно-технического творчества молодёжи, учреждённого под крылом одного из московских райкомов партии, и был известен как Комсомольский банк. Как рассказывал в одном из интервью глава Менатепа М. Ходорковский, «90% процветающих ныне людей происходят из прежних номенклатурных или близких к ним структур»[794].

Имеется немало свидетельств тому, что «конвертирование власти в собственность» было вполне осознанной политикой, а не результатом отдельных операций членов элиты, и движущей силой этого процесса являлась правящая группа, которая, по словами Егора Гайдара, желала «превратить похороны старого общественного порядка в рождение нового, также основанного на власти номенклатуры»[795]. Комсомольская экономика, например, не была уникальным советским изобретением, нечто подобное появилось также в нескольких других коммунистических странах, где партийные элиты искали способы защиты своего будущего в новой, менее предсказуемой обстановке[796]. Предпринимались аналогичные усилия по «вовлечению предприятий и учреждений, принадлежавших партии, и денежных резервов в экономическую деятельность за рубежом», и даже, как предполагает один из членов Секретариата, по созданию «невидимой» партийной экономики, доступ к которой имел очень ограниченный круг лиц, определяемый генеральным секретарём и его заместителем[797]. Действия подобного рода приобрели широкие масштабы к 1991 г., отражая как потребности партии в увеличении собственных доходов, так и желание её ведущих членов обезопасить собственное будущее. Специальным постановлением Политбюро был разрешено создание «партийных фирм и предприятий» на региональном и республиканском уровнях, а также позволено местным партийным организациям инвестировать в коммерческие предприятия имущество, находившееся в их распоряжении. Между тем партия учредила централизованный фонд для финансирования наиболее многообещающих предложений региональных и республиканских партийных комитетов. Эти предложения могли касаться создания малых или совместных с иностранными партнёрами предприятий, для поддержки которых партия могла из этого фонда предоставлять ссуды на выгодных условиях под низкий процент[798].

Возникновение в конце 1980-х гг. полностью оперившейся к тому времени частной собственности создало новую базу для происходивших в стране изменений. Открывшийся доступ к обладанию частной собственностью позволял советской элите обезопасить своё положение, в то время как будущее самого режима становилось все менее надёжным. Многим её представителям владение имуществом, бизнесами и банками позволяло надеяться на сохранение выгодных позиций в совершенно новых условиях. Таким образом происходил переход от обладания властью к владению собственностью, или, как это сформулировал экономист Григорий Явлинский, «…конвертирование власти, принадлежавшей старой партийной номенклатуре, в реальную собственность, которая затем вновь конвертировалась в почти неограниченную власть»[799].

Результатом всего этого стала, по выражению советника Горбачёва, «революция вторых секретарей» или, как её ещё называли, «революция депутатов», но она не являлась революцией в классическом смысле этого слова[800]. Для венгров всё происходившее тогда точнее всего описывалось термином «метаморфозы власти»: это не переход от одной системы к другой, но лишь разрешение внутрисистемного кризиса и восстановление авторитарной власти. Иные же полагали, что имела место замена одной системы эксплуатации другой, причём обе могли быть названы капитализмом[801]. Во всяком случае в этой «революции» не было какого либо драматического Wendepunkt, сопоставимого по масштабам с разрушением Берлинской стены в ноябре 1989 г. или казнью Н. Чаушеску. Референдум, проведённый в марте 1991 г., подтвердил популярность в народе идеи сохранения СССР как «обновлённой федерации». Не было серьёзного народного сопротивления попытке августовского (1991 г.) путча, ещё меньшей поддержкой пользовалось торопливое решение о роспуске СССР в декабре того же года. Последнее представляло собой определённого рода «пакт элит», осуществлённый российским президентом Борисом Ельциным, который плохо осознавал происходящее (по воспоминаниям некоторых участников, он был «настолько пьян, что даже выпал из кресла»). Впрочем, он и ранее считался приверженцем идеи роспуска Союза[802].

Кризис в СССР развивался продолжительное время и носил более системный характер, что выражалось в падении темпов экономического роста и расширении пропасти, разделявшей общество и правящий режим в течение нескольких десятилетий. Этот кризис продолжался и после декабря 1991 г., что особенно наглядно проявилось в длительной конфронтации между президентом Ельциным и оставшимся преимущественно коммунистическим парламентом. Безусловно, кризис продолжился, учитывая непрерывное падение экономики, недостаток доверия населения к посткоммунистическим институтам и не прекращавшиеся споры вокруг Конституции в связи с тем, что она была принята в декабре 1993 г. после расстрела из танков непокорного парламента.

Двойственный характер изменений режима в России сопровождался лишь частичной сменой правящих элит. Поначалу президент Ельцин был вынужден назначить в своё правительство министров, карьера которых не связана с администрацией Горбачёва. В результате у него остался весьма ограниченный выбор кандидатов на места в его первом правительстве, в котором вследствие этого доминировали политически малоопытные учёные, очень скоро убедившиеся в том, что «опыт управления научными лабораториями нельзя считать подготовкой к управлению страной или её регионами»[803]. Менее заметные перемены произошли в администрации президента, которая расположилась в тех же зданиях и пользовалась теми же средствами, что и свергнутый партийный аппарат[804]. Ещё меньше перемен наблюдалось в регионах, где местные первые секретари партийных комитетов сумели сохранить свои лидирующие позиции и в большинстве случаев узаконили свою власть посредством выборов, за голосованием на которых надзирали опытные политтехнологи, знавшие, как это делается, независимо от их идеологии или прошлой карьеры. На самом деле, учитывая монополию КПСС на власть, длившуюся до конца 1980-х гг., и отсутствие религиозных, профсоюзных, деловых и иных конкурирующих с нею элит, в тот момент было сложно отыскать источники пополнения посткоммунистического руководства. Поэтому после кризиса конца 1993 г. и шокирующих результатов последовавших за ним выборов, Ельцин был вынужден проводить более сбалансированный подбор руководящих кадров, покончив с «антигорбачёвской кадровой блокадой», сопровождавшей первые годы пребывания его у власти, и оставив лишь малое число интеллектуалов-реформаторов, занимавших ранее самые влиятельные посты в правительстве и его собственной администрации[805].

В результате к концу 1990-х гг. в стране образовалась сложная смесь нового и старого. Наиболее значительными фигурами в российской посткоммунистической политике зачастую были прежние члены горбачёвской номенклатуры. В то же время их взгляды и принадлежность к тем или иным группам изменились, а их положение теперь зависело от народного выбора, а не от исполнения указаний единственной партии. Наряду с этим правительство было подотчётно президенту, а не избранному народом парламенту, и существовало очень мало механизмов, с помощью которых можно было заставить президента и отдельных министров считаться с мнением рядовых россиян, не согласных с их действиями. Пример тому — чеченская война в 1994–1996 гг. Россияне меньше, чем народы других посткоммунистических стран, были удовлетворены теми свободами, которые они обрели, и мало кто из них считал, что они в состоянии сильнее, чем прежде, влиять на деятельность правительства, выступавшего от их имени. Напротив, очень многие полагали, что их возможности влиять на власть сократились[806]. В то же время интересы элиты сместились от власти в сторону обладания собственностью, и хотя власть не потеряла для неё своего значения, но это скорее касалось не политической власти, а судебной, защищавшей процесс приватизации государственных активов, который, по общему мнению его противников и защитников, являлся скорее политическим, нежели экономическим[807]. В свою очередь, это налагало ограничения на демократические изменения, поскольку люди, выигравшие от перехода к посткоммунистическому обществу, с трудом могли допустить, чтобы выборы угрожали их вновь приобретённой собственности. Как заявил журналистам один из ближайших сподвижников Ельцина весной 1996 г., «…почему нужно рисковать всем просто ради того, чтобы люди имели возможность бросить листок бумаги в так называемый ящик для голосования?»[808] Президентские выборы того года были близки к отмене, а когда они всё-таки состоялись, ельцинская избирательная кампания опиралась на неограниченную финансовую поддержку ведущих банкиров и промышленников. Размеры этой поддержки были таковы, что предвыборные расходы Ельцина вышли далеко за пределы, разрешённые законом. Люди, поддерживавшие его, дали ясно понять, что он должен в любым случае остаться на посту президента[809].

В соответствии с преобладающей в общественной науке традицией, установление либеральной демократии всегда связывают с доминированием капиталистов. Как утверждал Баррингтон Мур, «нет буржуазии — нет демократии»[810]. И для многих появление в России группы могущественных и богатых новых русских стало обнадёживающим в этом смысле явлением. Считалось, что защитив собственное положение, новая доминантная группа будет иметь все основания, чтобы выступать на стороне власти закона и других перемен, которые ведут к более упорядоченному и демократическому политическому процессу. Но опыт первых лет существования посткоммунистической России убеждает в неуместности или по крайней мере преждевременности подобных ожиданий. В образовавшемся обществе, по словам социолога Татьяны Заславской, «доминирующие позиции принадлежали «вновь возникшей олигархии»», состоявшей из наиболее предприимчивой и удачливой части старой номенклатуры, сумевшей захватить власть и значительную часть общественного богатства. И просто несерьёзно верить в то, что группировка подобного рода, в которой никогда не было ни одного демократа и присутствовало совсем немного либералов, когда-либо пожелает поделиться с рядовыми людьми уже распределёнными между собой властью и богатством, захваченными в процессе приватизации государственной собственности[811]. Коммунистическая элита владела политической монополией, но её убедили в необходимости поделиться ею под давлением народа, требовавшего политических изменений, указав на открывшиеся возможности «ухода» во владение частной собственностью. Её посткоммунистические наследники столкнулись с не менее суровым вызовом. Они рисковали потерять собственность или даже подвергнуться уголовному преследованию после удаления из правительства в результате избирательного процесса, приверженность к которому у них была весьма условной. В то же время они вынужденно объявляли о своей преданности демократии, на которой основывалась их власть, точно также как их предшественники вынуждены были клясться в верности коммунизму, невзирая на то, имели ли хоть какое-то отношение их убеждения к установлению бесклассового общества.