Старая дева

Глава двадцать вторая

— Горим! Горим! Барышню, барышню будите! Горим!

Сначала крик был неуверенный. У кого-то — у Анны? — были еще сомнения, что происходит, неудивительно, что они не смогли различить запах дыма в той вони, которая в их комнатах стояла обычно. Огонь трепыхался за окном, а я боялась распахнуть дверь, потому что знала, что может возникнуть обратная тяга. Немного теории, которой меня как арендатора концертного зала досыта кормили инспекторы пожарной охраны и специалисты арендодателя.

Дверь распахнулась, вбежал Кузьма — растрепанный, в кое-как надетой рубахе, и, увидев меня, схватил за руку и потащил прочь.

— Стой! — завопила я, но Кузьма не слушал. Вырваться из его пятерни было фантастикой. — Стой, дурень! А ну пусти меня!

Подействовало — не сила, а слово; я дернулась, оставив Кузьме добрый клок своей ночной рубахи. Ткань старая, треснула до бесстыдной прорехи, и я даже не подумала прикрыться.

— Буди всех! — приказала я, хотя уже слышала крики — все проснулись. — Пусть выбегают! Никитку и женщин выведи!

Я толкнула Кузьму в коридор, ужасаясь усиливавшемуся гудению и жару. Где-то, где очаг возгорания, пламя уже не потушить, но потом, все потом. Черт с ним, в этом доме нет ничего ценного, кроме того, что мне необходимо забрать.

Снова раздался звон стекла. Где занялось? В крыле, где спала дворня, но не совсем рядом с их комнатами… кухня с другой стороны. Припасы. У нас остались припасы, но я понимала — пытаться их спасти равносильно гибели. Есть деньги, я все куплю, люди важнее. Путаясь в рубашке, я влетела в спальню, рванула ящичек бюро, схватила кипу документов и Око и бросилась к выходу.

Мимо меня промчался к двери Никитка. Голосила Степанида — заунывно, протяжно, без интонаций, стоя истуканом посреди коридорчика. Анна умудрилась насовать ей что-то из кухни и теперь навешивала все, что попадалось под руку, на остолбеневшего Кузьму. Потом Анна метнулась куда-то и тут же выскочила с огромным не то тазом, не то кастрюлей, и за ее спиной пламя плюнуло в коридор и быстро начало расползаться по стенам.

— Бегите! Бегите все! — заорала я и подала пример — выбежала первая, не замечая ничего.

Я отбежала метров на двадцать, остановилась и оглянулась. Пламя подлизывало крышу — еще немного, и пожар заметят, даже мои люди, кто живет в своих домах, заметят, может, кто и прибежит на помощь, но толку? Дом не спасти, он сгорит. Я видела мало пожаров вживую, но очень много — в записи, и всегда важны были первые, самые первые минуты, когда пламя еще слабо, а затем оно набирает силу в прогрессии и становится похоже на напалм — с ним уже не справиться никому. Первые эти минуты — мгновения жизни — вдалбливали в меня инспекторы и специалисты как единственный шанс на спасение. Потом — потом все сожрет огонь, и останется только пепел.

Спотыкаясь и роняя вещи, на пороге появилась Степанида, продолжая выть. Ее отпихнул Кузьма, пробежал мимо меня, свалил вещи в безопасное место, вернулся к крыльцу, схватил застывшую Степаниду за плечо и практически отшвырнул ее подальше от дома. Вышла Анна, поставила свой таз в сторону, обстоятельно вернулась в дом.

Они знают, как действовать, поняла я, и не сделают ничего, что навредит им и лишит кого-то жизни; они знают, когда закончатся эти важные несколько первых минут. Пожары в это время настолько не редкость, что крестьяне работают как заправские спецы. Без паники, без воплей, но чем это все кончится, что будет, если кто-то просчитается, ошибется? Вновь появились и Кузьма, и Анна; Степанида, дура, корчилась у меня возле ног. Никитка посмотрел на нее, положил в общую кучу спасенные припасы — аккуратно пристроил, чтобы не перепачкать, — после чего наклонился и отвесил ей смачную оплеуху. То ли научился от матери, то ли от отца, но действие возымело: Степанида хотя бы перестала нудеть.

Крыша с одной стороны дома уже полыхала, и я слышала неразборчивые крики от прочих крестьянских домов. Далеко — огонь не перекинется, ветра нет. Здесь сам Премудрейший нам в помощь.

— Пожар! Горим! Горим! Спасайтесь, люди!

И ничего, кроме воплей, никаких действий, все подбегали, выстраивались в ряд, разевали рты. При свете пламени и луны я разглядела Федота и каких-то смутно знакомых баб. Никитка дернулся было к матери, я хотела его остановить, выронила документы, выругалась негромко, и на мое счастье никто этого не слышал, а на пачку бумаг я просто-напросто наступила. Ветра нет, но это сию секунду…

Анна сорвала с плеча и скинула в кучу последнюю тряпку, поставила еще один огромный бидон.

— Курей, курей выгони! — рявкнула она на сына. — Чего встал, ну! А ну курей!..

Никитка метнулся за угол. Я растерялась, дрожащими руками надела Око на шею, подобрала бумаги, начала засовывать за пазуху, но рубашка держала их ненадежно, я злилась, подхватывала разлетевшиеся бумаги, совала за пазуху снова, и руки мои тряслись. Меня настигала паника и осознание того, что что-то идет не так. В прежней жизни я не подумала бы бежать за старыми документами — но это были те времена, когда любой документ можно получить дубликатом за две минуты. Не будет у меня этих бумаг — не будет ничего.

Да и у меня и так уже ничего нет… как считает кто-то, кто поджег дом. Это поджог или случайность? Пока я мучилась с документами, стараясь не сорваться в истерику, вернулся Никитка, держа в обеих руках связку — другого слова я от стресса не подобрала — кур за лапы, вниз головами. Тупые птицы слабо трепыхались и дергали подслеповатыми бошками, не понимая, что им только что спасли жизнь — не то чтобы после этого долгую.

Отблески пламени пробились в кухню и начали поздний пир мародера.

— Кузьма! — заорала я, прижимая к груди и бумаги, и порванную рубаху. Он меня сможет услышать? Там, где пламя, должно быть, невыносимый гул. Разбилось окно в зале, полетели на улицу один за другим наскоро связанные мешки, и крестьяне — Анна, Никитка, Федот, еще кто-то — кинулись их подбирать и оттаскивать.

Не можешь помочь — не мешай.

— А ну, оттащите это все дальше и сложите! — прикрикнула я на тех, кто стоял и глазел на горящий дом. Явно не только мои люди, но не переломятся, раз пришли. — Степка, а ну встала! Высеку! Кузьма! Кузьма! Выбирайся оттуда! Хватит! Хва-ати-и-т!

Крыло, где начался пожар, уже полыхало и гудело, как растревоженный улей, но барская часть дома была не тронута. Я догадалась, что Кузьма закрыл дверь, ведущую в зал, и отсек огонь, задержал его, но это все ненадолго.

— Кузьма-а-а!

Он кивнул мне в окне и снова исчез.

— Но-о, барышня, — остановила меня Анна, — Кузьма знает. Почитай, сколько раз горело-то все? А, так вы не припомните, вы еще от такусенька были, — она показала рост чуть выше собственного колена, — когда конюшня барская горела. Кузьма что? Коней вывел, коляску вывез, Макарку-конюха и то вывел, а барин его потом, никчемного, до смерти засек.

— Кого? — пролепетала я, не сводя взгляд с темного оконного проема с разбитыми стеклами. Пока — темного. Сколько еще выдержит дверь?

— Так Макарку, — несколько удивленно ответила Анна. Ну ясно, что не Кузьму… — А кто пьяный конюшню спалил? Не лошадь же? Да и невелика потеря. О, а ну, ну, ну, шевелитесь, дурни квелые! А ты куда? — Она схватила Никитку за шиворот рубахи. — А стой! Вона, добро барское стереги! Да брось курей-то!

Лука, если женился по собственной воле, а не по указке барина, и тут не прогадал. Анна превосходно заменяла мужа в его отсутствие. Да, у нее была тяжелая рука, что тут же испытала на себе Степанида, неуклюже подвернувшаяся Федоту под ноги, отчего тот чуть не упал. Кузьма выкинул последний мешок и кулем вывалился из окна. За ним поползли первые клубы дыма.

— Все, барышня, за прочим уже идти не можно, — покачал он головой, подходя ко мне ближе, — людей погубим. Что мог, то спас.

Я, плюнув на вываливающиеся бумаги, в два шага подскочила к Кузьме и порывисто обняла. От него несло потом и дымом, и, конечно, он застыл, не зная, как реагировать на подобный порыв.

— Спасибо, Кузьма. Я этого не забуду.

Кузьма растроганно крякнул. Может, утренняя трапеза Луки так подействовала на него, но, возможно, он просто сделал то, что делал уже не раз, не помышляя ни о какой благодарности.

Стоять возле дома стало невозможно. Крестьяне оттаскивали скарб дальше, Анна заругалась на Никитку, велела ему подобрать мои выпавшие бумаги и держать их крепко, а то побьет. Выпущенные на свободу угоревшие куры издевательски хохотали где-то в темноте и бурно обсуждали происшествие, в зале металось пламя, и я смотрела на погибающее родное гнездо без всякого сожаления.

— Поджог то, — уверенно сказала Анна. — Али нет, Кузьма?

Кузьма кивнул.

— Откуда знаешь? — тут же повернулась к нему я, но вместо него ответила Анна:

— Так бы кухня занялась, барышня, али печь. А то кладовая. И масло там разлито.

Кухня или кладовая… Я закрутила головой. Кузьма спал на полатях возле двери комнатки, где была закрыта Татьяна?..

— Кузьма? Ты где спал, окаянный? Где Татьяна?

Я не видела ее ни в доме, ни среди собравшейся толпы, а людей уже набежало много. И я не знала, то ли в самом деле не было смысла пытаться тушить отдельно стоящее строение — хотя я бы и не позволила, то ли крестьяне не хотели рисковать собой ради барского дома.

— Где Татьяна? — голос мой сорвался на визг, Анна предусмотрительно от меня отступила.

— Почем знаю? — буркнул Кузьма. — Я-то к себе пошел, душно больно там было. Полати так у двери и оставил, не вышла бы она. Они тяжелые.

— Так она и не вышла?..

Я смотрела на крохотное окно. Язык пламени из него давно поднялся до крыши. И я вспоминала, что не было никакой скамейки — полатей — возле этой двери, иначе мы все бы на нее налетели.

— Кузьма? — прохрипела я от беспомощности. Что теперь делать?

— Сбежала она, черная, и дом подожгла, — уверенно ответила Анна. — Кто еще? Я-то сама двери на засов заперла. Снаружи никто не вошел бы.

Я закусила губу. И продукты пропадали так, что никто не видел. И влезть в окно, да и выйти, войти через черный ход любой мог. Самоотверженность Кузьмы — попытка прикрыть его же оплошность, а Анна, конечно, будет сейчас на его стороне. Но полатей же не было возле двери? Куда они делись?

Крестьяне, мои и пришлые, скучковались, бубнили что-то, наверное, не понимая, что я так спокойно стою. Гнездо родовое горит, ухмыльнулась я, вгоняя крестьян в ступор еще пуще, но что с него? Пожалуй, что рановато, но и после лучшим способом снести этот дом было бы именно пламя. А Павла Юрьевича, подумала я, хватил бы удар, не собери он прежде свои картины. И мне бы после пенял, что не уберегла копии давно почивших предков.

С грохотом рухнула крыша над кухней, и в этот момент мимо меня кто-то молнией пронесся прямо к двери и исчез в дыму и огне.

— Стой! — заорала Анна, Кузьма бросился было следом за неведомым мне сумасшедшим, но Анна повисла на нем. — И ты стой! Ополоумел? Мало барышне одного потерять?

Напомнила ему, что он собственность. Кузьма поник, опустил плечи, и вряд ли из-за того, что осознал всю печаль своего положения.

— Кто это был? — крикнула я. Пламя теперь гудело так, что расслышать саму себя было сложно. Я легонько толкнула Никитку в сторону, подальше от огня; с воем в горящий дверной проем полетела и Степанида.

— Сто-о-о-ой! — Анна, всплеснув руками, бросилась за ней, но она явно не успевала. Я уже поняла, кто вбежал в горящий дом — кто еще заставит Степаниду кинуться на верную смерть, — не знала только зачем, и я стояла чересчур далеко, чтобы предпринять что-то, но все же — как я недооценивала крестьян. Степаниде, путающейся в рубахе, оставались какие-то пара метров до гибели, и прямо под ноги ей прилетело что-то тяжелое, сбив наземь. Степанида грохнулась, растянувшись возле крыльца, отлетевшая с крыши головешка упала ей на рубаху, пустив прыткое пламя. Федот и Кузьма подбежали к ней, потащили прочь за ноги, одновременно сбивая огонь, и Степанида привычно выла. Не от страха, не от боли, похоже, отсутствие в этом мире и времени такой науки, как психиатрия, сказывалось на каждом втором…

Анна выдернула Степаниду из рук мужиков, встряхнула за шиворот и принялась методично навешивать оплеухи. Лука воздействовал преимущественно добрым словом; Анна не отставала от мужа, предпочитая пряник в роли кнута.

— Сгинул Егор, — громко сказал Кузьма, и я посмотрела на дом. Он горел полностью — от стен до крыши, его вряд ли можно было потушить даже самыми современными средствами моего родного прогрессивного времени. Одно за другим лопались стекла, выпуская из провалов окон черный дым, приток воздуха лишь раздувал пламя.

Какого черта Егор туда побежал? Я утерла пот, увидела, что рука стала черной. На нас садилась сажа, Анна, заметив это, начала орать на людей, чтобы они тащили вещи еще дальше. Я же стояла, не двигаясь с места. Егор прибежал вместе со всеми? Я не видела его, но это совсем ничего не значило. Стоял, прятался, чего-то ждал. Почему же он ждал до последнего?..

— Кузьма! — крикнула я. — За мной!

Проклятая юбка! Я прикажу пошить себе брюки, и пусть говорят что угодно, предают анафеме и волокут на костер. Я, подобрав порванную рубаху, которая к тому же существенно и неприлично оголяла мое тело, неслась вокруг дома, а рядом, не отставая, пыхтел Кузьма.

Я чуть не споткнулась — Кузьма меня подхватил. Я услышала еще чей-то голос — Федот. То ли ему стало бесконечно интересно, куда меня понесло, то ли Анна его властной рукой отправила на подмогу. Я завернула за угол, успев бросить взгляд на окно своей спальни, и тут же вернулась обратно.

— Бей окно, Кузьма! Федот! Бей окно!

Глупо, но, может, и нет. Моя спальня, пока еще целая. Егор должен быть там — я поняла, что он ищет. И если еще не нашел, не бросится наутек. Не сейчас.

— Хватайте Егора! Не вещи! Ну же!

Я восхищалась своими людьми. Возможно, не только мои крестьяне были смелы и смекалисты, но других я не знала. Не обсуждая, будто уже тысячи раз было все отработано, Федот вскарабкался на плечи подбежавшего к окну Кузьмы и локтем выбил стекло. Конечно, я ничего не видела. Конечно, даже если бы я попыталась влезть в окно за Федотом следом, я только бы свалилась — куда мне. Но я доверилась Федоту и еле успела отпрыгнуть: как в комедии положений по широкой дуге из окна вылетел Егор — а казалось бы, что с Федотом у них одна весовая категория, — шлепнулся на землю кулем, замотавшись в простыню. Федот же, не тратя времени, начал кидать Кузьме вещи. Мои тряпки, подушки…

— Брось это все! — завопила я не своим голосом. — Брось! Гори оно все! Федот! Тащите его отсюда, тащите, тащите!

Если крестьянин не реагирует на одну команду — дай взаимоисключающую или такую, которой он не сможет ослушаться. Кузьма поволок Егора, а я, улучив момент, когда Федот будет швырять очередную тряпку, сделала вид, что оседаю без чувств, и уже через пару секунд ощутила, как меня на руках бережно несут подальше от дома. Я дернула ногой, показывая, что в сознании, но Федот опустил меня только тогда, когда вручил попечениям Анны.

— Со мной все нормально! — Я уже сорвала голос. Может быть, даже оглохла, и наверняка надышалась дыма. Анна охнула — рубашка моя порвалась настолько, что вся девичья гордость и краса были наружу. Не то чтобы кому-то было сейчас досуг любоваться на меня, а не на пожар, но Анна все равно, ворча, накинула на меня какой-то платок. — Ну-ка, обыщите его! — Я указала на Егора. Он был не без сознания, но слегка оглушен и даже пытался сесть.

— Деньги-то, — прокашлял он. — Деньги, барышня…

Я была уверена, что его никто не расслышал, но ошиблась. Громкий вой доказал, что крестьяне видят и слышат намного больше, чем любые нормальные люди. В другое время я посмеялась бы, что жизнь и Премудрейший наградили их сверхъестественными способностями, но я просто незаметно — я надеялась, что незаметно — провела руками по своим ногам.

Хвала все-таки местной моде, хотя я потеряла из-за своей предосторожности половину расторопности. Но верить я не могла никому, а усилия Степаниды, нашившей мне гигиенические принадлежности, не должны были пропасть втуне. Еще вчера я рассовала ассигнации в идеально подходящие для них кармашки и обвязала «кошельки» вокруг бедер. Некомфортно, но надежно. И даже во время бега я не потеряла ни одно, Преблагой меня прости, экологически эталонное изобретение ценой в две тысячи грошей каждое…

Дом догорал. Приехал отец Петр с парой монашков, забрал меня, Никитку и Анну в церковный приют. Федот и Кузьма, а также пришедший в себя Егор, остались разбирать завалы и караулить вещи, за которыми отец-наместник обещал прислать подводу позже. Мне казалось, что я не усну, но в небольшой келейке, вкусно пахнущей сушеной травой, я вырубилась, едва голова моя коснулась подушки.

Проснулась я, когда звонили — может, к заутрене, но скорее к обеденной службе. Я провела руками по лицу — вся перемазанная, и кровать моя была черным-черна, но я не пострадала, и это было уже замечательно. И деньги все уцелели — я сняла свои повязки, достала ассигнации, пересчитала их, сложила в прикроватную тумбочку, затем позавтракала — кто-то успел позаботиться обо мне. Впрочем, этого кого-то я скоро увидела: старушка-монахиня, представившаяся сестрой Теофрастой, осторожно поскреблась в дверь, получила приглашение войти и осчастливила меня чистой одеждой, а также показала, где можно умыться. Я попросила сперва привести ко мне сестру Февронию: деньги нужно было надежно спрятать, хотя я и понимала, что еще тысячу грошей я за это отдам.

Сестра Феврония пришла как-то быстро. Раздался нетерпеливый стук, я не менее нетерпеливо крикнула «да», дверь распахнулась, но за ней стояла вовсе не веселушка-монахиня.

— Татьяну нашли, — хмурясь, сообщил мне Федот. — Господин урядник Кузьму арестовать приказал.

— Что? — тряхнула я головой. — Кузьму? За что? Ты что, угорел вчера?

Или я вчера угорела. Или урядник применил золотую ленту — как ещё назвал ее Лука? Значит, Кузьма?..

— Как же, — еще больше нахмурился Федот. — То она все, прокля…

— Федот! — взвыла я, не отдавая никакого почтения святому месту. Но мне было недосуг обсуждать опять беглую ведьму. — Что Кузьма? Что Татьяна?

— Так это… — выдавил он. — На полатях она и лежала. Где закрыли ее вчера.

Я закрыла лицо руками. Смысл кричать и рвать на себе волосы? Татьяна не выбралась, и мы про нее забыли. Я забыла. И она угорела куда раньше, чем пламя до нее добралось.

— А при чем тут Кузьма? — простонала я, хотя понимала логику Евгения Дмитриевича: ему рассказали, что Татьяну караулил Кузьма… и золотая лента, возможно, ему не понадобилась.

— Так она мертвая, — ответил Федот. Я зашипела. Это и без тебя ясно, идиот! — И нож из шеи торчит. Зарезал ее, вот, значит, кто-то…