Стану твоей проблемой

Глава 48 Марат

Все заканчивается тише, чем я ожидал. Не стрельбой. Не драками. А бумагами. Подписями. Папками.

Я выхожу из управления, словно в последний раз. Новое начальство уже на подходе, Волков подтвердил — его протащат наверх, а мне предложили «отдохнуть». Я не спорю. Не на этот раз. Слишком много сгорело. Слишком много пройдено.

Внутри — странная пустота. Но не та, что раньше грызла изнутри, а как простор. Как чистый лист, на котором наконец можно что-то написать. Что-то свое.

Я заезжаю к отцу. Он встречает у калитки. Не как генерал. Как человек. Уставший, поседевший, но по-своему цельный. Мы молчим, пока я не кладу на стол конверт с последними уликами по делу Графа. Все, что не пошло в суд. Всё, что не попало в отчеты. Но осталось. Между нами.

— Я… — он хрипит. — Горжусь тобой, сын.

Я смотрю на него. Долго. Впервые без злости.

— Знаю.

Он отводит взгляд, голос ломается:

— Прости.… За всё, что не сказал. И за все, что сказал не вовремя.

— Просто живи нормально. Этого достаточно.

Он кивает. Мы не обнимаемся. Но в этот раз — и не отталкиваем друг друга.

Вечером я дома. Точнее — мы дома. У меня. Дарья ходит босиком по полу, в моей рубашке, волосы растрепаны, лицо без макияжа, но мне кажется она красива, как никогда.

На кухне играет музыка. На плите что-то томится. Запах лаврового листа и томатов. Вино в бокале, и ее голос, ругающий меня:

— Таблетки и алкоголь — несовместимы. Хочешь снова в больницу? Я тебе туда путевку выпишу.

— Это микродозы, — отмахиваюсь я, усмехаясь. — Медицина будущего.

— Ты у меня будешь медицина прошлого, если не прекратишь.

Я ставлю бокал, подхожу ближе. Обнимаю ее со спины, утыкаюсь носом в шею.

— Все закончилось. Правда закончилось, да?

Киваю и чувствую, как ее дыхание становится тише. Как ее тело расслабляется.

— Я люблю тебя, — шепчу негромко. — И не собираюсь отпускать. Никогда. Ты моя, слышишь? Я тебя забираю себе. Целиком.

Она разворачивается. Глаза блестят. Она улыбается сквозь это сияние:

— Тогда я стану ТВОЕЙ проблемой.

Я искренне смеюсь.

— Ты уже стала. И я счастлив. Потому что без тебя — я не могу. Больше не умею. Не хочу.

Дарья выключает плиту, берет свой бокал с вином и садится на подоконник, колени подтягивает к груди. Моя рубашка велика ей, рукава спадают до пальцев, и от этого она кажется ещё хрупкой. Я смотрю на нее — и не могу насытиться этим видом. Уют, тишина, ее профиль в мягком свете ночника.

Она оборачивается. Ловит мой взгляд. И улыбается. Мне.

— Опять смотришь? — спрашивает, и в голосе легкая насмешка, но глаза — теплые. Глубокие.

— Не могу остановиться, — отвечаю. — Я все время думаю: как, чёрт возьми, мне так повезло?

Она смеется тихо, ставит бокал на стол и подходит ко мне. Тянется и целует меня. Сначала легко. Потом чуть глубже. Губы ещё болят, но мы оба не отстраняемся. Потому что боль — это тоже напоминание, что мы живы. Вместе.

Не растерявшись, я поднимаю ее на руки. Она визжит в полголоса, бьет меня по плечу:

— Марат! У тебя же нога!

— Молчи, женщина. У меня прилив счастья. Надо использовать пока есть силы.

Мы падаем на кровать. Одеяло сбивается, свет не выключен. За окном вечер, но в комнате — тепло. Даша прячется у меня на груди, я касаюсь ее волос, ее щек, ее пальцев.

И впервые за долгое время мне не страшно.

Я дома. С ней. Своей проблемой. Своей любовью. Своей свободой.

И пусть все остальное подождет.

Я ловлю ее ладонь, целую в центр. Она дрожит. Не от холода — от того же, что и я. От чувства, которое в нас обоих бушует, как море.

Я скольжу губами по запястью, по плечу, чуть ниже — и чувствую, как она замирает. Ее дыхание сбивается. Я тону в этом ощущении. Она рядом. Моя. Настоящая.

Целую медленно. Сначала мягко. Потом жаднее. Она отвечает, и в ее губах — все. Вера. Боль. Жизнь. Я провожу руками по ее спине, по шее, путаюсь в волосах. Она впивается пальцами в мои плечи. Мы тянемся друг к другу, будто боимся снова потеряться.

Я не могу насытиться ею. Ни одним прикосновением. Ни одним поцелуем. Мне кажется, что я никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Ни с кем. Ни так. Это не просто страсть. Это — огонь. Глубокий, бесшумный. Как дом внутри груди.

В ее глазах отражаюсь я. Раненый. Уставший. Но счастливый. В ее голосе — мой покой. В ее движениях — мое спасение. Никто никогда не касался меня так. Никто никогда не смотрел на меня с такой верой.

— Я люблю тебя, — шепчет она, целуя в угол губ.

Я прикрываю глаза. Сжимаю ее крепче. Уткнувшись лбом в ее лоб, шепчу:

— Я не знал, что умею чувствовать вот так. До тебя… я вообще не знал, как это — быть живым.

Она улыбается сквозь слезы. И я целую их. Каждый раз, как клятву.

Мы любим друг друга в этой тишине. Без слов. Без границ. Только кожа. Тепло. Доверие. Я касаюсь ее так, как будто пишу на ее теле новую главу своей жизни. А она читает меня — каждым пальцем, каждой улыбкой, каждым шепотом.

Когда мы замираем, переплетенные, в мягком свете, я прижимаю ее к себе. Сердце стучит ровно. Она дышит на моей груди. Я глажу ее волосы, щеку, плечо. Вдыхаю ее запах. Домашний. Родной.

— Это было.… — она ищет слово.

— Настоящее, — заканчиваю я. — И наше.

— Ты точно мой, Тихомиров? — шепчет она.

— До последней клетки. До последнего дыхания.

Она улыбается. Засыпает. А я лежу, не двигаясь. Просто держу ее. И понимаю — такого я не испытывал никогда. И если до нее я просто существовал.… то теперь я живу.

С нею. Навсегда.