Кимлика. Своременная политическая философия

II. Либеральное равенство

I. ПРОЕКТ РОЛЗА

а. Интуитивизм и утилитаризм

Как я указывал в предыдущей главе, до начала подсчётов полезности нам нужна та или иная теория справедливых долей при распределении, ибо жертвовать на законных основаниях одними людьми ради блага других можно только в определённых пределах. Если к людям следует относиться как к равным, то необходимо защищать их определённые права и свободы. Но какие права и свободы?

Большая часть работ по политической философии, написанных за последние 30 лет, была посвящена этому вопросу. Как мы убедились, некоторые авторы до сих пор отстаивают утилитаризм. Но в целом произошёл заметный отход от «некогда широко распространённой веры в то, что некоторая форма утилитаризма, если, конечно, мы способны установить эту правильную форму, должна схватывать сущность политической морали» [Hart 1979: 77], и большинство нынешних политических философов пытаются найти систему, альтернативную утилитаризму. Джон Ролз одним из первых предложил такую альтернативу в своей книге 1971 г. «Теория справедливости». Многие и раньше писали о том, что утилитаризм противоречит нашим интуитивным представлениям. Но Ролз начинает свою книгу с сожалений о том, что политическая теория оказалась зажата между двумя крайностями: утилитаризмом, с одной стороны, и непоследовательной смесью разных идей и принципов — с другой. Ролз называет эту вторую альтернативу «интуитивизмом». Этот подход представляет собой немногим более чем серию фрагментов, основанных на конкретных интуициях по поводу конкретных вопросов.

Интуитивизм неудовлетворителен как альтернатива утилитаризму, ибо хотя в конкретных вопросах нам действительно свойственны анти-утилитаристские интуиции, мы также хотели бы в качестве альтернативы иметь теорию, которая раскрывала бы смысл этих интуиций. Мы хотим теорию, которая объясняла бы, почему такие-то конкретные случаи вызывают в нас неодобрение. Но интуитивизм никогда не идёт дальше или глубже исходных интуиций, чтобы показать связи между ними или лежащие в их основе и структурирующие их принципы.

Ролз пишет, что мнтуитивистские теории обладают двумя чертами:

•во-первых, они состоят из множества первых принципов, которые могут противоречит!, друг другу и давать противоположные директивы н различных случаях. Во-вторых, тут нет точного метода, нет правил приоритета при сравнении принципов: мы устанавливаем баланс через интуицию, руководствуясь тем, что кажется нам самыу правильным. Но если и существуют правила приоритета, они более или менее тривиальны и не оказывают существенной помощи в формировании суждения» |Rawls 1971:34; Ролз 1995: 43].

Существует много разновидностей интуитивизма, различающихся по степени общности их принципов.

•Интуитивизм, основанный на здравом смысле, представляет группы специфических предписаний каждая из которых применима к частной проблеме справедливости. Одна группа предписаний применима к справедливой оплате труда, другая — к нило1ообложенмк>, ещё одна — к наказанию и т.д. При обсуждении понятия справедливой оплаты труда, например, мы должны найти баланс различных конкурирующих критериев, скажем, требований сноровки, обучения, усилий, от ветственмости, риска при работе и. конечно же. учета потребностей. Невозможно ничего решить с помощью лишь одного из принципов, и между ними должен быть найден некоторый компромисс» (Rawls 1971:35; Ролз 1995:43-44].

Но эти принципы могут иметь и значительно более общий характер. Так, люди обычно говорят о достижении интуитивного равновесия между равенством и свободой или равенством и эффективностью, и эти принципы были бы уже применимы ко всей области, охватываемой теорией справедливости [1971: 36-37; Ролз 1995: 45-46]. Эти интуитивист-ские подходы, как на уровне конкретных предписаний, так и на уровне общих принципов, нс только теоретически неудовлетворительны, но и довольно беспомощны в практических вопросах, поскольку не дают никаких указаний в случаях, когда эти конкретные и не сводимые друг к другу предписания приходят в противоречие друг с другом. Но именно тогда, когда эти предписания приходят в противоречие друг с другом, мы и обращаемся к политической теории за помощью.

Следовательно, важно попытаться установить приоритетность этих противоречивых предписаний. Задача, которую ставит перед собой Ролз, — разработать политическую теорию, которая упорядочивала бы наши различные интуиции. Он не строит предположений о том, что такая теория возможна, он исходит из tojo, что имеет смысл попытаться ей сформулировать:

•Нет ничего иррационального я интуитивистской доктрине самой по себе. На самом деле она может оказаться истинной. Мы нс можем считать установленным. что все наши суждения о социальной справедливости должны выводиться из явных этических принципов. В противовес этому интуитивист верит, что многообразие моральных фактов возводит непреодолимые препятствия на пути к полному описанию наших суждений и вынуждает к множественности конкурирующих принципов. Он утверждает, что попытка выйти за пределы этих принципов сводится либо к тривиальности, когда говорят, что социальная справедливость ;остоит в том. чтобы отдать каждому человеку должное, либо — к ложным суждениям и сверхупрощениям, когда пытаются установить всё что угодно с помощью принципа полезности. Гдинстненный способ, следовательно. оспорить интуитивизм заключается в установлении распознаваемых этических критериев,объясняющих веса, которые в наших суждениях мы полагаем подходящими дтя принципов. Опровержение интуитивизма состояло бы в представлении такого рода конструктивных критериев, которые с точки зрения интуитивизма нс суиествуют» [Rawls 1971:39; Ролз 1995:47).

Таким образом, историческая заслуга Ролза состоит в разрушении безысходного противостояния интуитивизма и утилитаризма. Но его теория важна и подругой причине. Она занимает главенствующее положение в своей области не потому, что снискала общее признание, ибо немного людей согласны с ней полностью, а потому, что все последующие теоретики определяет свою позицию, сопоставляя её с точкой зрения Ролза. Они разъясняют свои теории, противопоставляя их теории Ролза. Мы не сможем понять последующие исследования по проблеме справедливости, если не уясним позицию Ролза.

6. Принципы справедливости

В своём изложении идей Ролза я вначале коснусь предложенного им решения проблемы справедливости, а затем рассмотрю два аргумента, выдвинутые им в защиту своего решения. Нго «общая концепция справедливости» содержит в себе одну центральную идею: «Все общественные первичные блага: свобода и возможность, доход и благосостояние, социальные предпосылки самоуважения людей — должны распределяться поровну, если только неравное распределение некоторых или всех этих благ не послужит выгоде тех, кто находится в наименее благоприятном положении» [Rawls 1971: 64; Ролз 1995: 69). В своей «общей концепции» Ролз связывает идею справедливости с равной долей общественных благ, но он вносит и важное изменение. Мы относимся к людям как к равным, если устраняем не все неравенства, а только те, которые причиняют кому-то ущерб. Если некоторые неравенства приносят всем пользу, способствуя развитию общественно полезных талантов и видов деятельности, то каждый сочтёт эти неравенства приемлемыми для себя. Если кому-то предоставляется больше денег, чем мне, но это каким-то образом способствует моим интересам, то равная забота о моих интересах предполагает не запрещение, а разрешение такого неравенства. Неравенства допустимы, если они улучшают мою, равную с другими долю, но они недопустимы с точки зрения утилитаризма, если посягают на долю, которая полагается мне по справедливости. Мы можем думать об этом, говорит Ролз, как о даровании менее преуспевающим чего-то вроде права вето на неравенства, которое они будут применять, чтобы отвергнуть любые неравенства, которые жертвуют их интересами, а не способствуют им [Rawls 1978: 64; Ролз 1995: 69]. Именно эта простая идея и лежит в основе теории Ролза.

Однако эта общая концепция ещё не является полной теорией справедливости, поскольку могут возникать противоречия при распределении различных благ в соответствии с этим принципом. Например, мы можем попытаться увеличить кому-то доход, лишив его одной из основных свобод. Это неравное распределение свобод может быть выгодным для наименее обеспеченных в одном отношении (с точки зрения дохода), но невыгодным в другом (с точки зрения свободы). А что если неравномерное распределение дохода, выгодное всем с точки зрения дохода, создаст неравенство возможностей, имеющее неблагоприятные последствия для людей с меньшим доходом? Перевешивает ли этот рост дохода потерю свободы и возможностей? Общая концепция оставляет эти вопросы без ответа и не решает проблему, обусловившую бесполезность утилитаристских теорий.

Нам нужна система приоритетов для различных элементов теории. Решение Ролза состоит в том, чтобы разбить общую концепцию на части и выстроить их в порядке «лексического приоритета».

Первый принцип

«Каждый индивид должен обладать равным правом в отношении наиболее общей системы равных основных свобод, совместимой с подобными системами свобод для всех остальных людей.

Второй принцип

Социальные и экономические неравенства должны быть организованы таким образом, что они одновременно

а) ведут к наибольшей выгоде наименее преуспевших, в соответствии с принципом справедливых сбережений, и

б) делают открытыми для всех должности и положения в условиях честного равенства возможностей.

Первое правило приоритета (приоритет свободы)

Принципы справедливости должны располагаться в лексическом порядке, и следовательно, основные свободы могут быть ограничены только во имя самой свободы...

Второе правило приоритета (приоритет справедливости над эффективностью и благосостоянием)

Второй принцип справедливости лексически предшествует принципу эффективности и принципу максимизации суммы выгод; а честное равенство возможностей предшествует принципу различия» [Rawls 1971:302-303; Ролз 1995:267].

Эти принципы образуют «специальную концепцию» справедливости, и их цель — обеспечить нам то систематическое руководство, которого не может дать интуитивизм. Согласно этим принципам одни общественные блага более важны, чем другие, и поэтому ими нельзя жертвовать ради улучшений, связанных с этими другими благами. Равные свободы имеют приоритет перед равными возможностями, а те, в свою очередь, имеют приоритет перед равными ресурсами. Но в рамках каждой категории сохраняется простая идея Ролза: неравенство только тогда допустимо, когда оно приносит пользу наименее преуспевающим. Таким образом, правила приоритета не затрагивают основного принципа честных долей, который продолжает выполняться в рамках каждой категории.

Эти два принципа составляют предложенное Ролзом решение проблемы справедливости. Однако мы ещё не касались вопроса о том, как Ролз обосновывает это своё решение. На самом деле у него есть два аргумента, которые я рассмотрю но очереди. Основное внимание я сосредоточу на аргументах Ролза в пользу второго принципа, который он называет «принципом различия» и который регулирует распределение экономических ресурсоа А рассмотрение принципа свободы и вопроса о том, почему Ролз отдает ему приоритет, отложу до следующих глав. Однако следует отметить, что Ролз не принимает тот общий принцип свободы, который гласит, что всё, что правомерно называть свободой, имеет высший приоритет. Скорее особое внимание он уделяет защите так называемых основных свобод, под которыми понимаются обычные гражданские и политические права, признаваемые в либеральных демократиях: право голосовать и баллотироваться на какую-нибудь должность в государстве, право на законный суд, свободу слова, передвижения и т.д. [Rawls 1971:61; Ролз 1995: 66-67]. Эти права очень важны для либерализма; по существу, один из способов выделить специфику либерализма — это указать на то, что он отдаёт приоритет основным свободам.

Однако идея приоритета гражданских и политических прав получила очень широкое признание в нашем обществе. В результате споры между Ролзом и его критиками в основном касались других вопросов. Идея о необходимости защищать основные свободы граждан — это наименее оспариваемая часть его теории. Его отказ от утилитаризма был обусловлен необходимостью сформулировать теорию справедливых долей применительно к экономическим ресурсам, а эта теория может вызвать больше споров. Некоторые люди отвергают саму идею теории справедливых долей применительно к экономическим ресурсам, а те, кто принимают её, очень по-разному представляют, в какой форме должна выражаться такая теория. Этот вопрос о распределении ресурсов имел важнейшее значение для перехода от утилитаризма к другим теориям справедливости, о которых речь пойдёт дальше. Сейчас же я основное внимание сосредоточу на обосновании Ролзом принципа различия.

Ролз предлагает два аргумента в пользу своих принципов справедливости. Первый аргумент строится на противопоставлении его теории принципу равенства возможностей, который он считает господствующей идеологией в вопросах распределительной справедливости. Он утверждает, что его теория лучше согласуется с нашими убеждениями относительно справедливости и даёт лучшее выражение тем идеалам честности, к которым апеллирует господствующая идеология. Второй аргумент совсем другой. Ролз обосновывает преимущество своих принципов справедливости тем, что они — результат гипотетического общественного договора. Он утверждает, что если бы люди в определённом досоциальном состоянии должны были бы выбрать принципы, которые должны управлять их обществом, то они выбрали бы его принципы. Каждый человек, находясь в ситуации, которую Ролз называет «исходным положением», рационально заинтересован в принятии ролзовских принципов по регулированию социального сотрудничества. Этот второй аргумент привлёк наибольшее внимание критиков, и именно этим аргументом Ролз более всего известен. Однако этот аргумент не так прост для понимания, и мы лучше разберёмся в нём, если начнём с первого аргумента¹⁰.

2. АРГУМЕНТ ОТ ИНТУИТИВНОГО ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О РАВЕНСТВЕ ВОЗМОЖНОСТЕЙ

Преобладающий способ обоснования экономического распределения в нашем обществе имеет в своей основе идею «равенства возможностей». Согласно этой идее неравенства в доходе и социальном положении считаются оправданными, если и только если имела место честная конкуренция в борьбе за получение должностей и постов, предоставля-ющнх определённые преимущества. Допускается платить кому-нибудь зарплату в 100 тыс. долларов при средней зарплате по стране н 20 тыс. долларов, если в состязании за эту зарплату было честно соблюдено равенство возможностей, т.е. никто не был поставлен в невыгодное положение из-за своей расовой или половой принадлежности или из-за своего социального происхождения. Такой неравный доход считается справедливым независимо от того, извлекают ли из этого неравенства выгоду наименее преуспевающие. (Именно это имеет в виду Маки, когда говорит о «праве на честную попытку» — см. гл. 1 наст, изд.)

Это противоречит теории Ролза. Хотя Ролз тоже говорит о необходимости соблюдения равенства возможностей при распределении должностей, он не сог/.асен с тем,что люди, занимающие эти должности, имеют право на ббльиую долю общественных ресурсов. В ролзовском обществе таким людям будут платить более высокую зарплату только при условии, что это принесет пользу всем членам общества. Согласно принципу различия люди только тогда могут претендовать на большую долю ресурсов, если они смогут показать, что это пойдёт на пользу тем, кто получает меньшие доли. Напротив, согласно господствующей идее равенства возможносгей менее обеспеченные не имеют права вето на такие неравенства и никакого права ожидать каких-то выгод от них.

Почему многие люди в нашем обществе считают идеологию равных возможностей справедливой? Потому что она гарантирует, что судьба людей определяется ве обстоятельствами, а принимаемыми ими решениями. Если я стремлюсь к каким-то личным целям в обществе равенства возможностей, то мой успех или неудача в достижении какой-либо цели будут определяться моими действиями, а не моей расовой, классовой или половой принадлежностью. Нели я проиграю,то это произойдёт не потому, что меня угораздило родиться «не в той» социальной группе. Нашу участь нс должны делать привилегированной или несчастной такие произвольные с моральной точки зрения факторы, как расовая или этническая группа, в которой мы родились. В обществе, где социальные условия никого не ставят в привилегированное или невыгодное положение, судьба людей — в их собственных руках. Успех (или неудача) есть результат их собственного выбора и затраченных усилий. Следовательно, какого бы успеха мы ни достигли,он является в большей степени «заработанным», чем просто дарованным сверху. В обществе, реализующем равенство возможностей, неравный доход считается честным, ибо этот успех «заслужен», он пришёл к тем, кто его «заслужил».

Люди расходятся по мнении относительно того, что нужно сделать, чтобы обеспечить честное равенство возможностей. Одни полагают, что достаточно юридически закрепить отмену дискриминации при получении образования и найме на работу. По мнению других, необходимы программы так называемой позитивной дискриминации для оказания помощи группам населения, поставленным в неблагоприятные экономические и социокультурные условия, чтобы их члены действительно имели равные со всеми возможности при приобретении квалификации, необходимой для экономического успеха. Но и в том, и в другом случае центральная идея такова: наличие у индивидов неравных долей социальных благ считается честным, если индивиды заработали и заслужили эти неравенства, т.е.если эти неравенства — следствие сделанного индивидами выбора и предпринятых действий. Но нечестно, когда индивиды поставлены в привилегированные или неблагоприятные условия из-за случайного и незаслуженного различия в их социальном положении.

Ролз признаёт привлекательность этой идеи. Однако существует ещё один источник незаслуженного неравенства, который эта идея игнорирует. Безусловно, социальные неравенства являются незаслуженными, и, стало быть, нечестно, когда чья-то участь ухудшается из-за этого незаслуженного неравенства. Но то же самое можно сказать и о неравенстве в природных способностях. Нет никакой нашей заслуги в том, что при рождении мы оказываемся принадлежащими к определённому классу, полу или расе, а так же в том, что человек рождается инвалидом или с коэффициентом умственного развития (IQ) в 140. Если влияние, оказываемое на судьбу людей первыми факторами, несправедливо, то непонятно, почему нельзя считать несправедливым и влияние последних факторов. И в том, и в другом случае имеет место несправедливость, ибо на размер распределяемых долей нс должны оказывать влияние факторы, случайные с точки зрения морали. Природные способности и социальные условия — это плод слепой удачи, от которой не должны зависеть моральные притязания людей.

Следовательно, господствующий идеал равенства возможностей является «неустойчивым», ибо «как только нас начинает заботить влияние, оказываемое социальными и природными случайностями на определение распределяемых долей, нас должно, по размышлении, обеспокоить влияние вторых. В моральном плане и те, и другие одинаково случайны» [ 1971: 74-75; Ролз 1995: 86-87]. По мнению Дворкина, незаслуженный характер полученных от природы преимуществ делает господствующее представление не столько нестабильным, сколько «обманным». Господствующее представление предполагает, что при устранении социальных неравенств каждому человеку предоставляется равная возможность в получении социальных благ, и поэтому любые различия в доходе являются заслуженными, будучи результатом усилий и сделанного выбора. Но люди с природными недостатками не имеют равных возможностей в получении социальных благ, и поэтому их неудача никак не связана с их усилиями и сделанным выбором. Если мы по-настоящему заинтересованы в устране-ним незаслуженных неравенств,то мы должны признать господствующее представление о равенстве возможностей неадекватным.

В основе господствующего представления лежит привлекательная идея о том, что судьбу людей должны определять не обстоятельства, в которых им случилось оказаться, а сделанный ими выбор, т.е. принятые ими решения относительно своей жизни. Но господствующее представление признаёт только различия в социальных условиях, игнорируя различия в природных способностях (или трактуя их так, как если бы они имели отношение к нашему выбору). В результате накладывается произвольное ограничение на применение этой центральной идеи.

Как же следует трактовать эти различия в природной одарённости людей? Можно усмотреть определённые параллели между социальным и природным неравенством и заключить, что никто не должен извлекать выгоду из этих природных неравенств. Но, как утверждает Ролз, хотя

«Никто нс заслуживает ни больших по сравнению с другими природных способностей, ни привилегий в получении более предпочтительного стартового места в обществе. Но, конечно, это не причина для того, чтобы игнорировать и уж тем более устранять все эти различия. Вместо этого базисная структура может быть устроена так, что эти случайности будут работать во благо наименее преуспевших. Таким образом, если мы хотим установить социальную систему, такую, чтобы никто не приобретал бы и никто не терял бы из-за своего произвольного места в распределении природных дарований или же из-за исходного положения в обществе, не возвращая преимуществ или получая их взамен в плане компенсации приобретений, мы должны принять принцип различия» [Rawls 1971:102; Ролз 1995:98].

Хотя никто не должен страдать из-за влияния, оказываемого незаслуженными природными неравенствами людей, возможны случаи, когда каждому выгодно, если это влияние допускается. Никто не заслужил права извлекать выгоду из своих природных способностей, но нельзя считать нечестным допущение таких выгод, когда они работают на благо тех, кто оказался менее удачливым в «природной лотерее». Именно это и утверждает принцип различия.

Таков первый аргумент Ролза в пользу теории честных долей. Согласно господствующему представлению талантливые люди, конечно, могут рассчитывать на более высокий доход. Но поскольку талантливые люди не заслужили своих преимуществ, то их высокие ожидания

«справедливы, если и только если они работают как часть схемы, которая улучшает ожидания наименее преуспевших членов общества» (Rawls 1971: 75; Ролз 1995: 77].

Так, анализ господствующего представления о равенстве возможностей подводит нас к принципу различия. По словам Ролза,

«как только мы хотим найти такую... трактовку (идеи равенства возможностей], в которой все рассматриваются равными моральными личностями и которая не взвешивает доли выгод и тягот людей в социальной кооперации согласно их социальной удаче или проигрышу в естественной лотерее, демократическая интерпретация есть наилучший выбор среди... альтернатив» (Rawls 1971: 75; Ролз 1995: 77].

Таков первый аргумент. На мой взгляд, исходная посылка этого аргумента правильна. Господствующее представление о равенстве возможностей является нестабильным, и мы должны признать случайный, с точки зрения морали, характер распределения природных способностей. Однако вывод не вполне корректен. Из случайного характера природных и социальных неравенств вытекает, что эти виды неравенств должны влиять на распределение только тогда, когда это приносит пользу наименее преуспевающим. Но согласно принципу различия всякое неравенство должно служить на пользу наименее преуспевающих. А что если я не родился в привилегированной социальной среде и не получил при рождении особых талантоз, но благодаря сделанному выбору и усилиям смог обеспечить себе более высокий доход, чем у других? Аргумент Ролза не объясняет, почему принцип различия применим ко всем неравенствам, а не только к тем, которые связаны со случайными в моральном отношении факторами. Я ещё возвращусь к этому вопросу после рассмотрения второго аргумента.

3. АРГУМЕНТ ОТ ИДЕИ ОБЩЕСТВЕННОГО ДОГОВОРА

Ролз считает свой первый аргумент в пользу предлагаемых им принципов справедливости менее важным, чем второй. Его главный аргумент — это идея «общественного договора», т.е. его цель — определить, какую политическую мораль выбрали бы люди, закладывая основы общества и находясь в «исходном положении». Ролз характеризует аргументу рассмотрению которого мы приступаем, следующим образом;

«ни одно из предыдущих замечаний (о равенстве возможностей] нс является аргументом в пользу этой концепции (справедливости], так как в договорной теории все аргументы, строго говоря, должны быть сделаны в терминах того, на что было бы рационально согласиться в исходном положении. Но я хочу подготовить предпочтительную интерпретацию двух принципов, так чтобы эти критерии, особенно (принцип различия], нё'поразили читателя как чрезмерные» (Rawls 1971:75; Ролз 1995:77].

Таким образом, для Ролза его первый интуитивный аргумент просто подготавливает почзу для второго, построенного на идее общественного договора. Это необычная стратегия, так как аргументы на основе идеи общественного договора обычно считаются слабыми, и всё выглядит так, будто Ролз низводит действительно сильный аргумент до роли вспомогательного ло отношению к более слабому второму аргументу.

Почему аргументы на основе идеи общественного договора считаются слабыми? Потому что они, как кажется, опираются на неправдоподобные допущения. Согласно этим допущениям мы должны вообразить некоторое естественное состояние, предшествующее появлению политической власти. В этом состоянии каждый человек предоставлен самому себе в том смысле, что не существует высшего органа, полномочного требовать повиновения людей или обязанного защищать их интересы и имущество. Вопрос в том, на какой договор согласились бы люди в естественном состоянии, чтобы установить политическую власть, имеющую указанные полномочия и обязательства? Если нам известны условия договора, нам понятно, что обязано делать правительство и чему обязаны подчиняться граждане.

Этот метод использовали разные теоретики, включая Гоббса, Локка. Канта. Руссо, и приходили к разным выводам. Но всех их критиковали за одно и то же, а именно, что никогда не существовало ни такого естественного состояния, ни такого договора. Поэтому граждане и правительство не связаны никаким договором. Договоры накладывают обязательства, только если на них действительно получено согласие. Мы можем сказать, что некоторое соглашение есть тот договор, который люди подписали бы в некотором естественном состоянии, так что это — гипотетический договор. Но как говорит Дворкин, «гипотетический договор — это не просто слабая форма реального договора; это вообще не договор» |Dworkin 1977: 151; Дворкин 2004:211). Когда утверждают, что мы связаны договором, который мы заключили бы в естественном состоянии, то предполагается

«поскольку челогек согласился бы на некоторые принципы, если бы его спросили заранее, отсюда следует, что будет справедливо применить к нему эти принципы позднее в другой ситуации, когда он не даёт своего согласия. Но это плохой аргумент Предположим, в понедельник я нс знал стоимости принадлежащей мне картины: если бы вы тогда предложили мне за неё сто долларов, я бы согласился. Во вторник я узнал, что картина очень ценная. Вы не можете утверждать, что было бы справедливо в среду заставить меня по суду продать вам эту картину за сто долларов. Может быть, мне сильно повезло, что вы нс попросили меня продать картину в понедельник, но это не оправдывает последующего принуждения по отношению ко мне* [Dworkin 1977: 152: Дворкин 2004:2131.

Таким образом, идея общественного договора кажется абсурдной в историческом отношении (если она опирается на представление о реальном соглашении) или незначимой в моральном отношении (если она опирается на гипотетическое согласие).

Но, как отмечает Дворкин, существует другой способ истолкования аргументов, основанных на идее общественного договора. Прежде всего мы должны воспринимать договор нс как соглашение, реальное или гипотетическое, а как приём, позволяющий выявлять следствия определённых моральных посылок при рассмотрении равенства людей в моральном отношении. Мы используем идею естественного состояния не для объяснения исторического происхождения общества или для установления исторических обязательств государства и индивидов, а для моделирования идеи морального равенства индивидов.

Идея морального равенства предполагает, что никто из нас от природы не подчинён воле другого человека, никто не приходит в этот мир, будучи собственностью или подданным другого. Все мы рождаемся свободными и равными. На протяжении большей части человеческой истории многим социальным группам было отказано в этом равенстве; например, в феодальных обществах крестьяне считались от природы подчинёнными аристократам. Историческая миссия таких классиков либерализма, как Локк, состояла в том, чтобы заставить отказаться от этой предпосылки феодализма. И способ, каким они разъясняли своё отрицание того, что некоторые люди по природе подчинены другим, состоял в том, чтобы представить некоторое естественное состояние, в котором люди равны по своему статусу. Как говорил Руссо, «человек рождается свободным, но между тем он везде в оковах». Идея естественного состояния представляет собой, таким образом, не антропологическое утверждение о досоциальном существовании людей, но моральное утверждение об отсутствии естественного подчинения одних людей другим.

Однако классики либерализма не были анархистами, отвергающими любое правительство. Согласно анархистам, никакая власть над людьми не имеет законной силы и никогда нельзя на законном основании заставлять людей подчиняться этой власти. Поскольку классики либерализма не были анархистами, наиболее настоятельной проблемой для них было объяснить, почему люди, рождённые свободными и равными, могут согласиться на то, чтобы ими управляли. В целом их ответ сводился к следующему: из-за неопределенностей и нехватки ресурсов в социальной жизни индивиды, не отказываясь от своего равенства в моральном отношении, согласились бы на передачу определённых полномочий государству при условии, что государство использовало бы эти полномочия на основе доверительного управления для защиты индивидов от неопределённостей л нехваток. Если же правительство не оправдывает это доверие и злоупотребляет своей властью, то граждане не обязаны больше подчиняться и, по существу, имеют право на восстание. Наличие у некоторых людей власти, позволяющей им управлять другими, совместимо с уважением равенства людей в моральном отношении, поскольку власть правителям только доверена на определённых условиях — защищать и содействовать интересам управляемых.

Именно такого рода теорию принимает Ролз. По его словам, его цель «состоит в представлении концепции справедливости, которая обобщает до более высокого уровня абстракции знакомую теорию общественного договора. Её мы находим, например, у Локка, Руссо и Канта» (Rawls 1971:11;Ролз 1995:25-26]. Цель договора — определить принципы справедливости с позиции равенства. В теории Ролза

«исходное положение равенства соответствует естественному состоянию в традиционной теории общественного договора. Это исходное положение не мыслится, конечно, сак действительное историческое состояние дел. и в еще меньшей степени как примитивное состояние культуры. Оно понимается как чисто гипотетическая ситуация, характеризуемая таким образом, чтобы привести к определённой концепции справедливости» [Rawls 1971:12: Ролз 1995:26).

Хотя исходная позиция Ролза «соответствует» естественному состоянию. она также и отличается от него, так как. по мнению Ролза, естественное состояние в обычном понимании фактически не является «исходным положением равенства» (Rawls 1971:11; Ролз 1995:26]. Именно в этом пункте его аргумент на основе идеи общественного договора соединяется с интуитивным аргументом. Естественное состояние в его обычном описании несправедливо, так как одни люди имеют больше шансов остаться в выигрыше, чем другие: у них лучшие природные способности, изначально больше ресурсов или просто физической силы. Они смогут дольше продержаться в ожидании лучшей сделки, в то время как менее сильные и менее талантливые вынуждены будут пойти на уступки. Природные случайности влияют на каждого, но некоторые люди умеют лучше ими воспользоваться, и поэтому они нс согласятся на общественный договор, если он не закрепит их природных преимуществ. Как мы видели, с точки зрения Ролза это несправедливо. Поскольку природные преимущества нельзя считать заслуженными, они нс должны ставить в привилегированное или неблагоприятное положение людей, когда они выбирают принципы справедливости*'.

•' 11 мггно по обвинение в несправедливости традиционного естественного состояния отделяет Ролза от другой традиции в разработке теории договора, идущей от Гоббса к таким современным теоретикам, как Давид Готье и Джеймс Бьюкенен. Подобно Ролзу, онтидеются вывести принципы, регулирующие социальную жизнь, на основе идеи соглашения, заключённого в исходной позиции Однако в отличне от Ролза соглашение в их трактовке имеет целью достижение не справедливости, а взаимной выгоды, и поэтому исходная ситуация допусхает. а по существу, неизбежно отражает существующие в реальном мире различил в умении людей торговаться. Я рассмотрю этот второй подход к теории договора в главе 3. где. в частности, речь пойдёт о том, следует ли вообще считать теории о взаимной выгоде теориями справедливости.

Поэтому нужен новый приём, выводящий наружу следствия равенства людей в моральном отношении, приём, который помешал бы людям воспользоваться своими случайно доставшимися преимуществами при выборе принципов справедливости. Именно поэтому Ролз разрабатывает иную, очень своеобразную конструкцию, известную как «исходное положение». В этом изменённом первоначальном состоянии люди находятся за «занавесом неведения», и поэтому

«никто не знает своего места в обществе, своего классового положения или социального статуса, а также того, что предназначено ему при распределении природных дарований, умственных способностей, силы и т.д. Я даже предположу, что стороны не знают своих концепций блага или своих психологических склонностей. Принципы справедливости выбираются за занавесом неведения. Это гарантирует, что никто нс выиграет и не проиграет при выборе принципов в результате естественных или социальных случайных обстоятельств. Так как все имеют одинаковое положение и никто не способен изобрести принципы для улучшения своих конкретных условий, принципы справедливости становятся результатом честного соглашения или торга» [Rawls 1971:12; Ролз 1995:26).

Многие критики восприняли это требование дистанцирования людей от знания ими езоего социального происхождения и своих индивидуальных желаний как проявление странной теории человеческой личности. Что останется от нашего Я, если мы исключим всё это знание? Представить себя за таким занавесом неведения ещё труднее, чем представить себя в традиционном естественном состоянии, где вымышленные люди хотя бы сохраняют относительную целостность разумного и телесного начала.

Однако занавес неведения не выражает никакой теории человеческой личности. Он служит интуитивно понятным условием честности в том же смысле, в каком мы, в целях честного раздела пирога, заботимся о том, чтобы человек, разрезающий пирог, не знал, какой кусок ему достанется¹. Аналогичным образом занавес неведения нужен для того,

' Ролз от.чечкт, что выбор принципов справедливости в исходном положении отличается г одном принципиальном отношении от случая разрезания пирога, когда неизвестно, кому какой кусок достанется. По его мнению, в первом случае мы имеем пример «чистой процедурной справедливости», а во втором — пример «совсриснной процедурной справедливости». И в том, и в другом случае предполагается, что справедливый результат гарантирует сама процедура. Однако в первом случае нет «независимого и уже заданного критерия справедливости», тогд1 как во втором случае такой критерий имеется [Rawls 1980: 523). Но это различие является преувеличенным, поскольку, как мы увидим дальше, существует несколько «независимых и уже заданных критериев» для оценки результатов выбора в исходной позиции. В любом случае оба примера имеют общий призтак, на который я хотел бы обратить внимание читателей: и в том, и в другом примере неведение выступает условием непредвзятого решения.

чтобы те. кто в силу своего положения имели бы возможность повлиять на процесс выбора в свою пользу, не могли бы этого сделать. Поэтому, утверждает Ролз,

«то обстоятельство, что исходное положение характеризуется несколько необычными условиями, не должно вводить в заблуждение. Идея тут заключается в том. чтобы сделать явными разумные ограничения на аргументы в пользу принципов справедливости, и следовательно, на сами эти принципы. Таким образом, при выборе принципов кажется разумным и приемлемым, что никто не должен получить преимущества или испытывать тяготы за счёт естественных случайностей или социальных обстоятельств. Вероятно, все согласятся в том, что было бы невозможно приспосабливать принципы к обстоятельствам нашего собственного случая... На этом пути мы естественно приходим к понятию занавеса неведения» [Rawls 1971:18-19; Ролз 1995:31-32].

Исходное положение предназначено «представить равенство между человеческими существами как моральными личностями», которые «согласятся как равные, не имеющие преимуществ друг перед другом за счёт социальных и естественных случайностей»; оно является «разъяснительным механизмом, суммирующим смысл» наших представлений о честности и «помогающим нам извлечь из них следствия» (Rawls 1971; 19.21,586; Ролз 1995: 32,34,5041.

Таким образом, аргумент Ролза не предполагает, что из идеи гипотетического договора выводится определённая концепция равенства. Это послужило бы поводом для самых разнообразных критических нападок, о которых упоминает Дворкин. Скорее гипотетический договор — это способ выражения определённой концепции равенства и способ выведения из этой концепции следствий относительно справедливого регулирования деятельности социальных институтов. Устраняя источники пристрастности и выдвигая требование всеобщего согласия, Ролз надеется найти решение, приемлемое для каждого в позиции равенства, т.е. решение, уважающее право каждого человека на то, чтобы к нему относились как к свободному и равному существу.

Поскольку предпосылкой аргумента служит равенство, а не договор, то для критики :ггого аргумента необходимо показать, что в нём не удалось выразить адекватное понимание равенства. Поэтому недостаточно, а по существу, и неуместно, указывать на то, что договор не согласуется с реальной историей, что с психологической точки зрения занавес неведения невозможен, или что исходная позиция нереалистична в каком-нибудь ещё смысле. Вопрос не в том, могла ли когда-либо иметь место исходная позиция; вопрос в том, можно ли считать честными принципы, которые должны быть в ней выбраны, учитывая характер процесса выбора.

Даже если мы примем ролзопскую идею общественного договора как приём, позволяющий выразить концепцию равенства, остаётся неясно.

какие конкретно принципы будут выбраны в исходной позиции. Разумеется, Ролз убеждён, что будет выбран принцип различия. Однако свой второй аргумент он предлагает как независимый от первого интуитивного аргумента, построенного на анализе равенства возможностей. Строго говоря, Ролз, как мы видели, не считает интуитивный аргумент уместным в рамках теории договора. Поэтому принцип различия — это лишь один возможный выбор в исходной ситуации среди множества других.

Как же происходит выбор принципов справедливости? Основная идея такова: хотя мы не знаем, какое положение займём в обществе и к каким целям будем стремиться, тем не менее определённые вещи в любом случае буду? нам желательны или необходимы для того, чтобы мы смогли вести достойную жизнь. Несмотря на различия в жизненных планах разных людей, все они имеют одну общую черту: все они предполагают, что человек руководит жизнью. По словам Уолдрона, «есть нечто такое, что можно назвать следованием представлению о достойной жизни, и это, можно считать, свойственно всем людям, даже имеющим самые несходные убеждения... Хотя люди не разделяют идеалов друг друга, они, по крайней мерс, могут путём абстрагирования от своего опыта понять, что значит быть приверженным идеалу достойной жизни» [ср.: Rawls 1971:92-95; Ролз 1995: 89-92]. Все мы следуем какому-нибудь идеалу достойной жизни, и независимо от его конкретного содержания нам нужны определённые вещи. В теории Ролза эти вещи получили название «первичных благ». Существует два вида первичных благ:

1. Социальные первичные блага, т.е. блага, которые распределяются социальными институтами; к ним относятся доход и благосостояние, возможности и полномочия, права и свободы.

2. Природные первичные блага, т.с. такие блага, как здоровье, умственные способности, энергичность, воображение и данные от природы способности; социальные институты оказывают влияние на эти блага, но непосредственно их не распределяют.

При выборе принципов справедливости за занавесом неведения люди стремятся обеспечить себе наилучший возможный доступ к первичным благам, распределяемым социальными институтами (т.е. к социальным первичным благам). Это не означает, что в основе нашего чувства справедливости лежит эгоизм. Поскольку никто не знает, какое положение займёт, постольку и выбор наилучшего для себя будет иметь те же последствия, что и выбор наилучшего для всех, понимаемого с непредвзятой точки зрения. Решая будучи за занавесом неведения, какие принципы будут способствовать моему благу, я должен поставить себя на место каждого члена общества и посмотреть, что способствует его благу, поскольку в конечном счёте я могу оказаться на месте любого из этих людей. Таким образом, в сочетании с занавесом неведения допущение о рациональном эгоизме «достигает во многом той же самой цели, что и благосклонность» [Rawls 1971: 148; Ролз 1995: 136], поскольку я должен отождествить себя с каждым человеком в обществе и принять во внимание его благо, как если бы оно было моим собственным. Таким образом, в соглашениях, которые достигаются в исходном положении, всем людям уделяется равное внимание.

Итак, стороны в исходном положении, не ведая, в каком положении они в итоге окажутся, стараются обеспечить всем наилучший возможный доступ к первичным благам, которые позволят им вести стоящую жизнь. Тем нс мсксс есть немало разных принципов, которые они могли бы выбрать. Они могли бы выбрать равное распределение социальных первичных благ независимо от положения человека в обществе. По мнению Ролза, это нерационально, когда определённые виды неравенств, например, те, которые принимаются принципом различия, могут улучшить для каждого возможность получения первичных благ. Стороны могли бы выбрать утилитаристский принцип, требующий такого распределения первичных благ социальными институтами, при котором максимизировалась бы общая сумма полезности в обществе. Это могло бы максимизировать и среднюю величину полезности, на которую стороны, находясь в исходном положении, могли бы рассчитывать в реальном мире. Согласно некоторым концепциям рациональности это является рациональным выбором. Но это включает и определённый риск, связанный с тем, что вы можете оказаться в числе тех, от кого потребуются многократные жертвы ради большего блага других. Это делает ваши свободы, имущество и даже вашу жизнь уязвимой перед эгоистичными и незаконными предпочтениями других. Действительно, вы оказываетесь незащищёнными именно в тех ситуациях, в которых вы прежде всего и нуждаетесь в защите, как, например, когда из-за ваших убеждений, цвета кожи, пола или природных способностей вы не популярны среди большинства или просто ничего для него не значите. Это делает утилитаризм, согласно некоторым концепциям рациональности, иррациональным выбором, поскольку рационально гарантировать защиту ваших основных прав и ресурсов, даже если при этом уменьшится ваш шанс получить больше благ.

Таким образом, имеются противоположные концепции рационального выбора в исходном положении неведения: рациональность рискованной игры или рациональность игры наверняка. Нели бы мы знали, каковы шансы того, что наши основные права будут попраны в утилитаристском обществе, мы могли бы лучше оценить, насколько рационально идти на риск. Но занавес неведения исключает такое знание. Рациональность рискованной игры зависит от того, испытываете ли вы склонность к риску или нет: некоторые люди не против пойти на риск, другие предпочитают безопасность. Но занавес неведения исключает и знание о личных вкусах. Что же тогда считать рациональным выбором? Согласно Ролзу, рациональным выбором является стратегия «максими-на», т.е. стратегия, при которой вы максимизируете ту долю, которую вы бы получили, окажись вы в минимальном, или наихудшем, положении. Как замечает Ролз, это всё равно что исходить из допущения, что ваш злейший враг будег решать, какое место вы займёте в обществе [Rawls 1971:152-153; Ролз 1995:140-141]. В итоге вы выберете ту схему распределения, которая максимизирует минимальную возможную долю.

Представим, например, что в мире, состоящем из трёх человек, возможны следующие схемы распределения:

а) 10:8:1

б) 7:6:2

в) 5 : 4 : 4.

Стратегия Ролза предписывает выбрать схему в. Если вы не знаете, какова вероятность того, в какой вы окажетесь позиции — в наилучшей или наихудшей, то рациональным выбором, согласно Ролзу, будет третья схема распределения, поскольку даже если вы окажетесь в наихудшем положении, она предоставит вам больше, чем вы бы получили в таком же положении при других схемах распределения.

Заметьте, что вам следует выбрать третью схему, хотя первые две схемы имеют более высокую среднюю величину полезности. Недостаток этих двух схем состоит в том, что в них содержится некий шанс, неизвестный относительно степени его вероятности, что ваша жизнь будет совершенно неудовлетворительной. А поскольку каждый из нас имеет только одну единственную жизнь, было бы нерационально допускать подобную возможность. Поэтому, заключает Ролз, люди в исходном положении выберут принцип различия. А этот вывод очень удачно совпадает с тем, что говорит нам первый интуитивный аргумент. Люди, использующие честную процедуру принятия решений для выбора принципов справедливости, приходят к тем же самым принципам, о которых наши интуитивные представления говорят, что они честные.

Многие авторы подвергли критике заявление Ролза о рациональности стратегии «максимина».Одни полагают, что в равной, если не в большей, степени рационально делать ставку на утилитаризм [Hare 1975:88107; Bailey 1997: 44-46; Barry В. 1989а: 333-340]. Другие доказывают, что рациональной стратегией является некоторая форма «приоритаризма», которая будет придавать большее значение интересам менее обеспеченных, но всё-таки будет допускать, чтобы большие приобретения для богатых перевешивали незначительные потери для бедных (см., напр.: (Parfit 1998; McKerlie 1994; 1996; Arneson 2000а]). Иные же утверждают, что, не зная шансы или предрасположенность человека к риску, нельзя оценить рациональность рискованной игры. По мнению этих критиков, Ролз только потому приходит к принципу различия, что он приспосабливает для этого свод описание занавеса неведения или делает совершенно необоснованные психологически допущения (см., напр.: (Barry В. 1973: ch.9)⁴.

а. Слияние двух аргументов

В этих критических замечаниях есть доля истины, но в целом подобная критика ошибочна, поскольку Ролз сам признаёт, что приспосабливает своё описание исходного положения для выведения принципа различия. Он отмечает, что «для каждой традиционной концепции справедливости существует такгя интерпретация исходного положения, в которой принципы для концепции являются предпочтительным решением» [Rawls 1971: 121; Ролз 1995: : 16]. Существует немало описаний исходного положения, совместимых с целью создания честной процедуры принятия решения, но принцип различия отнюдь не будет выбран во всех этих случаях. Поэтому прежде чем мы сможем определить, какие принципы будут выбраны в исходном положении, нам нужно решить, какое описание исходного положения принять. А одним из критериев при выборе описания исходного положения, погагает Ролз, служит выводимость из него принципов, которые мы находим интуитивно приемлемыми.

Итак, заявив, что исходное положение должно моделировать идею равенства людей в моральном отношении, Ролз затем уточняет, что «есть, однако, другая сторона в обосновании конкретного описания исходного положения. Отвечают ли принципы, которые должны быть выбраны, нашим убеждениям о справедливости, или они являются их приемлемым естественным расширением?» (Rawls 1971: 19; Ролз 1995: 32]. Таким образом, принимая решение о предпочтительном описании исходного положения, мы как бы «заходим с двух сторон». Если принципы. выбранные при одном варианте описания, не соответствуют нашим убеждениям о справедливости, то

•мы имеем выбор. Мы можем либо модифицировать описание исходного положения, либо ревизовать наши существующие суждения, потому что даже

суждения, вгятыс нами временно в качестве базисных, могут быть изменены.

* Фролнх и Олпснхаймер провели серию экспериментов, разработанных для проверен этою вопроса. Участников, не знающих своего места в системе распределения 6ла1. просили выбирать между различными принципами распределения, вклочая «максимии» Ролза, утилитаризм и смешанную модель, которая макси-мивтровала среднюю полезность при гарантировании некоторого минимума. Последнее было преобладающим выбором (Frohch.Oppenheimcr 1992).

Совершая подобные челночные движения — то изменяя условия договорных обстоятельств, то изменяя наши суждения и подчиняя их принципам, рано или поздно мы находии такое описание исходного состояния, которое выражает разумные условия и даёт принципы, отвечающие нашим суждениям, должным образом откорректированные и адекватные ситуации» (Rawls 1971: 20: Ролз 1995:32).

Таким образом, интуитивный аргумент и аргумент на основе идеи общественного договора в итоге оказываются зависящими друг от друга. Ролз допускает изменение исходного положения с тем, чтобы из него выводились принципы, соответствующие нашим интуициям (по крайней мерс тем из них, которых мы продолжаем придерживаться после того, как попытались в двустороннем процессе привести в гармонию нашу теорию и наши интуитивные представления). Это может выглядеть каким-то трюком. Но это кажется таковым, только если мы приписываем Ролзу мнение, будто два аргумента обеспечивают полностью независимую поддержку друг другу. Хотя Ролз иногда делает такие заявления, но в других местах он признаёт взаимозависимость этих аргументов, опирающихся на одну и ту же совокупность устоявшихся интуиций.

Но зачем же тогда утруждать себя приёмом, основанным на идее договора? Почему бы не ограничиться первым интуитивным аргументом? Это хороший вопрос. Хотя аргумент на основе идеи договора нс так уж плох, как полагают критики, он и не так хорош, как думает Ролз. Если каждая теория справедливости предлагает своё собственное описание договорной ситуации, то мы должны заранее решить, какую теорию справедливости мы принимаем, чтобы знать, какое описание исходного положения является подходящим. Поскольку для Ролза неприемлемо рисковать жизнью одного для блага других и незаслуженно наказывать людей с природными недостатками, это побуждает его принять определённое описание исходного положения; те же, кто не согласны с ним по этим вопросам, будут описывать это положение по-другому. Этот спор нельзя разрешить, обратившись к договорному соглашению. И для той, и для другой стороны ссылка на ситуацию заключения договора в целях защиты своей теории справедливости была бы простым уклонением от существа вопроса, ибо ситуация заключения договора уже предполагает теорию. Следовательно, все основные вопросы справедливости должны быть решены ещё до выбора описания исходного положения. Но тогда договор оказывается излишним.

Это не означает, что приём на основе идеи договора совершенно бесполезен. Во-первых, исходное положение представляет собой способ прояснения наших интуитивных представлений точно так же, как ранние теоретики общественного договора привлекали естественное состояние для прояснения идеи естественного равенства. Во-вторых, хотя интуиции, на которые опирается аргумент о равных возможностях, свидетельствуют о том, что честное равенство возможностей недостаточно, они не говорят нам, что ещё требуется; поэтому приём, основанный на идее договора, помогает нам уточнить наши интуитивные представления. Именно это имеет в виду Ролз, когда говорит, что этот приём может помочь «извлечь следствия» из наших интуитивных представлений. В-третьих, этот приём задаёт позицию, с которой мы можем проверять противоположные интуитивные представления. Талантливый человек мог бы совершенно искренне не соглашаться с тем, что природа распределяет таланты произвольным образом. В этом случае мы имели бы столкновение разных интуитивных представлений. Но если в ситуации, исключающей знание о том, что он получит в природной лотерее, тот же самый человек не станет больше возражать против этого, то мы можем с определённой уверенностью сказать, что наше интуитивное представление было правильным, а его представление было продиктовано его личными интересами. Некоторые интуитивные представления кажутся не слишком убедительными, если рассматривать их, абстрагируясь от своего конкретного положения в обществе. Аргумент на основе идеи договора позволяет установить, будут ли выбраны наши интуитивные представления с позиции непредвзятого человека. Таким образом, договор проясняет некоторые общие интуитивные представления и обеспечивает непредвзятую позицию для оценки более конкретных интуиций [Rawls 1971: 21-22; Ролз 1995: 33-34).

Итак, использование приёма, основанного на идее договора, предоставляет нам определённые преимущества. Но в то же время этот приём не обязателен для этих целей. Как было показано в предыдущей главе, некоторые авторы (например, Хэар) для выражения идеи равной заботы о людях используют не беспристрастных участников договора, а «идеальных сочувствующих» (см. гл. 1 наст. изд.). И та, и другая теория предписывают моральному агенту занять непредвзятую позицию. Но если непредубеждённые участники договора рассматривают каждого человека в обществе как одно из возможных будущих размещений их собственного блага, то для идеальных сочувствующих он — один из компонентов их собственного блага, поскольку они симпатизируют каждому человеку и стремятся разделить его судьбу. В этих двух теориях используются разные приёмы, но это различие относительно поверхностное, ибо ключевым шагом каждой теории является заставить агентов принять такую позицию, которая лишает их знания о своём личном благе или возможности содействовать ему. Действительно, порой бывает трудно отличить беспристрастных участников договора от идеальных сочувствующих (см.: [Gauthier 1986:237-238; Diggs 1981:277; Barry 1989а: 77,196])⁵.

Идею равного отношения можно также выразить, вообще не прибегая к каким-либо специальным приёмам, а просто попросив агентов одинаково относиться к другим независимо от того, знают ли они о собственном благе и есть ли у них возможность способствовать ему (см., напр.: [Scanlon 1982; Barry 1989а: 340-348]). Действительно, есть нечто странное и извращённое в том, чтобы использовать для выражения идеи морального равенства приёмы общественного договора и идеальных сочувствующих. Цель занавеса неведения — сделать наглядной идею о том, что другие люди важны сами по себе, а не просто как компоненты нашего собственного блага. Но этой цели пытаются достичь, задав перспективу, в которой благо других выступает простым компонентом нашего собственного (реального или возможного) блага. Прибегая к «идее выбора, способствующего интересам отдельного рационального индивида, для которого жизни других людей в обществе — это лишь множество разнообразных возможностей» (см.: [Scanlon 1982:127]; ср.: [Barry 1989а: 214-215,336,370]), мы только затемняем идею о том, что люди представляют собой цели-в-себе. Ролз пытается ограничить восприятие людьми в исходном положении жизни других индивидов лишь как разнообразных возможных последствий их выбора в собственных интересах, но приём, основанный на идее договора, поощряет такое восприятие, а потому затемняет истинное значение равной заботы о людях.

Итак, механизм общественного договора немного добавляет к теории Ролза. Интуитивный аргумент является главным, как бы Ролз ни утверждал обратное, а аргумент на основе идеи договора (в лучшем случае) лишь помогает выразить интуитивный аргумент. Однако непонятно, почему Ролз нуждается в независимом аргументе на основе идеи договора. Сначала Ролз сожалел о том, что люди вынуждены выбирать между утилитаризмом — систематичной, но часто идущей вразрез с нашими интуитивными представлениями теорией, и интуитивизмом — набором разнообразных и теоретически не структурированных интуиций. Если он нашёл теоретическую альтернативу утилитаризму, гармонично согласующуюся с нашими интуитивными убеждениями, то его теория имеет прочные основания и её никоим образом не ослабляет взаимозависимость интуитивного аргумента и договорного аргумента. Как ¹¹

утверждает Ролз, «концепция справедливости не может быть дедуцирована из самоочевидных посылок или условий на принципы; напротив.её обоснование — это дело взаимной поддержки многих рассмотрений, которые складываются в один согласованный взгляд» [Rawls 1971:21; Ролз 1995: 33]. Он называет это «рефлексивным равновесием» и видит в нём свою цель¹¹. Fro принципы справедливости взаимно поддерживаются и рефлексией над теми интуициями, к которым мы обращаемся в наших повседневных делах, и рефлексией над природой справедливости с беспристрастной точки зрения, отстранённой от наших повседневных позиций по тому или иному вопросу. Поскольку цель Ролза — достижение такого рефлексивного равновесия, то критические аргументы Хэара и Барри не достигают цели. Даже если они правы в том, что принцип различия не будет выбран в исходном положении, как его описывает Ролз, он мог бы переопределить исходное положение таким образом, чтобы этот принцип из него выводился. Это может показаться каким-то мошенничеством, но это полезно и оправданно, если действительно ведёт к рефлексивному равновесию, — если зго означает, что «мы приходим к согласованным взглядам и полагаем наши убеждения о социальной справедливости обоснованными» [Rawls 1971: 102; Ролз 1995: 33].

Действительно успешная критика теории Ролза должна или поставить под сомнение его фундаментальные интуиции, или показать, что принцип различия не является наилучшим выражением этих интуитивных представлений (и поэтому другое описание исходного положения должно быть частью нашего рефлексивного равновесия). В последующих главах я рассмотрю теории,бросающие вызов этим базовым интуициям, но вначале я хотел бы кратко изложить вторую возможность их рассмотрения. Нельзя ли найти внутренние трудности в теории Ролза, направив критику не против интуитивных предпосылок этой теории, но против их теоретическою осмысления?

б. Внутренние проблемы

Как мы видели, одна из ключевых интуитивных предпосылок теории Ролза касается различия между выбором и обстоятельствами. Fro аргумент против господствующего представления о равенстве возможностей в значительной степени сводится к тому, что в нем слишком многое зависит от незаслуженно доставшихся^нам природных способностей. В этом я согласен с Ролзом. Однако в теории самого Ролза слишком многое зависит от природных неравенств и в то же время слишком немногое от принимаемых нами решений. ¹²

i) Компенсация за природные неравенства

Вначале я рассмотрю вопрос о природных способностях. По мнению Ролза, право людей на социальные блага нс должно зависеть от их природной одаренности. Талантливые не заслуживают более высокого дохода и должны получать более высокий доход, только если это принесёт пользу наименее преуспевающим. Поэтому, согласно Ролзу, принцип различия наилучшим образом способствует тому, чтобы природные блага не имели несправедливых последствий.

Однако в решении Ролза слишком mhoitk* в судьбе людей всё ещё зависит от случайных факторов. Это обусловлено тем, что Ролз определяет наименее обеспеченную позицию исключительно в понятиях социальных первичных благ, т.е. прав, возможностей, благосостояния и т.д. Он не учитывает природные первичные блага при определении наименее обеспеченного положения. Для Ролза (в этом контексте) два человека одинаково преуспевают, если очи располагают одним и тем же набором социальных первичных благ, хотя один из них может быть лишён талантов, иметь слабое здоровье или быть слабоумным. Аналогичным образом, если у кого-то есть даже небольшое преимущество перед другими в том смысле, что он лучше обеспечен социальными благами, то он, по оценке Ролза, более преуспевает, даже если его дополнительный доход недостаточен для покрытия затрат, связанных с некоторым природным недостатком, например, затрат на лечение какой-либо болезни или на специальное оборудование, необходимое при некоторых физических увечьях.

Почему же точкой отсчёта при оценке справедливости социальных институтов должны стать возможности наименее преуспевающих, выраженные в терминах социальных благ? Это условие противоречит как интуитивному аргументу, так и аргументу на основе идеи договора. В последнем случае это условие никак не обусловлено рациональностью участников в исходном положении. Если, как утверждает Ролз, для успешного образа жизни здоровье так же важно, как и деньги, и если стороны в исходном положении стремятся найти социальное устройство, обеспечивающее им наибольшее количество первичных благ при наихудшем возможном положении (доводы в пользу «максимина»),то почему бы не признать недостаток здоровья и денег в равной мере проявлением необеспеченности и учитывать их при социальном распределении? Каждый человек признает, что он будет меньше преуспевать, имея те же социальные блага, если неожиданно получит увечье. Почему бы ему не желать, чтобы общество признало его положение невыгодным?

Интуитивный подход следует в том же направлении. Во-первых, природные первичные блага столь же необходимы для ведения достойного образа жизни, как и социальные блага, а во-вторых, природные дарования людей нельзя считать их заслугой, и поэтому несправедливо, когда от них зависит привилегированное или невыгодное положение людей. Как мы видели» по мнению Ролза, именно эта интуиция ведёт к принципу различия, согласно которому люди получают дополнительное вознаграждение за свои таланты только в том случае, если в результате выиграют наименее преуспевающие: «если мы хотим установить социальную систему, такую, чтобы никто не приобретал бы и никто не терял бы из-за своего произвольного места в распределении природных дарований или же из-за исходного положения в обществе, не возвращая преимуществ или получзя их взамен в плане компенсации приобретений, мы должны принять принцип различия» (Rawls 1971: 102; Ролз 1995:98]. Но это неверно или, во всяком случае, не вполне верно. Мы получим принцип различия из этой интуиции только в том случае, если под «потерями и приобретениями» будем подразумевать потери и приобретения социальных благ. Принцип различия обеспечивает, что одарённые люди не получают больше социальных благ только в силу их (случайных) способностей, а люди с физическими и умственными недостатками не лишаются социальных благ только в силу их ущербного положения. Но это не в полной мере «сглаживает последствия природной случайности и социальных обстоятельств» (Rawls 1971:100; Ролз 1995:97]. Более одарённые всё же извлекают пользу из своей одарённости, которой незаслуженно лишены люди с физическими и умственными недостатками. В соответствии с принципом различия мне предоставляется такой же набор социальных благ, что и человеку с физическими и умственными недостатками, которому приходится брать на себя дополнительные расходы на лечение и транспортировку. На его возможностях вести удовлетворительный образ жизни сказывается незаслуженно возложенное бремя, обусловленное не выбором, а обстоятельствами. Принцип дифференциации допускает, а не устраняет такое бремя⁷.

' .Это возражение выдвинуто Барри и Оном, хотя они ошибаются, объясняя :гту проблем/ приверженностью Ролла к использованию первичных благ для описания навменееобеспеченного положения [Ватту 1973:55-57; Sen 1980:215216). В дейстзительности же проблема заключается в неполном использовании Ролзом идеи первичных благ. т.е. в его произвольном исключении природных первичных благ из списка. Ролз обсуждает идею компенсации за природные недостатки только в рамках «принципа возмещения., согласно которому компенсация призвша устранить прямые последствия физических или умственных недостатков»! тем самым создать равенство возможностей |Rawls 1971: 100— 102]. Раза справедливо отвергает зту идею как одновременно неосуществимую и нежелателзную. Но почему бы не считать компенсацию способом устранения незаслуженного неравенства в отношении всех первичных благ? Компенсация расходов, связанных с природными недостатками людей, которые их не выбирали. должнз быть выполнена не для того, чтобы зти люди могли на равных условиях ковкурировать с другими, а для того, чтобы они могли иметь такие же возможности для ведения достойного обраи жизни. Подробнее см.: [Michel-

Возможно, Ролз не осознает всех следствий, вытекающих из его собственного аргумента против господствующего представления о равенстве возможностей. Он критикует следующую позицию:

1. Социальные неравенства являются незаслуженными и должны быть исправлены или компенсированы; допускается влияние природных неравенств на распределение, осуществляемое в соответствии с принципом равенства возможностей.

С точки зрения Ролза, природные и социальные неравенства являются одинаково незаслуженными, поэтому позиция 1 «нестабильна». Вместо неё Ролз предлагает следующее:

2. Социальные неравенства должны быть компенсированы, а природные неравенства не должны влиять на распределение.

Но если природные и социальные неравенства действительно являются одинаково незаслуженными, то позиция 2 также нестабильна. Поэтому следует принять:

3. И природные, и социальные неравенства должны компенсироваться.

По мнению Ролза, людям, принадлежащим к необеспеченному классу

или расе, не только нельзя отказывать в получении социальных благ, но они имеют право на компенсацию за своё невыгодное положение. Но почему же к людям, родившимся с природными недостатками, следует

man 1975: 330-339; Gutmann 1980: 126-127; DanicU 1985: ch. 3|. а также (Pogge 1989: 183-188; Mapel 1989 101-106).

Согласно некоторым комментаторам. Рола ■ действительности поддерживает компенсацию за природные недостатки, но трактует ее ие как вопрос справедливости. Он считает наши обязательства перед людьми с природными недостатками «обязанностями общественной благожелательности», см.: (Martin 1985: 189-191) или «требованиями морали», см.: (Pogge 1989 186-191, 275). Обязательства перед людьми с природными недостатками — это не вопрос простой благотворительности; их выполнение в обязательном порядке должно обеспечиваться государством, но в то же время они не выражают и требования справедливости. Согласно Попу и Мартину, теория справедливости Ролза касается «фундаментальной справедливости», тогда как компенсация людям с природными недостатками относится к «всеобщей честности вселенной» [Martin 1985: 180. Pogge 1989. 189). К сожалению, ни тот. ни другой автор не разъясняют ни этого различия, ии того, как оно согласуется с подчеркиваемой Ролзом необходимостью «сглаживания последствий природной случайности и социальной удачи» |1971: 585). Например, по мнению Мартина, сглаживание последствий различающихся природных способностей — это вопрос фундаментальной справедливости, в то время как сглаживание последствий природных недостатков — это вопрос благожелательности [Martin 1985: 178]. Не вполне понятно, как в рамках ростовского подхода можно обосновать такое различение. (С точки зрения Брайна Ьарри. это ограничение оправданно только в том случае, если Ролз отказывается от идеи справедливости как равного внимания и принимает гоббсовскую трактовку справедливости как взаимной выгоды (Barry 1989д: 243-246; ср. примеч. 2 на с. 91 наст. иэд.|).

относиться иначе? Почему они не могут иметь компенсации за своё невыгодное положение (например, иметь право на оплачиваемое лечение, перевозку, профессиональное обучение и т.д.) вдобавок к их требованию не подвергаться дискриминации?

Стало быть, есть как интуитивные, так и контрактные основания, чтобы, во-первых, признать необходимость компенсации природных недостатков, а во-вторых, включить природные первичные блага в список, определяющий, кто находится в наименее обеспеченном положении. Пытаясь определить компенсацию за природные неравенства, мы сталкиваемся с несколькими проблемами, о которых речь пойдёт ниже в параграфе 5. Некоторые из наших интуитивных представлений о том, что наиболее справедливо, могут оказаться совершенно нереализуемыми. Но Ролз не признаёт даже желательности компенсации за такие неравенства.

ii) Субсидирование человеческого выбора

Вторая проблема связана с обратной стороной этого представления. Люди не заслуживают того, чтобы нести бремя расходов, которые не вызваны их собственным решением. Но как быть с людьми, которые сознательно выбирают дорогостоящий образ жизни? Как правило, для нас расходы, не вызванные решением человека, — лучшее основание для помощи, чем расходы, на которые человек идёт сознательно. В нас вызывают разные чувства человек, тратящий 100 долларов в неделю на лечение доставшейся ему без какого-либо согласия болезни, и человек, тратящий те же деньги на дорогое вино, потому что ему очень нравится его вкус. Ролз апеллирует к этой интуиции, когда критикует господствующее представление за его невосприимчивость к тому, что природные неравенства — это не результат нашего выбора. Каким же образом следует учитывать сделанный людьми выбор?

Допустим, что мы добились успеха в уравнивании социальных и природных условий жизни людей. Для простоты представим себе двух одинаково одарённых людей, имеющих одинаковое социальное происхождение. Один из них хотел бы весь день играть в теннис и работает на ближайшей ферме только для того, чтобы заработать денег для покупки земли под теннисный корт и обеспечить себе приемлемый образ жизни (предполагающий определённое питание, одежду, технику и т.д.). Другая планирует купить такое же количество земли, чтобы развести на ней сад и выращивать овощи для собственного потребления и для продажи. Далее представим себе, вместе с Ролзом, что мы начинаем с равного распределения ресурсов, достаточного для того, чтобы каждый из них получил желаемую землю и занялся садоводством и теннисом. Очень скоро в условиях свободного рынка садовница будет иметь больше средств, чем теннисист. Хотя начинали они с равных долей, теннисист довольно быстро израсходовал свои средства, а средств от его нерегулярной работы на соседней ферме хватает только на то, чтобы продолжать играть в теннис. Садовница же на основе своей первоначальной доли постаралась обеспечить себе больший доход, работая дольше. Согласно принципу различия это неравенство допустимо только в том случае, если оно приносит выгоду наименее преуспевающим, в нашем случае — теннисисту, у которого теперь доход меньше. Если теннисист не извлекает пользы из этого неравенства, то правительство должно в целях уравнения перераспределить ему часть дохода садовницы.

Однако было бы странно утверждать, что подобный налог обеспечил бы равенство, предполагающее отношение к людям как к равным. Напомним, что у теннисиста такие же способности, как и у садовницы, такое же социальное происхождение и такая же первоначальная доля ресурсов. Он мог бы, если бы захотел, заниматься доходным садоводством, тогда как садовница могла бы выбрать не приносящий дохода теннис. И тот, и другая имели перед собой целый диапазон возможностей, предполагающих разный объём и вид работы, разный досуг и доход. И тот. и другая выбрали наиболее предпочтительный для них вариант. Стало быть, теннисист не выбрал садоводство по той причине, что для него теннис предпочтительнее зарабатывания денег. Люди придерживаются разных мнений о том, когда стоит отказаться от досуга ради дохода, поэтому он предпочёл досуг, а она предпочла доход.

Подобные различия в образе жизни составляют предмет свободного выбора, поэтому к теннисисту отнеслись как к равному, когда позволили садовнице иметь доход и образ жизни, от которого он отказался. Ролз отстаивает принцип различия, ибо он препятствует неравенству, возникающему в силу природных и социальных случайностей. Но в этом примере мы не сталкиваемся с таким неравенством. В этом примере принцип различия ведёт не к устранению чьего-либо невыгодного положения, а вынуждает садовницу субсидировать дорогостоящий досуг теннисиста. Ей приходится платить за свой выбор, т.е. она отказывается от досуга ради более высокого дохода. Ему же не нужно платить за его выбор, т.е. отказываться от дохода, чтобы иметь больше досуга. Он ожидает, и теория Ролза требует, чтобы садовница платила за свой выбор, а также субсидировала его выбор. Это не способствует равенству, а подрывает его. В результате он ведёт предпочтительный для него образ жизни (занимается праздным теннисом) и вдобавок получает некоторый доход из уплачиваемых ею налогов, тогда как она ведёт предпочтительный для нее образ жизни (занимается доходным садоводством) и теряет часть дохода в виде изымаемого у неё налога. Ей приходится частично отказаться от того, что придаёт ценность сё жизни, чтобы он мог иметь больше ценного для него. В этом смысле отношение к ним является неравным без каких-либо законных к тому оснований.

Когда неравенство в доходе является следствием выбора, а не обстоятельств, принцип различия не устраняет, а порождает несправедливость. Равная забота о людях предполагает, что они сами должны оплачивать расходы, вызванные их выбором. Плата за сделанный выбор — это оборотная сторона нашего интуитивного убеждения в том, что люди не должны расплачиваться за неравные условия жизни. Несправедливо находиться в невыгодном положении из-за неравных условий, но в равной мере несправедливо требовать, чтобы кто-то другой оплачивал расходы, связанные с моим выбором. Если воспользоваться техническим языком, то можно сказать, что схема распределения должна быть «нечувствительной к природным способностям» и «чувствительной к стремлениям» (см.: [Dworkin 1981: 311]). Участь людей должна зависеть от их стремлений в широком смысле (от их целей и жизненных планов), но не должна зависеть от полученного ими от природы и общества при рождении (т.е. от обстоятельств, в которых им приходится претворять в жизнь свои стремления).

Ролз сам подчёркивает, что мы несем ответственность за стоимость наших решений. По сути, именно этим объясняется, почему его понимание справедливости основано на распределении первичных благ, а не благосостояния. При равной совокупности первичных благ те, чьи желания обходятся дорого, будут менее обеспечены, чем люди с более скромными вкусами. Однако, замечает Ролз, отсюда не следует, что люди со скромными запросами должны субсидировать людей с высокими запросами, ибо мы «способны принимать ответственность за наши цели». Стало быть, «люди с менее дорогими запросами, видимо, сумели постепенно сообразовать свои вкусы с тем доходом и благосостоянием, на который они так или иначе могут рассчитывать; поэтому будет нечестно, если им придётся иметь меньший доход, чтобы другие не страдали от последствий своей расточительности» [Rawls 1982b: 168-169; ср. 1975: 553; 1980: 545; 1974: 643; 1978: 63; 1985: 243-244). Так что Ролз не желает, чтобы садовница субсидировала теннисиста. В действительности он не устаёт повторять, что цель его концепции справедливости — регулировать неравенства, влияющие на возможности людей, а не неравенства, возникающие вследствие выбранного людьми образа жизни, за который они сами несут ответственность [Rawls 1971:7,%; Ролз 1995:22,93]. К сожалению, принцип различия не позволяет учесть разницу между неравенствами выбранными и доставшимися без выбора. Поэтому в результате может возникнуть ситуация, когда одни люди будут вынуждены платить за решения, принимаемые другими, как это случается, когда те, у кого наименьший доход, имеют его, как и теннисист, благодаря своему выбору. Ролз хочет, чтобы принцип различия смягчал несправедливые последствия невыгодных социальных и природных обстоятельств, но вместе с этим происходило бы сглаживание оправданных последствий личного выбора.

Таким образом, хотя Ролз апеллирует к этому разграничению ситуаций выбора и обстоятельств, его принцип различия нарушает его в двух важных аспектах. С одной стороны, этот принцип предназначен сгладить последствия случайного распределения природных благ. Однако Ролз исключает природные первичные блага из списка наименее преуспевающих, поэтому те, кто незаслуженно страдают от природных недостатков, не получат компенсации. С другой стороны, предполагается, что люди несут ответственность за расходы, связанные с их выбором. Но принцип различия требует, чтобы одни люди субсидировали расходы, вызванные выбором других людей. Можно ли лучше реализовать «чувствительность к стремлениям» и «нечувствительность к природным способностям»? Именно в этом видит свою цель Дворкин.

4. ДВОРКИН О РАВЕНСТВЕ РЕСУРСОВ

Дворкин принимает ту цель, которую имел в виду Ролз, выдвигая принцип различия. Но он полагает, что идеалу «чувствительного к стремлениям» и «нечувствительного к природным способностям» распределения отвечает другая схема. Его теория очень сложна и предполагает использование аукционов, программ страхования, свободных рынков и систем налогообложения, поэтому здесь невозможно изложить её целиком. Я рассмотрю лишь некоторые из её основных интуитивных идей.

а. Плата за сделанный выбор: чувствительный к стремлениям аукцион

Для начала рассмотрим предложенную Дворкиным схему чувствительного к стремлениям распределения. Ради простоты изложения вновь допустим, что от природы всем людям даны равные способности (решение Дворкиным проблемы неравных природных способностей будет рассмотрено чуть позже). В предлагаемом Дворкиным примере ресурсы общества выставлены для продажи на аукционе, в котором принимают участие все. Вначале покупательная способность всех участников одинакова и каждый имеет по 100 ракушек. На эти ракушки люди могут приобрести ресурсы, которые позволят им наилучшим образом осуществить их жизненные планы.

Если аукцион удастся — а он всегда может быть проведён заново, если не удался, — то каждый будет доволен его результатом, т.е. его собственный набор благ будет для него предпочтительнее любого другого, ибо в обратном случае он мог бы участвовать в торгах для приобретения любого другого набора благ. Это служит обобщением для случая с теннисистом и садовницей, у которых вначале было равное количество денег для приобретения земли, необходимой для избранной ими деятельности. Если аукцион сработает, то все будут находиться именно в таком положении, т.е. для любого человека его собственный набор благ будет наиболее предпочтительным. Дворкин называет это «тестом на зависть» (envy test). Успешное выполнение этого теста означает, что люди получают равное внимание и заботу, ибо различия между ними отражают лишь их различные стремления и представления о том, что составляет ценность их жизни. При успешном аукционе тест на зависть оказывается выполненным, и каждому человеку приходится оплатить расходы, связанные с его выбором [Dworkin 1981:285]®.

Идея теста на зависть даёт наиболее убедительное выражение либеральному эгалитаристскому представлению о справедливости. Полная реализация этой идеи на практике означала бы выполнение трёх основных целей,сформулированных в теории Ролза,а именно: было бы соблюдено моральное равенство, были бы сглажены последствия неблагоприятных обстоятельств, случайных с моральной точки зрения, и каждый человек нёс бы ответственность за сделанный им выбор. Такая схема распределения была бы справедливой, хотя она допускала бы некоторое неравенство доходов. У садовницы и теннисиста неравный доход, но это не означает, что к ним проявлена неодинаковая забота и уважение, ибо каждому из них предоставлена равная возможность вести избранный ими образ жизни и приобрести тот набор социальных благ, который лучше всего соответствует их представлениям о ценности жизни. Иными словами, никто не может пожаловаться, что при распределении ресурсов к нему отнеслись с меньшей заботой, чем к кому-либо ещё, поскольку если бы для него оказался предпочтительнее другой набор благ, то он мог бы приобрести его. Трудно представить, чтобы в этих условиях были возможны законные жалобы*.

' Более подробное рассмотрение идеи «свободы от зависти» и использования ее в качестве критерия распределительной справедливости см.: [Fleurbacy 1994; Armperger 1994).

' Нет ничего невозможного в том. чтобы представить себе людей, которые будут возражать, даже если проводится тест на зависть. Тест на зависть ничего не говорит о благополучии людей, позтому вполне возможно, что из двух одинаково одарённых людей один будет чувствовать себя несчастным, а другой — счастливым. Тест на зависть говорит нам лишь о том, что несчастный человек был бы ещё более несчастным, если бы вместо своего набора ресурсов имел ресурсы другого человека. Представьте себе человека, который угрюм и неразговорчив независимо от того, какими ресурсами он располагает и на какой успех рассчитывает в своих планах. В этом случае выполнение теста на зависть не

6. Компенсация за природные недостатки: схема страхования

К сожалению, аукцион будет выполнять тест на зависть только в том случае, если природные способности никого не поставят в невыгодное положение. В реальном мире аукцион не пройдёт этого теста, ибо некоторые различия между людьми не являются следствием их выбора. Так, человек с физическими недостатками сможет на свои 100 ракушек приобрести такой же набор социальных благ, как и другие люди, однако из-за своих особых нужд он будет менее обеспеченным, чем другие. Поэтому он предпочёл бы оказаться на месте людей, не имеющих физических недостатков.

Как же поступить с природными недостатками? Дворкин предлагает очень сложный ответ на этот вопрос, но мы подготовим для него почву, если рассмотрим сначала более простой случай. Для того чтобы человек, поставленный в невыгодное положение, мог вести достойный образ жизни, ему потребуются дополнительные расходы, которые он должен будет покрыть из тех же 100 ракушек. Почему бы не оплатить все эти дополнительные расходы из общего запаса социальных ресурсов до аукциона, а затем оставшиеся ресурсы поделить поровну через аукцион? До аукциона тем, кто находится в невыгодном положении, предоставляются социальные блага для компенсации неравенства в природных способностях, которое не является следствием их выбора. И только после этого каждый через аукцион получает равную долю оставшихся ресурсов, которые он может использовать согласно своему выбору. В ре-

будет одинаково выгодным для каждого из этих людей. Поскольку несчастный человек не способен справиться со своей врождённой раздражительностью, он мог бы претендовать на дополнительные ресурсы. (Но в то же время поскольку ex hypotheu его несчастье связано не с имеющимися у него средствами, то неясно, можно ли поправить его беду каким-либо перераспределением.)

Этот пример свидетельствует о неадекватности простой типологии Дворкина, склонного все относить или к стремлениям (которые он рассматривает лишь как иное название для манифестирующих нашу личность выборов) или к ресурсам (которыеон трактует как условия, не подлежащие выбору). Но имеются характеристики личности или психологические предрасположенности (например. раздражительность), которые не так-то просто отнести к той или иной категории, ио которые влияют на величину пользы, извлекаемой людьми из социальиых ресурсов. Критику категорий Дворкина см.: ICohen 1989: 916-934; A meson 1989; Alexander and Schwaruchild 1987:99; Rocrner 1983а]. Хотя у меня нет возможности проанализировать более глубоко эти вопросы, я полагаю, что оии (наряду с другими трудными случаями, такими как неконтролируемые страстные желания) лишь усложняют цели и методы теории Дворкина, а не подрывают её. (По мнению Дворкина, страстные желания и врожденную угрюмость можно считать природным недостатком, от которого иужно было бы страховаться наряду с другими видами умственной и физической неполноценности (Dworkin 1981: 301-304].)

зультате этого выполнялся бы тест на зависть. Подобная компенсация перед аукционом обеспечивала бы всем равные возможности в выборе и осуществлении своих жизненных планов, а последующее равное распределение через аукцион гарантировало бы справедливое отношение к выбору каждого человека. Следовательно, распределение было бы одновременно нечувствительным к природным способностям и чувствительным к стремлениям.

Однако это простое решение не даст желаемого результата. Дополнительные средства могут компенсировать лишь часть природных недостатков. Так, некоторым калекам можно вернуть мобильность здоровых людей, если предоставить им самые совершенные технические средства (возможно, очень дорогие). Но в других случаях этого достичь невозможно, ибо некоторые природные недостатки нельзя компенсировать никакими социальными благами. Представьте себе человека, страдающего серьёзной умственной отсталостью. Если предоставить ему дополнительные средства, то он сможет купить медицинское оборудование или оплатить помощь квалифицированного медперсонала. Это позволит избавить его от боли, если только она не является неустранимой. И большая сумма денег всегда будет чем-то полезной. Но никакое из этих средств никогда не сможет по-настоящему уравнять его условия жизни с условиями других людей. Никаких денег нс хватит, чтобы человек с серьёзной умственной отсталостью мог вести такую же стоящую жизнь, как остальные.

Полное равенство условий невозможно. Мы могли бы попытаться максимально уравнять условия. Но и это нельзя считать приемлемым решением. Поскольку каждое дополнительное количество денег может помочь человеку с серьёзной умственной отсталостью, но никогда не будет достаточным для уравнивания условий их жизни с условиями здоровых людей, нам придётся отдать все наши ресурсы людям с такими недостатками, не оставив ничего другим (см.: (Dworkin 1981: 242, 300); ср.: [Fried 1978: 120-128]). Если мы будем использовать ресурсы для уравнивания условий до начала аукциона, то их не останется для того, чтобы люди могли осуществить свой выбор (участвуя в торгах на аукционе). Однако одна из целей уравнивания условий заключается в том, чтобы предоставить каждому человеку возможность осуществить свои жизненные планы. От условий нашего существования зависят возможности осуществления наших стремлений. Именно поэтому эти условия важны, с моральной точки зрения, и именно поэтому неравенство этих условий имеет значение. Заботясь об условиях жизни людей, мы заботимся о том, чтобы они могли претворить в жизнь свои цели. Но если, пытаясь уравнять средства, мы не даём кому-либо достичь своих целей, то наши намерения терпят крах.

ill

Если мы не можем добиться полного равенства условий и если не должны всегда к этому стремиться, то что же нам делать? В свете этих трудностей становится понятным отказ Ролза от компенсации за природные недостатки. Учёт природных недостатков при составлении списка, определяющего, кто наименее преуспевающ, похоже, создаст неразрешимую проблему. Мы не хотим игнорировать такие недостатки, но и нс можем уравнять ситуацию, а что тогда остаётся между этим, кроме благотворительных мер, продиктованных состраданием и милосердием, от случая к случаю?

Предложение Дворкина аналогично ролзовской идее исходного по-положения. Оно предполагает несколько изменённый вариант занавеса неведения. Люди за занавесом неведения не знают, какие природные способности получат при «распределении», и должны предположить, что все они подвержены риску оказаться с различными природными недостатками¹⁰. Каждому человеку предоставляется равная доля ресурсов (100 ракушек) и предлагается решить, сколько средств из своей доли он готов выделить для страхования на тот случай, если ему выпадет страдать от физических и умственных недостатков или если его положение вследствие «распределения» природных способностей окажется невыгодным. Например, люди могли бы согласиться выделить 30% из их набора ресурсов на такое страхование, и это обеспечило бы определённое покрытие расходов, связанных с возможными природными недостатками. Если такой гипотетический страховой рынок имеет смысл и если удастся с определённостью установить, какую страховку люди будут согласны купить на этом рынке, то мы могли бы воспользоваться системой налогообложения, чтобы добиться тех же результатов. Подоходный налог стал бы способом сбора страховых взносов, которые люди гипотетически согласны уплатить, а различные программы по социальному обеспечению, бесплатному медицинскому обслуживанию и безработице стали бы способом выплаты страховки тем, кому выпало страдать от природных недостатков, покрываемых данной страховкой.

Это промежуточная позиция между игнорированием неравных природных способностей и бесплодным стремлением уравнять внешние условия. Это не было бы уходом от проблемы, ибо каждый согласился бы на определённое страхование. Выло бы нерационально не позаботиться

^:5 Здесь я упрощаю ситуацию. На самом деле Дворкин предлагает две отдельные схемы страхования для двух различных видов невьп одного распределения природных данных: одна — для физических и умешенных недостатков, другая — для неравенства природных талантов. Детали этих систем страхования см.: (Dworkin 1981). Критику построения .них схем и их различения у Дворкина см.: |Tremain 1996; Maclcod 1998: ch. 4-5; Van Pariji 1995: ch. 3: Roemer 198So; Vartan 198S|.

о себе на случай возможных бедствий. Но никто из нас нс согласился бы потратить все свои ракушки на страхование, ибо тогда ничего не осталось бы для претворения в жизнь наших целей. Количество ресурсов общества, выделяемых на компенсацию за природные недостатки, ограничивается размером той страховки, которую приобрели бы люди, выплачивая страховые взносы из своего первоначального набора благ (см.: [Dworkin 1981: 296-299|). Это обеспечивает принципиальную основу для решения вопроса о том, сколько общественных ресурсов должно быть выделено на помощь тем, кто оказался в невыгодном положении в силу «лотереи природы».

Однако и при такой схеме распределения некоторые люди незаслуженно окажутся в невыгодном положении, так что мы не нашли распределения, идеально чувствительного к стремлениям и нечувствительного к природным способностям. Но эта цель недостижима для нас. какие бы меры мы ни предпринимали, поэтому нам нужна теория «ближайшая к лучшей». По мнению Дворкина, его схема распределения как теория справедливости является таковой, ибо она есть результат честной процедуры принятия решений. В рамках этой процедуры к каждому относятся как к равному, и она исключает очевидные источники несправедливости, ибо никто не занимает привилегированного положения при приобретении страховки. Есть надежда, что каждый примет и признает честной компенсацию, которая будет выбрана в подобной гипотетической позиции равенства.

Может показаться, что нежелание Дворкина максимально сглаживать последствия природных недостатков означает недостаточное внимание к благополучию инвалидов. В конце концов, они не выбирали своих недостатков. По если попытаться обеспечить наивысшую возможную страховку тем. кто оказался в их положении, то результатом будет «рабство талантливых». Рассмотрим, в каком положении окажутся здоровые люди, которые должны платить страховые взносы, не получая при этом компенсации.

Н этом случае «теряет» тот. кто должен очень много и упорно работать, чтобы оплатить свой страховой взнос, ибо только после этого у него появится возможность установить баланс между работой и потреблением, который был бы ему доступен сразу, не будь он застрахован. Если страховка достаточно велика, го она поработит застраховавшеюся нс только высоким размером страхового взноса, но и в силу крайней невероятности того, что благодаря своим способностям он сможет достичь выбранного им уровня жизни, а это означает, что он должен будет работать с полным напряжением и ему не придется особенно выбирать, какую выполнять работу [Dworkin 1981: 322].

Тем, кому повезло в природной лотерее, придётся быть как можно более продуктивными, чтобы суметь оплатить высокие страховые взно-

ИЗ

сы, гипотетически выбранные ими на случай природных недостатков. Страхования из разумного ограничения, с которым согласились бы талантливые люди при выборе своего образа жизни, превратилось бы в определяющий фактор их жизни. Их таланты стали бы помехой, ограничивающей возможности их выбора, а не ресурсом, расширяющим эти возможности. В результате у более талантливых было бы меньше свободы при выборе предпочтительного для них сочетания досуга и потребления, чем у менее талантливых. Следовательно, для равной заботы о тех, кто находится в выгодном положении, и о тех, кто находится в невыгодном положении, нужно нечто иное, а не максимальное перераспределение в пользу тех, кто находится в невыгодном положении, хотя в этом случае последние будут испытывать зависть к одарённым".

По мнению Яна Нарвесона, невозможность выполнения теста на зависть в реальном мире подрывает теорию Дворкина. Допустим, что в отличие от Джонса, способного обеспечить себе высокий доход, Смит родился с природными недостатками. Даже если мы облагаем Джонса налогом и он выполняет свои обязательства по страховке, вытекающие из нашего гипотетического аукциона, у него всё равно будет более высокий доход, чем у Смита, а это незаслуженное неравенство. Как отмечает Нарвесон, «Смит по любым меркам будет в реальном мире сильно отставать от Джонса. Можем ли мы после этого с невозмутимым видом утверждать, что некоторый возможный объём ресурсов, прибавленный к имеющимся ресурсам, служит достаточной, с точки зрения серьёзной теории равенства,“компенсацией?”» (Narveson 1983:18]. Тест на зависть не выполняется в реальном мире, поэтому, считает Нарвесон, несколько странно утверждать, что мы обеспечили компенсацию, если добились выполнения этого теста в некоторой гипотетической ситуации.

Однако это возражение уводит нас от существа дела. Если в реальном мире мы не можем полностью уравнять условия, то что ещё можно сделать в соответствии с нашим убеждением в том, что «распределение» природных и социальных условий носит случайный характер? Дворкин

" Могут быть и лучшие, чем схема страхования Дворкина, попытки найти среднее между игнорированием обстоятельств и их уравниванием. Одним на таких возможных решений является предложенная А. Сеном схема "равенства способностей" (equality of capacities), которую, по-видимому, одобряет и Ролз в вопросе о людях с физическими и умственными недостатками ([Rawls 19826: 168] ср.: (Sen 1980: 218-219]). Сен стремится к разновидности уравнивания для страдающих от природных недостатков, но ограничивает ее уравниванием «основных возможностей» и не предполагает полного уравнивания условий, которое Дворкин отвергает как неосуществимое. В какой мере зто возможно и насколько эта схема по своим результатам будет отличаться от схемы страхования Дворкина, сказать трудно (см.: (Cohen 1989: 942), ср.: [Sen 1985:143-144; 1990: 115 п. 12; Dworkin 2000: ch. 7|).

не утверждает, что его схема полностью компенсирует незаслуженные неравенства; он говорит лишь, что это лучшее, что мы можем сделать, чтобы жить согласно нашим представлениям о справедливости. Для критики его теории нужно или показать, что можно лучше решить эту проблему, или обосновать, почему нам не следует стараться жить в соответствии с нашими представлениями о справедливости.

в. Эквиваленты в реальном мире: налоги и перераспределение

Итак,суть теории Дворкина в следующем: мы определяем справедливое распределение ресурсов, представляя себе равную исходную долю ресурсов, которая затем изменяется со временем в результате гипотетического выбора людей на аукционе (чувствительном к выбору) и гипотетической политики в области страхования (для защиты от неравных условий). Это, утверждает Дворкин, лучше, чем традиционные теории равенства, которые не оставляют места для чувствительности к выбору и не дают принципиальных критериев для обращения с неравными природными способностями. И, доказывает он, это также превосходит правые либертаристские теории (которые будут рассмотрены в следующей главе), сосредоточивающие внимание только на чувствительности к выбору и игнорирующие необходимость уравнивания условий.

Но чего будет такая теория требовать на практике? Если допустить, что модель страхования — это оправданное, хотя лишь «ближайшее к лучшему» решение проблемы уравнивания условий, то как можно применить её в реальном мире? Её нельзя реализовать путём действительной реализации страховых соглашений, ибо предполагаемый ею страховой рынок был чисто гипотетическим. Что же тогда в реальном мире соответствует уплате страховых взносов и выдаче страховых выплат? Ранее я уже говорил, что можно использовать налоговую систему для сбора страховых взносов с одарённых от природы людей, а программы социального обеспечения — для выплаты страховок тем, кто оказался в невыгодном положении. Однако по своим результатам налоговая система может только приблизительно соответствовать модели страхования. На это есть две причины (см.: [Dworkin 1981:312-314)).

Во-первых, на практике у нас нет возможности измерить относительные преимущества и недостатки людей. Одна из причин этого состоит в том, что люди развивают свои таланты. Часто одинаково одарённые люди могут в дальнейшем достичь разных уровней мастерства. Эти виды различий не заслуживают компенсации, поскольку отражают различие в сделанном выборе. Изначально более одарённые люди могут также развить свои таланты, и тогда различия в способностях будут частично отражать различия в природной одарённости, а частично — различия в сделанном выборе. В этом случае только часть различий в способностях заслуживает компенсации. Измерить эту часть чрезвычайно трудно.

Действительно, как замечает Ричард Арнсон, было бы «несообразным» даже пытаться измерять степень, в которой люди ответственны за свои доходы:

Иден о том, что мы можем так изменить нашу систему распределительной справедливости, чтобы она основывалась на оценке общих заслуг или ответственности людей, кажется полностью химерической. Уровень ответственности индивидов не выражается в цифрах у них на лбу, а попытка институтов или отдельных лиц гадать по этому поводу на практике обернётся вымещением предрассудков и обид [Arneson 2000л: 97].

Осуществлять такие подсчёты будет невозможно, и даже попытка этого будет означать недопустимое вмешательство в частную жизнь¹².

Более того, невозможно до аукциона установить, что считать природным преимуществом. Это зависит от того, какие навыки ценят люди, а это, в свою очередь, зависит от того, какие цели они ставят перед собой в жизни. Одни способности (например, физическая сила) сегодня менее важны, чем раньше, тогда как другие (например, абстрактное математическое мышление) сейчас ценятся выше. Нет никакой возможности установить — до того, как люди сделают свой выбор, — какие природные способности являются преимуществами, а какие — недостатками. Этот критерий изменяется постоянно (если не сказать радикально), и будет невозможно отследить все меняющиеся критерии.

Как же тогда возможна справедливая реализация этой схемы страхования, если нельзя установить, какие вознаграждения обусловлены способностями людей, а какие — их стремлениями? Возможно, ответ Дворкина вызовет разочарование: мы облагаем налогом богатых, даже если кто-то стал богатым только благодаря своему усердию, не имея никаких полученных от природы преимуществ, и поддерживаем бедных, даже если некоторые из них, подобно теннисисту, стали бедными в силу сделанного выбора, а не в силу своих природных недостатков. Таким образом, некоторые люди получат по страховке меньше, чем они гипотетически заплатили, только потому, что благодаря своим усилиям они оказались в категории населения с более высоким доходом. А другие люди получат по страховке больше, чем заслуживают, только потому, что они ведут дорогостоящий образ жизни. ,

Во-вторых, трудность в применении рассматриваемой схемы состоит в том, что природные недостатки — это не единственная причина неравных условий (даже в обществе, где людям разной расовой, классовой ¹³ и половой принадлежности предоставляются равные возможности). В реальном мире мы никогда не располагаем полной информацией и не можем снова проводить аукцион, и поэтому тест на зависть может не сработать в силу непредвиденных обстоятельств. Из-за болезни растений садовница может в течение нескольких лет не получать урожая, что, безусловно, снизит сё доход. Однако в отличие от теннисиста она не выбирала непроизводительного образа жизни. Сокращение дохода стало результатом совершенно непредвиденной случайности, и было бы неправильно возлагать на садовницу все расходы, связанные с выбранным ею образом жизни. Если бы она знала заранее, что он обойдётся ей так дорого, она бы выбрала другой жизненный путь (в отличие от теннисиста, который предвидел все расходы, связанные с его образом жизни). Необходимо принять справедливое решение в отношении этих неожиданных расходов. Но если мы попытаемся компенсировать их по схеме страхования, аналогичной той, что использовалась в случае природных недостатков, то в итоге мы столкнёмся со всеми недостатками упомянутой схемы.

Итак, есть две причины, почему недостижим идеал распределения, чувствительного к стремлениям и нечувствительного к природным способностям. Нам бы хотелось, чтобы судьбу людей определял выбор, сделанный ими в начале их жизненного пути условиях справедливости и равенства. Но идея равных начальных условий включает в качестве допущений нс только неосуществимую компенсацию за неодинаковые природные способности, но и недоступное знание о будущих событиях. Первое необходимо для уравнивания условий, второе нужно для оценки расходов, связанных с нашим выбором, чтобы нести ответственность за них. Схема страхования — это ближайшее к лучшему решение этих проблем, а система налогообложения — ближайший к лучшему способ применения на практике схемы страхования. Поскольку существует дистанция между идеалом и практикой, неизбежно одни люди незаслуженно наказываются за их неудачные условия, тогда как другие получают незаслуженные субсидии для покрытия расходов, связанных со сделанным ими выбором.

Можем ли мы как-нибудь лучше реализовать схему распределения, чувствительного к стремлениям и нечувствительного к природным данным? Дворкин признаёт, что мы могли бы добиться более полного осуществления каждой их этих целей в отдельности. Однако эти цели тянут нас в противоположные стороны — чем больше мы стараемся сделать распределение чувствительным к стремлениям, тем больше вероятность того, что некоторые люди, поставленные в невыгодные условия, будут незаслуженно наказаны, и наоборот. И то, и другое — одинаково важное отклонение от идеала, и поэтому нельзя считать приемлемым решение, концентрирующееся на одной из этих целей за счёт игнорирования другой. Мы должны использовать оба критерия, даже если в итоге ни один из них не будет выполнен полностью [Dworkin 1981: 327-328,333-334].

Это довольно неутешительный вывод. Дворкин убедительно показал, что при справедливом распределении следует определять, «какие аспекты экономического положения человека являются следствием сделанного им выбора,а какие — следствием преимуществ и недостатков,которые небыли предметом выбора» [Dworkin 1985:208]. Однако на практике его идеал оказывается «неотличимым по своим стратегическим следствиям» от теорий, подобных принципу различия Ролза, в которых это разграничение нс проводится (см.: [Carens 1985: 67; ср. Dworkin 1981: 338344]). Гипотетические вычисления, которых требует теория Дворкина, настолько сложны, а их институциональная реализация настолько трудна, что преимущества этой теории невозможно осуществить на практике (см.: [Mapel 1989: 39-56; Carens 1985: 65-67; ср. Varian 1985: 115-119; Roemer 1985л]).

Дворкин признаёт, что его теория очень абстрактна, но настаивает на том, что ее можно использовать для оценки реально существующих институтов и разработки мер государственной политики. Теория недостаточно точна для того, чтобы выделить какое-то конкретное распределение в качестве единственно правильного. Но она может использоваться для того, чтобы исключить некоторые распределения как явно несправедливые. Например, Дворкин утверждает, что в рамках любого правдоподобного описания той гипотетической страховки, которую люди купят против природных неудач, выплаты будут «значительно больше», чем те, что предлагаются инвалидам, больным или неквалифицированным работникам в Соединённых Штатах или Британии сегодня (Dworkin 1981: 321].

Он также заявляет, что его модель демонстрирует превосходство «третьего пути» между традиционным социализмом и либертарианством свободного рынка (см.: [Dworkin 2000: 7; ср. Giddens 1998; White 1998]). Например, он утверждает, что его теория объясняет, почему необходима и система государственного здравоохранения, и возможность купить частную медицинскую страховку. Схема гипотетического страхования показывает, что первая необходима для уравнивания условий; гипотетический аукцион демонстрирует, что последняя необходима для обеспечения чувствительности к выбору [Dworkin 1993; 2000: ch. 8]. Аналогичным образом, он говорит, что его теория показывает необходимость соединения щедрых программ социального обеспечения (для уравнения условий для обладателей меньших талантов) и некоторых требований обязательности работы (чтобы одарённые, но ленивые люди платили бы цену за свой выбор) [Dworkin 2000: ch. 9].

Тем не менее предложения Дворкина в области практической политики удивительно скромны. Они в первую очередь сосредоточиваются на ex post коррекции неравенств, порождённых рынком, т.е. принимают существующий уровень неравенства в рыночных доходах как данность, и спрашивают, как лучше всего обложить налогом часть неравного дохода оказавшихся в выгодном положении и передать её оказавшимся в невыгодном. Но эти предложения оставляют без ответа важный пункт его теории — а именно, что люди должны иметь ex ante равные ресурсы, когда входят на рынок. Воплощение его теории в области практической политики должно предположительно включать некий реальный эквивалент 100 раковин, с которыми индивиды начинают жизнь, и используют для того, чтобы делать выбор относительно инвестиций, сбережений, рисков, обучения и т.д. Это, несомненно, так же важно (если не сказать более) для достижения подлинного равенства ресурсов, как и перераспределение рыночных доходов ex post. Действительно, если бы ex ante было большее равенство в ресурсах, т.е. в их возможностях инвестировать в производственные активы или в развитие своих умений и талантов — то было бы меньше нужды в перераспределении ex post, так как было бы меньше нуждающихся в исправлении недобровольных неравенств в рыночных доходах.

Конечно, любая попытка достичь этого равенства ex ante потребовала бы серьёзной атаки на укоренившиеся экономические деления в нашем обществе. Сам Дворкин не предлагает никаких мер в области государственной политики для достижения этого. В этом отношении, его рекомендации в области практической политики «удивительно консервативны» (см.: [Macleod 1998: 151]). Можем ли мы представить себе более новаторские пути воплощения теории Дворкина? Некоторые теоретики предложили более радикальные меры по достижению либерального равенства. Позвольте мне в сжатом виде изложить четыре из них:

1) «общество обладателей долей». Брюс Акерман предложил выдавать каждому человеку 80 тыс. долларов по окончании средней школы (в виде единоразовой выплаты). Финансироваться это должно благодаря введению 2-процентного налога на имущество [Ackerman, Alstott 1999]. Люди могут использовать эту долю так, как считают нужным — заплатить за дальнейшее образование иди профессиональную подготовку, использовать для покупки дома, приобрести акции или облигации, или просто потратить на любимые виды потребления или отдыха. Вообще-то это достаточно старая идея, — идущая по крайней мере из XVIII в. от Томаса Пейна и, как представляется, очень хорошо укладывающаяся в теорию Дворкина. Уменьшая существующие неравенства в способности молодых людей приобрести производственные активы или развить ценимые на рынке способности, она помогла бы обеспечить, чтобы распределение более точно отражало выбор, а не условия¹³;

2) «базовый доход». Филипп Ван Парийс отстаивает необходимость гарантированного и необставленного условиями базового дохода (допустим, 5 тыс. долларов в год), который должен выплачиваться каждому, вне зависимости от того, работает он или нет (Van Parijs 1991; 1995]. Либеральные эгалитаристы иногда возражают против такого безусловного базового дохода, аргументируя, что это приведёт к обложению налогом хорошо работающих граждан для субсидирования праздных, не желающих работать, таких, как «серфингист на пляже Малибу». Но на самом деле это может рассматриваться просто как версия предыдущего предложения об «обществе обладателей долей»¹⁴. Базовый доход может рассматриваться как годовой процент на «долю». Предложение о базовом доходе отличается от предложения Акермана преимущественно тем, что не позволяет людям обналичить свою долю: они могут черпать только из процентов, но не из самого капитала. Это позволит смягчить озабоченность по поводу того, что некоторые молодые люди могут «спустить» свою долю в один момент. Но поскольку наличие гарантированного дохода облегчает возможность занимать деньги, это предложение всё равно помогло бы уравнять людей в возможности инвестировать в производственные активы или в своё образование и профессиональную подготовку¹³.

Предложение,объединяющее модели «доли» и «базового дохода»,было разработано Джоном Рёмером, который называет его «купонным капитализмом» (Roemer 1994; 1999; 65-68]. Каждый молодой человек должен получить портфель ценных бумаг фирм страны, которые должны приносить ему прибыль, равную общенациональной прибыли на душу населения. Он может торговать этими бумагами по ценам биржи, но не имеет права ¹⁴ обналичить свой портфель. После смерти портфель ценных бумаг каждого человека возвращается в казначейство и вновь выдаётся следующему поколению молодых людей. Согласно подсчётам Рёмера, приходящаяся на каждого доля ценных бумаг давала бы ежегодный доход в 8 тыс. долларов на семью в Соединённых Штатах. Рёмер не питает оптимизма относительно шансов этой программы на принятие в США, хотя он указывает на растущее число программ по передаче акций фирм их наёмным работникам как на возможных её предшественников;

3) «компенсаторное образование». Джон Рёмер отстаивает программу «компенсаторных» инвестиций в образование детей из бедных семей и районов [Roemer 1999: 69-70]. Как он отмечает, важным эгалитарным достижением является то, что большинство западных стран сейчас вкладывают более-менее равным образом в образование всех детей, независимо от расы или класса. Столетие тому назад образование часто получали только мальчики из богатых семей. Однако равные расходы на образование на душу населения не создают равных возможностей, так как дети из богатых семей обычно имеют много преимуществ в плане образования и возможностей. Богатые родители скорее всего сами будут более образоваными, ценящими образование и готовыми тратить больше времени и ресурсов на образование своих детей. Если мы хотим действительно уравнять возможности,то необходимы компенсирующие расходы на образование детей, оказавшихся в невыгодном положении. Например, по оценке Рёмера, чтобы уравнять будущие возможности заработка для белых и чернокожих детей в Америке, потребуется тратить в 10 раз больше (в расчёте на душу населения) на образование чернокожих, чем белых;

4) «эгалитарный планировщик». Рёмер также предложил и другой подход к реализации теории Дворкина, который он называет «эгалитарным планировщиком» [Roemer 1993я; 1995]. Как мы видели, одним из главных препятствий на пути воплощения теории Дворкина является то, что у нас нет никаких реалистичных возможностей оценить, в какой степени неблагоприятное положение индивида есть следствие его выбора или условий. Рёмер соглашается, что это невозможно на уровне отдельного индивида, но утверждает, что мы можем попытаться нейтрализовать влияние некоторых обстоятельств на уровне социума. Согласно его предложению, общество должно составить список факторов, относительно которых каждый согласится, что они — дело обстоятельств, а не выбора: например, возраст, пол, раса, инвалидность, классовая принадлежность и образовательный уровень родителей. Затем мы делим общество на группы или «типы», основанные на этих факторах. Например, одним типом будут 60-летние здоровые белые мужчины, чьи родители получили образование на уровне колледжа; другим — 60-лстние здоровые чернокожие женщины, чьи родители получили только начальное образование.

Внутри каждого типа доход и имущество людей будет сильно различаться. Внутри группы 60-летних здоровых белых мужчин, чьи родители получили образование на уровне колледжа, (назовём их «тип А») большинство будет зарабатывать около 60 тыс. долларов в год, верхняя децильная группа — более 100 тыс. и нижняя децильная группа — менее 40 тыс. Мы делаем допущение, что неравенства внутри тина А есть следствие преимущественно выбора, который делают люди. Поскольку все члены типа А находятся в одних и тех же социально-экономических и демографических условиях, неравенство внутри этой группы вероятно будет отражать различный выбор относительно работы, досуга, профессиональной подготовки, потребления, риска и т.п. Так что мы не стремимся перераспределять ресурсы внутри типа А: мы исходим из того, что распределение внутри типов в общем и целом чувствительны к стремлениям. Много работающих и благоразумных белых мужчин, родившихся у образованных родителей, нельзя принуждать субсидировать выбор белых мужчин с дорогостоящими вкусами относительно отдыха, или с безответственными привычками.

Точно так же будут существенные вариации в доходах внутри группы 60-летних здоровых чернокожих женщин с менее образованными родителями (назовём их «тип Б»). Возможно, средний доход в этой группе около 20 тыс. долларов, верхняя децильная группа зарабатывают 33 тыс. и нижняя — 10 тыс. долларов. Как и ранее, мы исходим из того, что такое неравенство внутри типа Б есть следствие преимущественно выбора людей, поскольку члены группы находятся по большей части в одних и тех же социальных условиях. Поэтому мы не будем рассчитывать, что работящие и благоразумные чёрные женщины будут субсидировать дорогостоящие или неблагоразумные вкусы остальных женщин в этой группе.

Таким образом, с точки зрения Рёмера, неравенство внутри типов в целом принимается как чувствительное к стремлениям. Заметим, однако, огромное неравенство между типами А и Б, и оно, ex hypothesi, есть следствие обстоятельств, а не выбора. Трудолюбивые и благоразумные в верхней децильной группе типа А зарабатывают в 3 раза больше, чем трудолюбивые и благоразумные в верхней децильной группе типа В. Это неравенство не может быть объяснено через выбор. Люди должны вознаграждаться за работу и благоразумие выше среднего, но нет никаких оснований, почему проявляющие эти качества члены из типа А должны вознаграждаться в 3 раза больше, чем такие же члены из типа В.

Аналогичным образом, безрассудный и ленивый белый мужчина в нижней децильной группе типа А получает в 4 раза больше безрассудной и ленивой чернокожей женщины из нижней дсцильной группы типа В. Люди должны платить за свой выбор, и безрассудные и праздные должны принять, что они будут жить хуже, чем благоразумные и трудолюбивые. Но нет оснований для того, чтобы цена этих неразумных решений была в 4 раза большей для членов типа В, чем для членов типа А.

Целью «эгалитарного планировщика» поэтому является принять неравенство внутри типов, но уравнивать типы. Поэтому каждый в верхней децильной группе своего типа должен иметь один и тот же доход, независимо от того, к какому типу он принадлежит; это же относится и к пятой и к нижней децильной группе типа (см. рис. 3). Это обеспечит то, что люди будут ответственны за свой выбор: трудолюбивые и благоразумные члены каждого типа будут иметь намного больше, чем члены с дорогостоящими или неблагоразумными вкусами. Но мы нейтрализуем влияние большинства самых важных невыбранных людьми обстоятельств¹⁶.

Доход тыс. долл.

100 -

80 -

60 -

40 •

20 -

90-й процентиль

50-й процентиль 10-й процентиль

_90-й процентиль

_50-й процентиль

_10-й процентиль

Распределение доходов Распределение доходов

в типе А в типе В

Рис. 3. ТИпы Рёмера

Конечно, как признаёт Рёмер, его модель может нейтрализовать следствия только самых открытых и систематических форм недобровольного ¹⁵ невыгодного положения. Она не справится со случаем, когда богатые и образованные, но не заботливые родители пренебрегают своими детьми. Некоторые члены типа А не получат преимуществ, которыми обладают большинство членов их типа, и даже могут столкнуться с теми же неблагоприятными обстоятельствами, что и большинство членов типа В. Таких людей схема Рсмера, выявляющая и исправляющая лишь наиболее яркие формы неравенства условий, будет несправедливо наказывать. Гем не менее, как я отмстил ранее, такая нечестность была и в собственном подходе Дворкина. Подход Рёмера не устраняет эту несправедливость, но, возможно, уменьшает ее, лучше достигая двойной цели нечувствительности к природным способностям и чувствительности к стремлениям.

Это всего лишь несколько примеров той интересной работы, которая ведётся в отношении практического применения теории Дворкина, и они являются свидетельствами влиятельности его теории. Его идея теста на зависть показывает со всей очевидностью, какой должна быть схема распределения, отвечающая основным целям теории Ролза: она должна уважать моральное равенство людей, предоставляя компенсацию за неравные условия, и одновременно возлагать на индивидов ответственность за сделанный ими выбор. Возможно, имеется более подходящий механизм для реализации этих идей, чем система аукционов, программ страхования и налогообложения, которую применяет Дворкин. Но если принять эти основополагающие посылки, то заслуга Дворкина состоит в том, что он прояснил их следствия для распределительной справедливости. Действительно, значительная часть наиболее интересной работы в области теории распределительной справедливости начинаете основополагающих посылок Дворкина и пытается усовершенствовать наши идеи о чувствительности к стремлениям и нечувствительности к природным способностям¹⁷.

^г По поводу развития и усовершенствования схемы Дворкина см. концепцию «равенства возможностей благосостояния» Ричарда Арисона (Лmeson 1989: 1990) и его же более позднюю концепцию «поощряющей ответственность приоритетности» [Ameson 2000я; 20006]; концепцию «равенства доступа к преимуществу» Дж. Коэна [Cohen 1989: 1992: 1993|: концепцию «равенства удачи» Эрика Раковского [Rakowski 1993]: концепцию «равенства доступа/воз-можиости» Джона Рсмера [Rocmcr 1993d; 1996]. Несмотря на то что все они используют различную терминологию и расходятся между собой по поводу того, как именно определить или отличить добровольные и недобровольные невыгодные положения, они разделяют основополагающую интуицию Дворкина об устранении невыбранных неравенств и оставлении места для неравенств, возникающих из-за выбора, за который индивиды несут ответственность. Элизабет Андерсон называет всех этих теоретиков «эгалитаристами случая», так они заботятся о том, чтобы устранить неравенства, которые недобровольны (или вызваны неудачей) [Anderson 1999). Дискуссии, касающиеся этого общего подхода, см.: [Lippert-Rasmussen 1999;Schaller 1997].

Имеет смысл сделать небольшую паузу и окинуть взором изложенные аргументы. Вначале я рассмотрел утилитаризм, который привлекателен своим истолкованием морали в терминах заботы о благосостоянии людей. Но, как мы видели, эта забота, будучи эгалитаристской, необязательно требует максимизации благосостояния. Утилитаристская идея о равной значимости предпочтений всех людей первоначально кажется убедительной как способ выразить равную заботу о благополучии людей. Однако при ближайшем рассмотрении утилитаризм часто противоречит нашим представлениям о том, что значит обращаться со всеми людьми как с равными, особенно в силу отсутствия в нём теории честных долей. Это мотивировало Ролза разработать концепцию справедливости, являющуюся систематической альтернативой утилитаризму. Анализируя преобладающие в обществе идеи о честных долях, мы обнаружили убеждение о том, что нечестно наказывать людей за то, что является делом простой удачи, за то, что связано с условиями, случайными, с моральной точки зрения, и неподвластными контролю людей. Именно поэтому мы требуем предоставления равных возможностей людям разной расовой или классовой принадлежности. Но эта же интуиция заставляет нас признать случайным распределение природных способностей людей. Это стало поводом для формулировки Ролзом принципа различия, согласно которому более удачливые только тогда получают дополнительные ресурсы, когда это приносит пользу менее удачливым.

Однако принцип различия — это излишне сильный и одновременно недостаточный ответ на проблему незаслуженных неравенств. Он недостаточен в том, что не обеспечивает никакой компенсации за природные недостатки; он является излишне сильным, ибо устраняет неравенства, отражающие различия в сделанном выборе, а не в обстоятельствах. Нам нужна теория более чувствительная к стремлениям и менее чувствительная к природным способностям, чем принцип различия Ролза. Теория Дворкина направлена на достижение этих двух целей. Но, как мы видели,эти цели недостижимы в чистом виде. Любая теория честных долей неизбежно будет теорией, ближайшей к лучшей. Схема аукционов и страхования Дворкина является одним из предложений по поводу справедливого разрешения трений между этими двумя ключевыми целями либеральной концепции равенства.

Таким образом, теория Дворкина была реакцией на проблемы, возникшие в ролзовской концепции равенства, точно так же, как теория Ролза была реакцией на проблемы, возникшие в утилитаристской концепции равенства. Каждую можно рассматривать как попытку усовершенствовать, а не отбросить, основные интуитивные идеи, лежавшие в основе предшествующей теории. Эгалитаризм Ролза — это реакция против утилитаризма, но частично он является и дальнейшей разработкой ключевых интуитивных идей утилитаризма; то же самое можно сказать и об отношении между Дворкиным и Ролзом. Каждая из этих теорий отстаивает свои собственные принципы, обращаясь к тем самым интуитивным идеям, которые привели людей к принятию предшествовавшей теории.

5. ПОЛИТИКА ЛИБЕРАЛЬНОГО РАВЕНСТВА

Многие рассматривают либеральный эгалитаризм как философское обоснование послевоенного либерально-демократического государства благосостояния. Действительно, эта связь с государством благосостояния помогает объяснить удивительную влиятельность политических теорий либерального эгалитаризма. В 1950-1960-е годы в большинстве западных демократий имело место существенное расширение государства благосостояния, но тогда не было серьёзной политической философии, способной осмыслить этот феномен. Появление работ Ролза и Дворкина в 1970-е годы создало соответствующую интеллектуальную структуру, в рамках которой стало возможным осмыслить политические дискуссии по поводу государства благосостояния.

До Ролза обычным способом описания государства благосостояния было рассмотрение его как компромисса между соперничающими идеями. На правом фланге либертарианцы верят в идеал свободы и поэтому поддерживают свободный рынок. На левом фланге марксисты верят в идеал равенства и поэтому поддерживают государственное планирование. А в середине либералы верят в невыразительный компромисс свободы и равенства. Предполагается, что это объясняет, почему либералы поддерживают государство всеобщего благосостояния, которое представляет собой ad hoc сочетание капиталистических свобод и неравенств с разнообразными уравнительными программами социального обеспечения.

Но Ролз и Дворкин предложили нам более тонкое понимание государства благосостояния. Если их теории допускают некоторые виды порождающих неравенство экономических свобод, то не потому что верят в свободу как в нечто противоположное равенству. Скорее они полагают, что эти экономические свободы нужны для реализации их более общей идеи равенства. Один и тот же принцип, гласящий, что люди ответственны за свой выбор, побуждает либералов разрешить свободу рынка и в то же время побуждает их сдерживать рынок тогда, когда он наказывает людей за то, что не связано с их выбором. В основе признания свободы рынка и необходимости его сдерживания лежит одна и та же концепция равенства. Стало быть, либерал выступает в защиту смешанной экономики и государства всеобщего благосостояния не для того, чтобы найти компромисс между противоположными идеалами, «а для того, чтобы добиться наиболее полного осуществления на практике самого равенства» (см.: (Dworkin 1978: 133; 1981: 313,338]).

Связь между философией либерального равенства и политикой государства благосостояния настолько сильна, что многие люди называют либеральный эгалитаризм «либерализмом государства благосостояния» (см., напр.: [Sterba 1988]) и пишут, что Ролз предложил «философскую апологию эгалитарной разновидности капиталистического государства благосостояния» (см.: (Wolff 1977:195];ср. (Doppelt 1981:262; Clark Gintis 1978:311-314]). Но эта связь сейчас очень серьёзно ставится под вопрос. Сегодня уже не кажется очевидным, что реализация идей либерального эгалитаризма привела бы к государству благосостояния в любом из известных его смыслов.

Прежде всего либеральное равенство требует, чтобы каждый человек начинал свою жизнь, имея равную с другими долю общественных ресурсов, и меры, необходимые для достижения этого, выходят далеко за рамки традиционных подходов государства благосостояния. Как мы видели, государство благосостояния в первую очередь заботится об исправлении post factum порождаемого рынком неравенства с помощью налогов и схем перераспределения. Но, как уже давно признавал Милль, сосредоточиваться исключительно на перераспределении доходов post factum значит совершать «величайшую ошибку реформаторов и филантропов.., (которые] нападают на последствия несправедливой власти, вместо того чтобы исправить саму несправедливость» (Mill 1965: 953]. Если нашей целью является достичь большего равенства ex ante, то для этого понадобится прямо атаковать укоренившиеся экономические иерархии современных обществ, которые ставят в невыгодное положение бедных, женщин или расовые меньшинства. Это могло бы потребовать таких весьма радикальных мер, как «позитивная дискриминация», базовый доход, передача предприятий в собственность работников, «наделение долями», вложения в компенсаторное образование и т.п. Нам пришлось бы рассмотреть эти мероприятия по очереди, чтобы установить, приближают ли они нас к результатам гипотетического аукциона Дворкина, и ответ на этот вопрос очень часто будет зависеть от конкретных обстоятельств. Быть может, для реализации либерального равенства подошли бы существующие сегодня схемы перераспределения доходов, но им должно предшествовать единожды проведённое радикальное перераспределение богатства и прав собственности (см.: (Krouse, McPherson 1988:103]).

Интересно отметить, что сам Ролз признаёт, что принципы либерального равенства не могут быть реализованы государством благосостояния. Он поддерживает совершенно иную идею «собственнической демократии». Разницу между ними описывают следующим образом:

Капиталистическое государство благосостояния (как его обычно понимают) допускает резкое классовое неравенство в распределении физического и человеческого капитала и стремится сократить вытекающее из него неравенство в рыночных доходах с помощью налогообложения и программ перераспределения. Собственническая демократия, напротив, стремится к резкому сокращению неравенства в распределении собственности и богатства и к большему равенству возможностей! инвестировать в человеческий капитал, так чтобы функционирование рынка порождало меньшее неравенство. Таким образом, два этих альтернативных режима служат примером двух альтернативных политэкономических стратегий достижения справедливости: капиталистическое государство благосостояния принимает как данность существенное неравенство в исходном распределении собственности и дарований и затем стремится перераспределить доход ex post; собственническая демократия ex ante стремится к большему равенству собственности и дарований и, соответственно, делает меньший упор на последующие меры перераспределения [Krouse, McPherson 1988:84]'*.

'* Если, по мнению Дноркииа, для справедливого распределения потребовалось бы большее перераспределение богатства, чем обеспечивается в настоящее время, то для Ролза справедливое распределение потребовало бы меньшего перераспределения. Видимо, он считает, что при собственнической демократии рыночные доходы будут естественным образом согласовываться с принципом различия [Rawls 1971: 87), а по сути, будут соответствовать и дворкинекому чувствительному к стремлениям и нечувствительному к природным способностям распределению (см.: [Rawls 1971:305) ср. [DiQuattro 1983:62-63]). Поэтому он выступает против прогрессивного подоходного налога и широкого перераспределения рыночных доходов [Rawls 1971:278-279]. Видимо, подобно Миллю Ролз полагает, что социальное обеспечение «было бы чем-то весьма малозначимым», если бы «диффузия собственности была удовлетворительной» (Mill 1965: 960]. Но если Дворкин отвергает необходимость равного распределения собственности, то Ролз отвергает необходимость честного перераспределения доходов. Ибо даже в его собственнической демократии будут сохраняться как незаслуженные различия в рыночных доходах, вызванные различиями в природной одарённости людей, так и незаслуженные различия в потребностях, связанные с природными недостатками и другими неудачными обстоятельствами (см.: [Krouse, McPherson 1988:94-99: Carens 1985:49-59: 1986:40-41]).

Это указывает на другое интересное различие между Ролзом и Дворкиным. Ролз полагает, что на практике принцип различия будет совпадать с двор-кинским чувствительным к стремлениям и нечувствительным к природным способностям распределением, поскольку сам рынок ведёт к такому распределению. Дворкин считает, что его схема распределения на практике будет совпадать с принципом различия Ролза, но но той причине, что ни рынок, ни правительство неспособны установить, где проходит граница между способностями и стремлениями. Следовательно, каждый из них утверждает, что их теории на практике будут совпадать, но находят тому противоположные объяснения.

Ролз утверждает, что собственническая демократия будет превосходить государство благосостояния не только в плане сокращения потребности в перераспределеини ex post, но в предотвращении отношений господства и деградации в рамках разделения труда. Если люди имеют более равные ресурсы ex ante, то «никому не придется рабски зависеть от другого и быть обречённым на монотонные и рутинные занятия, мертвящие мысль и чувство» ([Rawls 1971: 529] ср. [Krouse, VcPherson 1988:91-92; DiQuattro 1983:62-63]).

Это порождает важный вопрос о следствиях либерального равенства. Дворкин часто пишет так, как если бы наиболее очевидным или вероятным результатом реализации его концепции справедливости было бы увеличение интенсивности перераспределительных платежей между носителями существующих социальных ролей (см., напр.: [Dworkin 1981: 321; 1985: 208]). Но, как замечает Ролз, либеральные эгалитаристы должны также внимательно относиться к тому, как определяются эти существующие роли. В число наиболее важных ресурсов, которыми располагает человек, входят такие компоненты, как возможности профессионального роста, личные достижения и проявления ответственности. А всё это в основном вопрос не материального вознаграждения за выполняемую человеком работу, а социальных отношений, предусматриваемых этой работой. Как правило, люди не выбрали бы социальные отношения, которые исключают эти возможности или ставят их в зависимость от господства или деградации. В позиции равенства женщины не согласились бы на систему социальных ролей, в которой «мужские» профессии признаны лучшими и доминирующими над «женскими». И рабочие не признали бы излишне подчёркиваемое различие между «умственным» и «физическим» трудом. Мы знаем, что в позиции изначального равенства люди не выбрали бы этих ролей, поскольку эти роли создавались без согласия женщин и рабочих и в действительности часто требовали их правового и политического подавления. Например, против существующего распределения полномочий между врачами и медперсоналом выступали женщины, работающие в сфере здравоохранения (см. [Ehrenreich, English 1973: 19-39]), а против системы «научного управления» — рабочие (см. (Braverman 1974]). И те, и другие изменения приняли бы существенно иную форму, если бы женщины и рабочие располагали такими же полномочиями, как мужчины и капиталисты. Результатом, вероятно, было бы не только большее равенство относительно рыночных доходов между этими социальными ролями, но и большее равенство возможностей для профессиональной подготовки, самосовершенствования и проявления ответственности.

Согласно Дворкину, рост перераспределительных платежей оправдан, ибо вполне можно предположить, что бедные пожелали бы выполнять более высокооплачиваемую работу, если бы они вступали в рыночные отношения на равных основаниях (Dworkin 1985: 207]. Но можно также предположить, что если бы бедные вступали в рыночные отношения на равных основаниях, они не приняли бы работ, которые, по словам Ролза, делают их «рабски зависимыми от других» или «заглушают мысли и чувства человека». У нас немало свидетельств и того и другого предположений. Поэтому либеральным эгалитаристам следует заботиться не только о перераспределении дохода от находящихся в выгодном положении к находящимся в невыгодном, но и о том, чтобы первые не имели возможности устанавливать отношения преобладания и раболепства на рабочем месте. А это, опять же, не может быть достигнуто традиционными схемами налогообложения и перераспределения богатства, но требует вместо этого увеличения ex ante способностей, с которыми люди приходят на рынок.

К чести Ролза то, что он признаёт ограниченность государства благосостояния в достижении либерального равенства. К сожалению, он не даёт подробной характеристики своей собственнической демократии. Как отметил один из критиков, «эти аспекты так и не вошли в основное содержание его концепции справедливости» (см. (Doppclt 1981: 276]). Если не считать достаточно умеренного предложения ограничивать наследуемые состояния, Ролз не говорит нам ничего о том, как воплотить в жизнь собственническую демократию или как устранить укоренившееся классовое неравенство в нашем обществе. Аналогичным образом, Дворкин не делает никаких предложений о том, как уравновесить способности ex ante.

Короче говоря, в либеральном эгалитаризме институциональные воззрения отстают от теоретических. Это привело к напряжённости, возможно, даже кризису политики либерального эгалитаризма. По мнению Уильяма Коннолли, теоретические предпосылки либерализма совместимы с традиционными институтами, «пока возможно верить в то, что условиях частнокорпоративной экономики роста государство всеобщего благосостояния может быть проводником свободы и справедливости» [Connolly 1984: 233]. Однако, заявляет он, потребности частнособственнической экономики противоречат принципам справедливости, лежащим в основе государства всеобщего благосостояния. Для осуществления программ перераспределения государству всеобщего благосостояния нужна растущая экономика, но структура этой экономики такова, что её рост может быть обеспечен только благодаря мерам, идущим вразрез принципам справедливости, лежащим в основе этих программ социального обеспечения [Connolly 1984: 227-231].

Согласно Коннолли, это привело к «бифуркации либерализма». Одно его направление сохраняет верность традиционным либеральным институтам и призывает людей умерить свои ожидания в отношении справедливости и свободы. Другое направление (к которому Коннолли причисляет Дворкина) подтверждает принципы, но «эта приверженность либеральным принципам во всё большей степени сопровождается отходом от решения практических вопросов... этот принципиальный либерализм нс чувствует себя дома в цивилизации продуктивности, но и не готов оспаривать её гегемонию» [Connolly 1984: 234]. Думаю, это точно характеризует положение либерализма наших дней. Идеалы либерального равенства привлекательны, но они требуют реформ более глобальных, чем те, которые явным образом допускают Ролз и Дворкин. Не оспаривается ими и «цивилизация продуктивности», сохранение которой предполагает увековечение укоренившихся расовых, классовых и половых неравенств.

Причины этого ухода от проблемы, как я думаю, частично заключаются в том. что либеральные эгалитаристы постепенно утратили веру в способность государства достичь справедливости. Когда Ролз написал свою книгу в 1971 г., государство всеобщего благосостояния многими рассматривалось как по сути удавшееся и даже более-менее «решившее» проблему бедности и классового разделения. Однако за последние 30 лет эта вера сильно пошатнулась. Спад экономики начала 1970-х годов, вызванный действиями ОПЕК и нефтяным кризисом, и последующее раздувание дефицитов бюджета заставили многих думать, что, возможно, установление государства благосостояния на самом деле было обществу не по карману и не оправдало себя. А усилившаяся экономическая глобализация убедила многих, что сокращение налогов и расходов бюджета необходимы для того, чтобы экономика страны могла конкурировать с другими странами.

Более того, всё увеличивались свидетельства того, что государство всеобщего благосостояния не так успешно, как полагали или надеялись. Конечно, некоторые программы социального обеспечения хорошо сработали. Государственные пенсии во многих странах в основном ликвидировали проблему бедности среди людей старшего поколения. Однако другие программы, предназначенные для того, чтобы способствовать равенству, часто либо увековечивали зависимость и стигматизацию бедных (например, «ловушка бедности», созданная выплатой пособий в соответствии с уровнем доходов), либо были непропорционально выгодны обеспеченным (например, всеобщее образование и медицинское обслуживание). Более того, «новая экономика», по-видимому, порождает всё большее неравенство в рыночных доходах: разрыв между доходами администраторов и рабочих, или получавших и не получивших высшее образование постоянно увеличивается. Распространено описание, что многочисленные слои населения будут просто исключены из этой новой экономики, основанной на знаниях. Короче говоря, необходимость в активной государственной политике, направленной на преодоление неравенства в человеческих способностях и доходах, становится всё больше, но многие либеральные эгалитаристы чувствуют все меньше и меньше уверенности в способности государства всеобщего благосостояния осуществить это¹⁹.

И конечно, всё это происходит в контексте крупномасштабной атаки на государство всеобщего благосостояния со стороны «новых правых» в 1980-е годы, возглавляемой Р. Рейганом и М. Тэтчер, которые утверждали, что государство благосостояния отрицает личную ответственность, удушает творчество и уменьшает эффективность. В результате произошло сокращение многих программ социального обеспечения и, вследствие этого, резкий рост неравенства во многих западных демократиях, особенно Великобритании и Соединённых Штатах. Растущее неравенство, создаваемое рынком, более не сдерживается значительным уровнем перераспределения.

Это поставило либеральных эгалитаристов в затруднительное положение и интеллектуально, и политически. В интеллектуальном отношении их теории требуют перехода от традиционного налогового и перераспределяющего государства всеобщего благосостояния к некоторой форме «собственнической демократии» или «общества обладателей долей». Но политически такие идеи казались утопическими в трудных политических и экономических условиях 1980-х и 1990-х годов. Вместо попыток расширить масштабы государства всеобщего благосостояния либеральные эгалитаристы находились в обороне, стараясь спасти то, что осталось от него после атак новых правых, чтобы оставить хотя бы минимальный уровень перераспределения для уменьшения бедности и сохранения основных социальных служб.

Это помогает объяснить «на удивление консервативный» тон многих работ Ролза и Дворкина (см.: [Mcleod 1998: 1511). Столкнувшись с новыми правыми, либеральные эгалитаристы действительно заботились о сохранении того, что осталось от государства всеобщего благосостояния. Вместо того чтобы подчёркивать, насколько неадекватно государство всеобщего благосостояния по сравнению с некоторым идеалом собственнической демократии, либеральные эгалитаристы упирали на то, насколько необходимо и оправданно государство всеобщего благосостояния по сравнению с представлениями новых правых о неограниченных правах собственности.

И все же можно задаться вопросом о том, действительно ли такая интеллектуальная робость послужила целям либерального эгалитаризма, даже с чисто политической точки зрения. Могут утверждать, что либс-

^:,Эп> показывает критическую важность для любой правдоподобной теории справедливости иметь некоторую теорию возможностей государства. Как утверждает Во Ротштайн, это одно из важнейших ограничений современного либерально эгалитарного теоретизирования о справедливости [Rothstcin 1992; 1998].

ральные эгалитаристы ненамеренно сыграли на руку новым правым. Отчасти в качестве ответа на критику новых правых по поводу того, что государство всеобщего благосостояния наказывает трудолюбивых и вознаграждает праздность и безответственность, Дворкин постарался подчёркивать то, что это государство можно сделать более чувствительным к выбору. Его рекомендации в области мер государственной политики сосредоточиваются на предоставлении больших возможностей выбора обладающим ресурсами (например, дополнительное частное медицинское страхование) и обеспечении того, чтобы ленивые и неблагоразумные не перекладывали на остальных оплату своего выбора (например, система трудового социального обеспечения, связывающая получение пособий с участием реципиентов в трудовой деятельности). Как мы видели,он не прилагает столько же времени и усилий для осмысления того, как сделать систему более нечувствительной к условиям.

В одном отношении это понятно, так как главное отступление Дворкина от традиционных теорий равенства как раз и заключается в его озабоченности чувствительностью к выбору. Философски говоря, я согласен, что справедливость требует того, чтобы люди имели возможности выбора и платили цену за свой выбор. Более того, перспективы серьёзных реформ, надменных на выправление неравных условий, на протяжении большей части последних 20 лет казались несуществующими.

Тем не менее,сосредоточивая внимание на чувствительности к стремлениям, либеральные эгалитаристы, возможно, ненамеренно подкрепили повестку дня новых правых, которые «зациклены» на выявлении и наказании безответственных и ленивых. Согласно новым правым, государство всеобщего благосостояния неправомерно ограничивает возможности выбора благополучных граждан для того, чтобы субсидировать безответственное поведение сидящих на пособиях. Странным образом собственные предложения Дворкина о частном медицинском страховании и системе трудового социального обеспечения укладываются в эту схему. Эти меры ничего не делают для того, чтобы исправить неравные условия, и могут даже затруднить поддержку обществом их исправления. Допущение частного медицинского страхования может размыть поддержку государственного здравоохранения средним классом; и обстав-ление пособий большим числом условий может ещё более стигматизировать нуждающихся. Конечно, это не входит в намерения Дворкина. Он хочет, чтобы наша политика была одновременно и более чувствительной к выбору, и более нечувствительной к условиям. Но он не рассматривает вероятность того, что в нашем нынешнем политическом климате упор на чувствительность к выбору просто подкрепляет стереотипы о «недостойных бедных», стремящихся получать государственные субсидии, чтобы вести безответственный образ жизни.

Конечно, либеральные эгалитаристы могут и бросают вызов этим стереотипам и делают это, показывая, что многие неравенства нс могут быть убедительно выведены из выбора людей (как, например, неравенство между типами А и Б в примере Рёмера). Более того, либеральные эгалитаристы справедливо настаивают на том, что общество может правомерно считать людей ответственными за их выбор только тогда, когда их предпочтения и способности сформированы в условиях справедливости. Например, считать людей ответственными за их выбор, когда общество не дало им достойного образования, было бы «большой нечестностью» (см. [Hlster 1992: 240]; ср. [Rawls 1979: 14-15; Arneson 1981: 205; 1997д; Scanlon 1988: 185-201J)²⁰. Так что мы не можем указывать на якобы «безответственное» поведение людей как основание не исправлять неравные условия: последнее есть предпосылка способности судить о первом.

Этим и другими способами либеральные эгалитаристы пытаются бороться со склонностью новых правых «обвинять жертву», т.е. тенденцией обвинять обездоленных в том, что они сами ответственны за свою участь. Тем не менее упор либеральных эгалитаристов на чувствительность к стремлениям мог ненамеренно подкрепить распространённое представление о том, что главная проблема с государством всеобщего благосостояния в том, что оно нянчится с безответственными²'.

Джонатан Вулфф утверждает, что эта проблема указывает на интересную дилемму для теоретиков справедливости. Он полагает, что либеральный эгалитаризм действительно может быть наилучшей теорией справедливости с чисто философской точки зрения. Но с точки зрения политики он порождает порочный эшос равенства [Wolff 1998]. Он поощряет государство рассматривать его неблагополучных граждан с недоверием, как потенциальных обманщиков. И для того чтобы преодолеть это недоверие, они должны участвовать в том, что Вулфф называет «постыдным откровением», т.е. им приходится доказывать, что они действительно страдают от некоторого недобровольного недостатка в природных способностях или в воспитании в детстве. Неизбежным результатом этого, доказывает Вулфф, является эрозия, а не усиление уз

^я Другими словами, на способность людей принимать ответственность влияет удача или неудача с воспитанием. Люди, которые росли в гнетущих условиях, например, в условиях родительской пренебрежения или сексуального насилия, с меньшей вероятностью разовьют в себе способности к ответственности или хорошие моральные качества. Интересное рассмотрение вопроса о том, как суждения об ответственности могут делаться в подобных условиях, см.: (Card 1996|.

¹¹ Анализ того, как антилиберальные реформы системы социального обеспечения оправдывались «во имя либерализма», см.: [King 1999|.

солидарности и взаимной заботы между гражданами. С философской точки зрения может быть правильно, что самая справедливая система распределения отличала бы добровольные неравенства от недобровольных, но любая попытка воплотить её на практике привела бы к недоверию, стыду и стигматизации. Эта система могла бы выявить тех, кто имеет наиболее справедливые притязания, но только через процесс, подрывающий гражданственность и солидарность, которые в первую очередь и заставляют людей заботиться о справедливости.

Элизабет Андерсон выдвигает сходное возражение против либеральных эгалитаристов (или тех, кого она называет «эгалитаристами везения»), Она утверждает, что упор либеральных эгалитаристов на различение добровольных и недобровольных неравенств ведёт к унижающей жалости по отношению к «заслуженно» бедным и к патерналистскому оскорблению «незаслуженно бедных» [Anderson 1999).Здесь снова философская аргументация в пользу либерального эгалитаризма может быть оправданной, но связанная с ним политика может таковой не быть²².

Вулфф и Андерсон полагают, что эти проблемы «этоса» являются основанием для отказа от либерального эгалитаризма или какой-либо другой формы равенства. (Я рассмотрю предпочитаемую ими альтернативу в главе 4.) Однако эти же проблемы «этоса» могут вместо этого показывать, что нам нужно разделить две опоры либерального эгалитаризма и расположить их в разных местах. Возможно, от первого лица, думая о соб-

- Нс ясно, принимает Андерсон или нет ролэовско-дворкннский аргумент о том, что недобровольные неблагополучия несправедливы: она только говорит о том, что они -должны» нс быть несправедливы. Отклики на работы Вулффа и Андерсон см.: (Arneson 2000