Старая дева

Глава десятая

Я втолкнула Федота в первую попавшуюся комнатку. Хорошо иметь власть, которой никто не осмелится воспротивиться. Впрочем, до поры, потому что сейчас тот же Федот напуган, но что будет, когда он решит, что я ему первый враг?

— Говори, — приказала я. — Все как есть, с самого начала. Все с самого утра рассказывай, коли помнишь.

Федот поднял на меня затравленный, абсолютно не понимающий взгляд. Даже если он пострадал от падения в реку серьезнее, чем все считали, и были кислородное голодание и ушибы мозга — это не объясняло ужас и отчаяние в его глазах.

И я, уже зная от разных людей, насколько ведьма — опасный противник, тоже начала впадать в панику.

— Вы, барышня, с утра приказали коляску закладывать. У нас-то лошади хорошей нет, я к его сиятельству поехал. Как воротился, так вы сразу вышли…

Он замолчал. Я кивнула, стараясь не морщиться: страшно узнать причину его испуга, еще хуже — не найти в себе сил слушать.

— Молодец, Федот. Вот и дальше так подробно рассказывай. У меня память отшибло, как я чуть не утонула. Что потом было?

Он облизнул губы. Было жутко смотреть, как боится до полусмерти здоровый крепкий мужик, на вид не истерик, да и по речи его мне стало ясно, что он прекрасно все взвесил, обдумал и перспективы свои оценил. Это не просто паника, это обоснованная паника — когда понимаешь, что грозит, но предпринять ничего не можешь. Федот выбрал то, что было проще всего и вернее всего: солдатство. Из истории — шансов вернуться, да и долго прожить, у него не так много даже в самые мирные времена. Условия в армии таковы, что шпицрутенов ему могли прописать за любую провинность.

— Дальше, барышня, мы поехали. Вы все молчали да вздыхали, а когда говорили, про барина сказывали нелестно. Повторять?

— Разумеется. Я тебя за это не накажу. — «Даже если ты отсебятину прибавишь», — закончила я про себя.

— Говорили, что, мол, картежник и плут, не должен он знать, что вы имение заложили. Что как только прознает, сразу явится и денег потребует, а вам они тоже очень нужны.

Или Федот решил барина не хулить, или в его глазах слова «картежник и плут» были поводом для вызова дворянина на дуэль, а в случае крестьянина — поводом для пары десятков плетей.

— На что — я говорила?

— Нет, кормилица, — помотал головой Федот.

— И намеков не делала? — Он вжал голову в плечи. Так не пойдет, это крестьяне, с ними надо проще и лучше откровеннее. — На что я могла бы потратить эти деньги, как думаешь? Может, бабы говорили что или Лука?

— Лука, барышня, все про мост твердил. Но так-то вы ему ни да, ни нет не сказали, потому он все надеялся, что денег на мост опосля дадите. А прошлый залог, когда получили, вы на портного потратили. Это я точно знаю, сам ездил в город тогда на ярмарку да к купцам заезжал.

Не дурак, с удивлением подумала я. Кто решил, что крестьяне тупые? Тот, кто никогда не имел с ними дела. И в классике я не припоминала откровенно глупых крестьян — кто как ни писатели-помещики знали, что они из себя представляют? Простые — да, недалекие — да, не понимают заумных слов, но не глупы — это и хорошо, и плохо. Хорошо, если они станут моими союзниками. Плохо, если не станут. Авдотья за платья готова была меня на месте прикончить, так кто знает, какая малозначительная причина у них послужит выдернутой чекой? Я сижу как на пороховой бочке.

— Значит, про мои планы ты не знаешь. — Или знает, но молчит, потому что ему выгодно, что я ничего не помню. — А дальше что было?

— Ехали мы долго, барышня. Почитай, и речку переехали, и поле, которое его сиятельству отдали, и тот лесок, который его сиятельство приказали месяц назад начисто вырубить. — Плохо. Лес стоил дорого, а я — барышня Нелидова — распорядилась им так неразумно. — Опосля сызнова поле и тот лесок, который на границе графского имения стоит. Так-то он лесок паршивый, молодой еще, третьего года высажен, ни зверя там, ни дерева толком. Кто ведал, что ведьма там явится?

А граф, догадалась я, активно приторговывает лесом. Если у меня что-то еще осталось — маловероятно, но вдруг — стоит обдумать, что делать дальше. Лес — ресурс невозобновляемый в краткосрочном периоде, если все, что неподалеку, граф успел вырубить и продать, то может позариться на новые участки. Сбыт у него налажен, а товара нет.

— Дальше что было?

— Страсть сущая, барышня, — ответил Федот, уже не смотря мне в глаза. — Вот не было ее, и вот уже есть, как из-под земли выросла, руки воздела — вертайтесь, шипит, иначе жизни вам не видать. Вы как закричали, а я и обернуться хочу, и сам как каменный, а Моревна-то клятая хохочет! И дым изо рта у нее идет.

Врет, покачала головой я. Но это не так и важно. Дым, может, от трубочного табака, и если ведьма появилась, откуда узнала, что я отдавать имение в заклад собралась?

— Ты говорил кому, что мы в город едем?

— Так приказчику графскому, барышня. Когда лошадь просил.

Отпадает, скорее всего. Потому что слишком мало прошло времени, если только ведьма не живет где-то поблизости, что тоже сомнительно, крестьяне графские и мои общаются на поле и знали бы, где и Моревну, и Татьяну искать. А хотя…

— А здесь, в усадьбе, знал кто про то?

— А как же, барышня. Все знали.

Бесполезно, наверное, спрашивать у него, не видел ли он Татьяну в графском имении. Та была довольно умна, раз ни у кого не возникло сомнений вплоть до ее побега, что она как-то с ведьмой связана. Значит, Татьяна смогла сообщить ей раньше. Или кто-то еще сообщил, но не в тот же день. Про мою поездку было заранее известно всем.

— Дальше рассказывай.

— Дальше… — Федот утер рукавом глаза. Скверный жест: то ли искренний, то ли притворный. — Я таки обернулся, вы бледная, кричите мне — поворачивай, поворачивай. Я сказать хотел, что, мол, если проехать, то, может, проклятье-то и не сбудется, так Иван покойный не один раз говорил: ежели пойти поперек ведьминой воли, можно силы ее колдовству не давать. Вы все кричите, ведьма все хохочет, я вам про Ивановы слова и напомнил, а вы пуще в крик… Ну я и повернул, а у самого тоска на душе.

Почему я так испугалась? Был опыт? Связан ли он с тем, что я осталась бракованной старой девой? И был еще один очень важный вопрос.

— Сколько времени мы назад возвращались, Федот?

Он не ответил. Снова опустил голову, долго молчал, оглаживал бороду. Я ждала, и пауза мне не нравилась.

— Кто бы ведал, барышня. Я в себя-то пришел, когда в воду попал. Даже не вспомнил сразу, кто я. А тут меня потащило, потащило, ну и дальше я сам не помню ничего. А Лука потом спросил — где кошель, ну я и сделал вид, что запамятовал. А ну как и правда я не я и ведьма то намутила?..

Могла? Я прошла по комнатке — что здесь вообще такое, пусто, одни полати, — подошла к окну. Заброшенный двор, только заблудившаяся курица упорно долбит по высохшей земле. Станет она вскоре куриным супом, если яйца толком не несет…

Доктор утверждал, что ведьма не может повлиять до такой степени на чью-то судьбу, но моему вопросу он не удивился, стало быть, задавали ему его не впервые и люди не от сохи. Можно было сравнить, например, с вопросом, возможно ли заразиться раком или родится ли ребенок от мужа-европейца мулатом, если первый партнер был уроженцем африканской страны. Глупость, но многие мои современники были уверены, что так и есть, и не все из них с трудом писали собственное имя. На это, вероятно, и был расчет ведьмы, но смысл, какая ей выгода?

Выгоды не может не быть. Напугать барышню Моревна могла как угодно и где угодно, но она выбрала место и время. Зачем, почему?

— А ты, Федот, с Моревной мирно жил?

— Преблагой с вами, барышня, — я успела обернуться и заметить, как он сделал какие-то жесты руками. Я их еще не видела, они могли означать — и значили, скорее всего — что-то очень религиозное. Защитные жесты. — Нешто забыли, как мы ее логово проклятое жгли?

За такое могла быть и кара. И вариант, что эта встреча в леске была не ради меня, а ради Федота. Люди редко ищут первопричины: кто был орудием, тот и виноват. Но — это неточно.

— Значит, сколько мы кружили по дороге назад, не знаешь?

— Да негде кружить, барышня. Но таперича думаю — а и правда, сколько времени-то прошло? Это мы должны были до города доехать да обратно вертаться. В солдаты…

Я рассчитывала, что он забыл, но нет. Да и мука во взгляде никуда не делась.

— Вот что, Федот. Я тебя в солдаты продавать не стану. Но если поможешь мне — дам тебе вольную. И делай тогда что хочешь, — сказала я. — Пока что иди и никому не говори ни о нашем разговоре, ни о кошеле не вспоминай. Ни о том, что в леске видел. Иди работай, я велела тебе передать, чтобы ты к соседям съездил, по припасам договорился. Или был уже, или не передали?

— Все передали, матушка-кормилица, — поклонился Федот. — Сейчас же и поеду. Барин-то сосновский в сю пору только встает.

— А Лука уехал?

— Так да. Его сиятельство сами такими делами не ведают, а приказчик их с ранья на ногах. Да он уже и у нас был, только я не застал, на поле был.

Я кивнула и вышла из комнаты. Никакой реакции на мое предложение у Федота не последовало, и я гадала почему. Его привело в чувство мое спокойствие? Дело вовсе не в ведьме? Вольную просто так получить — лишнего лучше не спрашивать, а молча лелеять нежданное счастье, вдруг барышня слово и сдержит? Или еще миллион причин.

Загадки, загадки… Я вышла во двор, прошла к амбару. Уже опустевшему, лишь на полу кое-где валялись гнилые клубни. Его следовало разобрать, а еще — я вышла, прикрыв за собой дверь, посмотрела на барский дом — еще, и надо бы всерьез рассмотреть эту возможность, необходимо подумать о переносе моей резиденции на новое место. Очевидно, что этот дом отреставрировать и поддерживать в хорошем состоянии обойдется в круглую сумму, оно того стоит? У меня крестьян всего ничего, мне одной вообще много не надо: где спать, где работать, баня и кладовая. Две-три комнаты для прислуги, кухня. Это самый обычный дом, какие у нас продавались в избытке по всей области и даже стране. Дерево лучше камня сохраняет тепло и в жару не так нагревается, и новое жилье — на десяток лет затраты разовые.

Я выделю участок земли под строительство, а здесь решу, посоветуюсь с тем же Лукой, что сделать лучше — разбить сад или отдать под пашню, или под огород. До конца лета должны успеть все построить, осенью и ранней весной разберут особняк, и можно на следующий год использовать землю. Если здесь росли садовые деревья — земля неплохая. Сад тоже можно оставить, но это если выбрать, конечно же, огород, так, может, на этом и остановиться? И мельница, и зернохранилище. Что еще, что еще? Сделки не было, если верить словам Федота, а значит, я могу распорядиться всем так, как прописано во втором из закладных договоров.

Я вернулась в дом, зашла на кухню, приказала подать хлеба и постного мяса. Доктор, конечно же, запретил, но я чувствовала дикий голод и понимала, что нужно рискнуть, иначе у меня сил не останется совершенно. Анна причитала и гоняла Авдотью, потому что сочла, что раз я отправила свою горничную ей в помощь, то пользоваться этим надо от всей души, а я заперлась у себя и принялась изучать договоры.

Документы я умела читать, хотя никакого образования, кроме консерватории, не получила. Моим лучшим учителем была жизнь, а лучшим экзаменатором — различные споры. Итак, все имение, от и до, было заложено банку, и в течение десяти лет я должна была вернуть залог и проценты. Я не могла продавать ни землю, ни дом, но имущество оставалось за мной. И только. Много ли у меня того имущества?

Как показала ревизия — да. Казалось бы, нищета, жрать нечего, но десять тысяч грошей прямо сейчас стояли на хозяйственном дворе и ждали своего часа. И я допускала, что и еще сокровища, не ведомые пока, прятались где-то. Но для того, чтобы за десять лет вернуть банку долг и не отправиться по миру голой, мне надлежало расшибиться в лепешку.

Какой смысл был столько раз закладывать имение, подумала я, подразумевая не только это свое злосчастное наследство, но и вспомнив классику. А может, весь смысл как раз в том, чтобы переложить на банк ненужное бремя?

Один из моих исполнителей, ангельской внешности и неземного голоса, обладал на редкость крутой хваткой. Он купил в кредит дорогую, но абсолютно неликвидную на вторичном рынке машину, под конец перестал выплачивать за нее кредит — совсем под конец, когда оставались какие-то копейки, и банк забрал у него откатавший пять лет спорткар, избавляя от необходимости продавать его пару лет без успеха. Наш контракт с ним тоже заканчивался — аудитория подросла, предпочтения ее поменялись, и мой певец поделился со мной этой нехитрой схемой. Сказать, что я смеялась тогда и удивлялась его уму, не сказать ничего. И все честно, никакого мошенничества.

Но не была ли эта схема отработана еще в те времена, когда продавали мертвые души?

Что если я смогу оставить себе только самые лучшие земли, а все остальное пусть забирают? Есть граф, который, может быть, к тому времени не проиграется вдрызг, нарвавшись на проезжего шулера, есть барин из Сосновки, который тоже, вероятно, захочет у меня кое-что прикупить. Они ведь не знают, что вместо падкой на платья барышни теперь другая — я, которую сложно взять на испуг и невозможно очаровать римским профилем.

Надо будет узнать у Луки, но так, осторожно, где самые лучшие земли, и обдумать все до конца. Тогда я смогу начать обустройство с участков, которые оставлю себе. Река, мельница и усадьба — небольшой домик, не опустошающий мой карман.

Я услышала короткий крик, но поначалу не придала значения. Может, мышь или кто-то обжегся на кухне. В тот момент я вчитывалась еще раз в договор, пытаясь найти то, что могло бы мне запретить сносить постройки или возводить их заново. Но через несколько минут поняла, что крик был немного не тот, какой бывает от притворного страха или несильной боли.

Так кричат те, кто больше всего боится собственного смертельного страха.