Старая дева

Глава восемнадцатая

Ничего не произошло. Совсем ничего, хотя я положила Око на бюро и отправилась в постель с долей настороженности. Даже Лука не прокрался ночью, чтобы добраться до опасной, в его понимании, вещи и снова ее куда-нибудь спрятать. Я предвидела это, привязала к цепочке веревку, другой конец которой крепился к стулу. То, что я проснусь от грохота и ругани, я допускала тоже, но — ничего не произошло.

Я собиралась навестить соседа номер два. Того, которому продали Андрея, на чьих землях пасла Анна корову и который страдал по моей Степаниде.

«По моей» — да, я окончательно свыклась. И с тем, что я владею людьми, и с тем, что с ними куда сложнее, чем с любыми подчиненными в моей прежней жизни. Люди здесь были моралью не отягощены абсолютно; угадать, что ими движет, было нельзя, спрогнозировать поведение тоже, и я только надеялась, что хотя бы недруг останется таковым, а не превратится в спасителя и героя.

Уже за завтраком я кликнула Луку и приказала ему в короткие сроки нанять людей, которые займутся мостом и новым домом, а также определить, что для строительства потребно. Начинать нужно было с моста, Лука сиял от счастья и готов был хоть сию секунду нестись улаживать все дела, но я приказала ему везти меня в Сосновку.

Егора я велела задержать еще ночью, и теперь он топтался во дворе, ждал, и из окна я видела — норовит сбежать, но терпит.

— Расскажи мне, как ты смог спасти меня? — попросила я, когда Лука — практически как скотину, настолько Егор не хотел идти в дом — пригнал его в зал. — Откуда знал, что там ведьмин знак, как сам там оказался?

Прежняя я — Вероника Маркелова — сперва наградила бы. Но это там, в другом мире, как было однажды, когда моя исполнительница оставила в аэропорту смартфон и я написала в соцсетях «помогите». Смартфон вернули, и, собственно, было немного плевать, что вернул его, скорее всего, сам воришка. Может, и нет, ста долларов мне было не жалко, а певица получила выговор за невнимательность.

Итак, то — тогда. Каждый шаг человека здесь мог стоить мне жизни.

— Так я видел знак, барышня, когда с поля шел, — ответил Егор. Логично? Да, если не учитывать: кто в этом мире постоянно смотрит под ноги? Это не столица и тем более не районный центр, где либо бордюры и торчащая плитка, либо выбоины. Сейчас не зима, не слякоть. Я уже обратила внимание, что даже крестьяне здесь ходили с высоко поднятой головой. — Отошел уже, а тут вы идете.

— Повернись, — приказала я. — Волосы на затылке раздвинь. Что-то я глаз там не вижу? — Егор молчал. — Повернись. Соврешь — получишь порку.

Если бы крестьяне хотя бы не имели привычки напропалую лгать, но, увы, где-то с этих времен пошла поговорка «не обманешь — не проживешь». Я ее тут же переиначила: «не раскроешь обман — не проживешь». Долго.

И опять молчание. Я начинала выходить из себя.

— Я ждал, — наконец признался Егор — или придумал новую версию. Снова: прежняя я больше бы беспокоилась, не надули ли меня Лука с купцом, а я нынешняя пересмотрела приоритеты. Два тысячи не дороже жизни. — Так-то я сам заступил почти, да увидел. Отбежал и смотрю — точно ведьмин знак. Мне бы, барышня, раскидать его да за отцом-наместником послать, а я смотреть начал, кому ведьма вредит.

Уже новый вариант развития событий.

— И кому ведьма вредит?

— Да я думал, Федоту.

Вот это да. От такого вывода я едва не расхохоталась. Может быть, ведьма в него влюблена, мужик, наверное, для крестьянки завидный, ха-ха-ха, миром правит любовь. Миром правят либо ум, либо злоба. Вопрос, что и когда одерживает верх.

— И зачем ей Федоту вредить? Где она, где Федот? А почему не тебе?

— Так, может, и мне, барышня. Я же тоже место клятое жег.

Да, Федот принимал в изгнании ведьмы участие, он сам говорил об этом. И все же: верить Егору прямо сейчас или нет?

Применим презумпцию невиновности. В конце концов, иногда на случайный смартфон попадает мировая сенсация, и не так чтобы иногда…

— Наградила бы я тебя, Егор. — Я пойду по пути знаменитой Совы — эффективного менеджера. Но не появился бы комикс, если бы эти приемы, как бы глупы они ни были, не работали. — Но ты жену лупишь — мне это не нравится.

— Так как же, барышня, бабу уму учить? — изумился Егор. — Она, чай, не барыня же!

— И поэтому ты ее бьешь?

Эту тему я затронула кстати. Хотя бы я поняла, что либо Егор тысячу раз продумал, что будет мне отвечать на вопрос, как он оказался возле ведьмина знака, либо ни словом мне не соврал. Потому что он был не просто растерян — он остолбенел, открывал и закрывал рот, порываясь что-то сказать и тут же сдаваясь. Я спросила у него, почему он до сих пор не летает, почему не дает молоко и где в этом мире бензоколонка. Сказать мне «тю, дура-баба» он не мог, а ему явно хотелось.

— Нельзя? — До какой-то мысли он дошел. Глуп или притворяется?

— Сам как думаешь?

Егор опять погрузился в раздумья.

— Я-то что, но коли вам не нравится, барышня?

— Если я еще раз, — отчетливо проговорила я, — замечу на Степаниде синяки. Если мне Кузьма или староста, или Анна скажут, если хоть последняя елка донесет. А мне донесут, не сомневайся. Если ты еще раз ударишь свою жену — я не просто отдам тебя в солдаты. Я прикажу высечь тебя так, что ты в солдаты пойдешь, если после этого выживешь. Ты меня понял?

Егор кивнул.

— Хорошо. Ступай.

Егор поклонился. Лицо у него было недовольным: но, как вариант, он ждал награду, а не вышло. Красивый парень, впрочем, они все красивые — физический труд, отсутствие вредных привычек, здоровье, потому что кто был не здоров — помер еще во младенчестве.

— Бить, барышня, Степку совсем нельзя?

Если я сейчас выдам ему тираду, одну из тех, какие я периодически слышала от нашего звукорежиссера, до него что-то дойдет?..

Я сдержалась. Хотя все слова и их поразительно хлесткие комбинации помнила превосходно. Егор ушел пусть с психикой чуть подраненной, но все же в своем уме.

В Сосновку мы выехали ближе к полудню. То ли мне кто успел сказать, то ли я сама себе напридумывала по аналогии с прочитанной классикой, что барин встает только к вечеру, но задержка была не по причине моего нежелания нарушать чужие границы, а потому, что я ходила смотреть место для будущего дома.

Настроение у меня было легким, хотя последние дни с момента, как я оказалась здесь, давили унынием и безысходностью. Я прохаживалась по пригорку, грелась на солнышке, рассматривала мелкие яркие цветочки у себя под ногами, вполуха слушала бубнеж Луки и думала, что у моей беспечности есть свое объяснение, и это вовсе не разоблачение Авдотьи или то, что я надела наконец Око на шею. Медальон, это самый обычный медальон, только тяжелый для золота.

Вернувшись поспешно домой, я убедилась, что — да, пора срочно принимать известные меры. Я была лишена Авдотьи — обеспечить меня необходимым сию же секунду была немедленно призвана Анна. Степанида все еще была в сильной немочи, но мне пришлось занять ее шитьем очень нужных мне принадлежностей, и на объяснение, что это, для чего, как шить и что должно получиться в итоге, я потратила не менее получаса. Степанида кивала, смотрела на меня исподлобья и, скорее всего, гадала, где барышня набралась таких вольнодумных идей. Я же рассчитывала, что у нее не совсем кривые руки.

Пока ехали в Сосновку, я вспомнила, что память меня не подвела и Федот в самом деле упоминал страсть барина поспать подольше. Поворачивать назад я не стала.

Я смогла оценить, насколько Павел Юрьевич развернулся, если сравнивать его земли с моими — теми, где хозяйничал граф. Здесь не пропадал ни один клочок: где не сеяли, там пасли, где не пасли и не сеяли, уже что-то вот-вот должно было дать всходы. Была еще и скотобойня, подумала я, да он делец, это стоит учесть, и — да, меня это обрадовало. Мы бы были на равных и говорили на одном языке.

Я вытащила из-за пазухи Око. Медальон болтался у меня на груди, и я, конечно, догадывалась, как начнет возмущаться Лука, который и без того все утро косился на хорошо ему знакомую золотую цепь.

— Скажи, Лука, если я земли продам?

— Ась? — староста даже не обернулся. — Так что, барышня, то надо было вначале, а теперь-то залог, много вам не дадут. Да и банк-то позволит?

У него была странная реакция, равнодушная. Почему?

— Тебе все равно, что с вами будет?

— А что, барышня, нас-то у вас мало-мало, так и то души барские, не земельные. Кого изволите, с собой заберете, а кого продадите — так мы люди подневольные, барскому-то желанию что противиться? — философски рассудил Лука.

— А мой брат?

— А ему какие люди? Был у него дядька, вон, Кузьма, так кто ему в казармы Кузьму взять позволит? Да и проиграет ведь, — подумав, прибавил Лука. — Лучше уж вон, Павлу Юрьевичу продайте. У него люди не бедствуют.

У Луки, надо отдать ему должное, были отличные управленческие решения. С выгодой для себя в первую очередь и не в последнюю — для меня. Только что буду делать я? Мысль избавиться от поместья то казалась мне дельной, то глупой. Понятно, что я останусь дворянкой. Понятно, что мне не на что будет жить. И точно так же ясно как день, что образование барышни Нелидовой таково, что ей разве что в компаньонки к старухам или в няньки к совсем молодым барчукам. Со стариками я хотя бы могла надеяться сладить, с детьми же никогда не имела дела и обоснованно их побаивалась, плюс уровень медицины, который нельзя не принимать в расчет…

Усадьба поражала основательностью. Шикарный сад, ухоженные тропки, широкая подъездная дорога, цветы, новый дом, не развалина, как мой, и — как я убедилась, когда зашла — он не изобиловал лишними вещами. Если бы у меня спросили, чье тело я бы предпочла, то я согласилась бы на сосновского барина. Мне заочно импонировали его хватка и минимализм.

— Барин не встали еще, барышня, — прошамкала величественная старуха. — Прикажете чаю подать али что отобедать?

Это гостеприимство или они полагают, что я жую с утра лебеду?

— Я приехала по делу, — сообщила я довольно сухо, что старуху, как мне показалось, немного обидело. — И оно не терпит, посему разбуди барина.

Лука топтался рядом — я велела ему не уходить, потому что он знал намного больше, чем говорил, и мог помочь. Может, пока, а может, и в принципе у него были свои интересы, и пока я их блюла. Но была также и вероятность, что он все равно никуда бы не ушел, потому что не сводил взгляд с Ока и предполагал, что я могу его продать. Старуха ушла, и я посмотрела на Луку.

— Говори.

— А… что, барышня, говорить-то? — Лука состроил физиономию деревенского дурачка, но взгляд был пугающе жесткий. — Уйти прикажете?

— Пока не прикажу. Почему ты так на меня смотришь?

Лука опасливо оглянулся. Но комнатка, куда нас привели, что-то вроде приемной, была тишайшей, без окон, две двери — в коридор и, наверное, в кабинет барина. Что не отменяло того, что захоти нас кто-то подслушать, сделал бы это влегкую, просверлив пару отверстий в любой стене.

— Таки решили продать, барышня? — решился Лука и вздохнул с непередаваемым облегчением. — То дело. И даст барин за него хорошо.

— Око? Нет. Я просто его надела. Отец Петр сказал, что это обычное фамильное украшение. Зачем мне держать его в земле?

Выходит из меня девочка-девочка или фальшь распознает даже деревенский староста? И был бы Лука еще наивен…

— Так барин же сосновский его купить хотел. Вы не продали. Али забыли? Потом еще Андрей приходил, вроде как до сестры, а я сказал — спрячу-ка от греха подальше. И спрятал.

— Андрей? — переспросила я. Любопытно, или он приходил тогда так, чтобы не попасться мне на глаза, потому что его не удивило совершенно, что я не признала его. Или, что тоже возможно, у барышни была скверная память на лица, что ей давно уже чужой крепостной? — Когда приходил?

— То-о, — покачал головой Лука. — Так Анна его вот как я вас сейчас видала. А он — я до сестры, до сестры. Сдалась ему та сестра, за Оком он приходил, аккурат как вы барину в продаже отказали.

— И когда это было? — повторила я.

Кажется, я начала понимать, откуда пошла поговорка «память девичья». В мире, где не было места магии и чудесам, лет двести назад оказалась такая же вот… попаданка. Зато я могу с гордостью сказать, что своим беспамятством обогатила местные фразеологизмы.

— Да год назад? Весной то было.

— И что скажешь? Продавать Око барину или нет?

Лука разрывался. Я понятия не имела, на что он надеялся, с одной стороны — деньги нужны, а Око — что в нем особенного. Чудеса отец Петр способен творить и без Ока, разве что Степанида?..

Что говорил мне Андрей? Барин сохнет по Степаниде. И я пожалею еще о своем отказе. Все, все, что вокруг меня происходит, завязано на этой дорогостоящей безделушке? Да что она, черт ее возьми, такое, что люди сходят по ней с ума, но при этом никаких прочих предложений — из города, например — мне о продаже не поступало?

Дверь открылась, на пороге возник дедок в халате. Он, вытянув шею, всматривался в меня, в Луку и не шевелился. Старик сжимал в руке трость, но держался довольно прямо, я затруднялась сказать, сколько ему лет. Седой как лунь, глаза бесцветные, лицо в глубоких морщинах, руки в пятнах. Больше восьмидесяти, но это на мои, более привычные мерки, здесь можно смело сбросить как минимум десять лет, чтобы получить престарелый возраст.

— Что вам, дедушка? — громко и очень отчетливо спросила я. Старик вздрогнул, словно проснулся.

— А, Елизавета Григорьевна, мое почтение. Да не кричите вы так, я не глухой. — Он, опираясь на трость, тяжело прошел через приемную в кабинет, по-хозяйски распахнув дверь, а я гадала — держать прислугой стариков умно или жестоко? Они чувствуют себя нужными или заслужили уже покой и завалинку под лучами солнца? — С чем пожаловали? Гляжу, Око на вас, так, может, в цене наконец сойдемся? Даю прямо сейчас вам тридцать тысяч.