Старая дева

Глава двадцать третья

Я велела Федоту вернуться в имение и передать уряднику меня дождаться. Потом я как могла вымылась, переоделась — монашеская одежда оказалась намного удобнее: сантиметров на пять короче платьев и поэтому не волочилась по земле; и туфли порадовали удобством. Я неспешно доела, что мне принесли на завтрак, и попросила дать подводу, чтобы доехать до того, что осталось от моего дома. Затем я сходила к отцу Петру и протянула ему деньги — он понял меня без слов и так же молча унес куда-то мои сокровища. Наверное, к документам, которые он еще вчера забрал у вцепившегося в них Никитки. В любом случае, здесь было самое надежное место для моих денег и моих бумаг — или же, если и в церкви нет надежды, мне нужно сдаться и покориться, пообещать не снимать монашескую одежду и уйти из мира под святой кров.

За Анну и мальчонку я была спокойна. Здесь они были под защитой, если кто-то и мог противостоять злу, то это люди, наделенные невозможно могущественным даром от самого Премудрейшего.

Мне тоже дали охрану: монаха ростом под два метра, с бицепсами толщиной с мое бедро и с добрейшим лицом. Звали его брат Афанасий, и он был огромным поклонником лошадей. Вероятно, поговорить на любимую тему ему было не с кем, и, пока мы ехали, я наслушалась таких интересных подробностей — если бы еще я их запомнила, — но отметила себе: лошадь стоит дорого, но не настолько, чтобы этим разумно было пренебречь. На будущее я запомнила и брата Афанасия, и его увлечение, и то, что разведение лошадей может оказаться прибыльным делом. Если церковь тут имеет определенные налоговые льготы, ведь по идее она должна их иметь, церковь независима, а значит, находится на самообеспечении…

— Вам бы, брат, испросить у отца-наместника послушание, — не выдержала я. — Заниматься лошадьми, полагаю, и для храма выгодно?

— Выгодно, Елизавета Григорьевна, матушка, да вот только пастбищ у нас нет, — вздохнул Афанасий и причмокнул лошадушке.

— А у кого есть? — Я глазела по сторонам. Поля, поля непаханые… Мне казалось, что лошади могли пастись где угодно, но что я знала о лошадях? — Здесь кто-нибудь занимается коневодством?

— У Павла Юрьевича пастбища вольные, да сам он не лошадник, а за земли столько запросит, что церковные льготы того не покроют. Ваши земли хорошие, да отданы графу, а у графа… — Вот если бы рядом со мной сидел не монах, я бы сказала, что он негодующе плюнул, но святому человеку сие никак не подобало. — Мерзкий он человечишко, да простит меня Преблагой за хулу на творение его…

Брат Афанасий забормотал что-то покаянное, а я подумала, что стоит пересмотреть условия договора аренды. И платежи, у меня нет подтвержденных платежей, граф понадеялся на мою жадность. Сестра Феврония — вот кто мне нужен, и у нашей церкви с помещицей Нелидовой все больше и больше общих интересов. Да, и здесь я рискую остаться обманутой, никто гарантий мне не дает, но если искать союзников, то среди тех, кто обладает большим авторитетом, чем прочие. Меньшее зло — выход в моей безвыходной ситуации.

Впрочем, до коней было еще далеко. Мы подъезжали к моему бывшему дому, и я чуяла свежую гарь и видела почерневший, пугающий остов. Провалы окон, обвалившаяся крыша, дом был словно продавленная обувная коробка — и чья-то могила. Вокруг дома ходили крестьяне — не мои, пришлые, и что-то собирали в кучи под присмотром Федота. Рассмотрела я и фигуру урядника, а вот Кузьмы нигде не было видно. Я вспомнила, в каком состоянии был сам Евгений Дмитриевич после того, как применил магию золотой ленты, и догадывалась, что Кузьме пришлось тоже несладко.

— Преблагой хранит вас, Елизавета Григорьевна, — покачал головой урядник, подавая мне руку, чтобы помочь спуститься с повозки. Брат Афанасий остался сидеть. — Как вы… Не иначе как чудом спаслись.

— Да что, — проворчал Федот, оглядываясь, — там, барин, и Анна проснулась, а то и Кузьма? Как оно полыхнуло-то враз!

Я раздраженно махнула на него рукой и повернулась к Евгению Дмитриевичу. Нет, на первый взгляд он был достаточно бодр, но поспешных выводов я в тот момент не делала.

— Что Кузьма? — спросила я надтреснутым голосом. — Неужто виновен?

Я была готова ко всему. К поджогу, к убийству. Сколько людей уже обернулись не теми, кем мне казались? Главное: зачем, почему? Какой в этом всем смысл? Я не сомневалась ни на секунду, что крестьяне в это время — да, наверное, вплоть до начала двадцатого века, если брать за исходную точку мою прежнюю реальность — прекрасно знали, как убрать лишнего человека, не вызывая ни у кого подозрений. Подушка, плотная ткань, и следов никаких, почти никаких, кто сообразит, как искать и на что обратить внимание, когда криминалистика не то что в зародыше — ее не существует? Так сложно, запутано: нож, а затем поджог. У Кузьмы имелась куртка…

— Пойдем, — я кивнула на обгорелые останки дома. — Расскажете мне, покажете. Я хочу знать. — И, не дожидаясь, пока урядник очухается, быстро пошла к крыльцу. Евгений Дмитриевич нагнал меня и крепко схватил за локоть.

— Вы с ума сошли! — воскликнул он. — Елизавета Григорьевна, там опасно!

Опасно?.. Я, прищурившись, всматривалась в тронутый пламенем камень. Пожалуй, и много ли я смогу увидеть и понять?

— Дом прогорел, даже дыма не видно, — возразила я. — Вы выяснили, где был очаг возгорания?

Слова сорвались с языка раньше, чем разум отчаянно завопил «тревога!», и было поздно и крайне неосмотрительно закрывать рот ладонью, но рука моя все-таки дернулась. Все те же лекции инспекторов пожарной охраны, как же они въелись в память, а ведь казалось, что я слушала их вполуха и не запомнила ни черта.

— Евгений Дмитриевич?.. — оплошала, так сделать вид, что так и задумано, что я умна, и мало ли, где я могла нахвататься таких выражений; я мягко, но настойчиво освободила руку и сделала еще один шаг. — Что с Татьяной, что вы смогли… — Осторожнее сейчас. Не проговориться снова. — Узнать о ее смерти?

Началась борьба двух упрямцев.

— Все же не стоит туда идти, — урядник опять придержал меня, но уже не так резко, как в первый раз. — Поверьте, все только выглядит… устойчиво.

— Оно так, — подал голос Федот. — Вон Семка-хромой побег руку лечить, доской прибило.

Я кивнула, хотя понятия не имела, кто это — Семка. У меня не было никакого Семена, это я знала точно. Возможно, кто-то из вольных крестьян, живущих неподалеку.

— Вам, барышня, туда идти нельзя, — продолжал Федот. — А оно занялось — вона, за кухней…

Да, вспомнила я, кладовая и разлитое масло. Кто это сделал? Кузьма? Зачем?

— Кузьма? — спросила я и закусила губу. Он убил Татьяну, он поджег дом… — Где он?

Урядник глядел куда-то в сторону, и, проследив за его взглядом, я поняла: он смотрит на каморку, где убили Татьяну. Но там не может быть никаких улик. Каморки нет, как смогли найти тело, и какие улики в это проклятое время? «Слово и дело» и золотая лента — и все.

— Кузьму вашего и… тело я отправил в город, — проговорил Евгений Дмитриевич. — Мне несказанно жаль, — вздохнул он с запоздалым соболезнованием, но я замахала руками.

— Жаль дома? Жаль мою крестьянку? — урядник хлопал глазами, и я поторопилась объяснить: — Не знаю, долго бы я прожила с ней под одной крышей. На что ее еще толкнул бы страх? На нож — на этот раз в моем теле?

Я решилась и сошла с крыльца. Все, что я увижу — а что я увижу? — я не смогу истолковать. Я не следователь, не инспектор пожарной охраны, не эксперт-криминалист. Не чурающийся мелкого шантажа недоучка-доктор выяснит намного больше, чем скажу уряднику я. Я шла, внимательно глядя, куда наступаю, и под монашескими мягкими туфлями с тихим хрустом превращалась в труху моя прежняя жизнь. Даже трава была покрыта пеплом и усыпана мелкими сгоревшими щепами.

— Я после допрошу Кузьму, — нагнал меня Евгений Дмитриевич. — Не то чтобы я верил в то, что он убил вашу бабу и поджег дом, но…

— Но? — равнодушно переспросила я.

— Таковы правила. Она умерла еще до того, как начался пожар, умерла быстро, может, мгновенно, в носу у нее нет гари, она уже не дышала, — негромко, чтобы не расслышал Федот, бродивший неподалеку, рассказывал урядник, а я старалась не выказать удивления. Я ошиблась не только в том, что он применил золотую ленту, но и в том, что он был лишь магом — он был и немного сыщиком. Почти настоящим. — Удар был сильный, Елизавета Григорьевна, очень сильный. Вот Федот, — Евгений Дмитриевич кивнул в его сторону, — мог бы ударить, пожалуй. Но нет, другие показали, что его не было в барском доме.

— Не было, — не очень уверенно подтвердила я и подумала, что мое свидетельство, даже такое, полное сомнений, что я и не отрицала, приняли бы как свидетельство единственное и бесспорное, и решила не мешать следствию, не спешить с заключениями и не торопить урядника. — А чей нож?

— Вы меня удивляете.

Я прикусила язык. Черт, черт. Барышня Нелидова здорово поумнела с тех пор, как нахлебалась воды в Брешке.

— Нож обычный, им и Кузьма что делал, и Анна что на кухне резала…

Черт. Кажется, я не ела пока здесь мясо?..

— Есть что-нибудь… необычное, — начала я, обдумывая каждое слово, — в том, как Татьяну убили? В шею… — Куда именно пришелся удар? Мне никто не сказал, как Татьяна была убита, но если я начну уточнять, что это изменит? — Я имею в виду, это… странно. Нет?

— Так валят быков, — пожал плечами Евгений Дмитриевич. — Но у вас нет быков? И, кажется, никогда не было?

Да, но Кузьма — или кто-то еще — мог знать, насколько это верный удар. Мое имение и деревня нищие до крайности, а что за пределами моих владений? Умелого человека могли звать резать скотину. Но урядник казался молодцом, и я была практически уверена, что если золотая лента не даст ответа на вопрос, кто убил Татьяну и поджег дом, он докопается до истины так или иначе. Рано или же поздно, но и я узнаю, должна узнать, кто был виновником этих бед. Бед, одной из которых я была даже рада, пусть не подавала виду, и только, изобразив неизбывную печаль, велела начать разбирать завалы и расчищать землю под сгоревшим домом.

Деревья, почти не тронутые огнем, устало качали ветками, ветер трепал забытую кем-то на плетне рубаху, я наклонилась и подобрала яркую синюю ленточку. Все наши вещи крестьяне растащили пока в свои дома, кое-что спешно принесли — мое немудреное барахлишко, и Федот, тяжко вздыхая, погрузил его в телегу, где кемарил на козлах брат Афанасий.

Остаток дня я провела в церкви. Молилась, неумело, но внезапно истово, и не столько просила отпустить мне грехи, сколько вразумить. Пел церковный хор, и песни были непохожи на привычные мне, это были и не молитвы, а что-то вроде средневековых баллад, и я начала подпевать, а после подошла к регенту, заинтересованная немало, и попросила показать мне ноты. Ох, зря, потому что нотная грамота здесь отличалась от известной мне настолько, что если бы я не знала, что это, мне и в голову бы не пришло… ни единого знака, знакомого мне, нотный стан как китайская письменность, и хотя мне казалось, что барышня Нелидова должна музыке быть обучена — нет, ее семья не могла себе позволить учителя, так что я разочарованно вернула регенту ноты, а он вдруг с любопытством посмотрел на меня.

Меня осенило, и я потянула ноты назад к себе.

— Отец-наместник будет строить школу, — сказала я. — Сестра Феврония говорила про иконописца…

— Старца Власа? — регент вытянул шею. В темно-сером сюртуке он был похож на взъерошенного грача, а нос его напоминал клюв. При упоминании иконописца регент стал похож еще и на ревнивого грача, если птицам вообще было свойственно то, чем страдают исключительно люди.

— Да, его, — кивнула я. Отвлечься от мыслей о пожаре, об убийстве, позволить себе получить от этой жизни то, на что я не могла и рассчитывать. Музыка. Вспомнить, кто я, в конце-то концов. — Может, имело бы смысл набрать и хор? Сейчас в хоре нет детей, но они легко обучаются и красиво поют. Пока у них не начал ломаться голос…

Из церкви я вышла, получив еще одного союзника. Больше того, появилась ниоткуда сестра Феврония, запыхавшаяся, вся в каких-то перьях и с соломой в волосах. При виде меня она запричитала, дала обещание поговорить со мной обо всем завтра же, уцепилась за радостную весть о хоре, всплеснула руками, предложила свою кандидатуру — вести класс математики — и тотчас умчалась. Я же отправилась искать отца Петра, готовая выделить еще пару тысяч на школу, потому что мне уже становилось ясно — наше начинание, а теперь я его с полным правом называла нашим, потребует от меня много сил и еще больше денег. Я была рада отдать и первое, и второе. В руке я сжимала ноты и наивно верила, что освою грамоту в самые короткие сроки.

Столько загадок, столько тайн, и вопросы без ответа лезли в мою и без того распухшую голову, пока я шла по опустевшей церкви, пока рассказывала отцу Петру, что случилось вчера, что сказал мне урядник, пока испрашивала совета и получила закономерное — положиться на волю Преблагого и довериться мудрости его. Школу отец Петр одобрил, две тысячи грошей охотно взял, пообещав приобрести не первой новизны клавир и набрать толковых хористов.

И — не было для меня никаких новостей.

Я уже легла спать, как под дверью кто-то завозился. Я почти провалилась в сон, но вскочила сразу же, полагая, что явиться ко мне в эту пору мог либо Лука, вернувшийся из города, либо кто-то от урядника, и как была, в ночной рубахе, простоволосая, распахнула дверь, наплевав по устоявшейся уже привычке на приличия этого мира. И отступила назад, увидев перед собой Степаниду.

— Что тебе? — нахмурилась я, вспоминая, есть ли что-то в моей келейке похожее на оружие. Я не видела сегодня ни саму Степаниду, ни Егора — ах да, Егора, который — что? Пытался украсть деньги, которые, как он считал, остались гореть в моей комнате?.. Зачем он бросился в мою спальню?

— Барышня, — тонким голоском выкрикнула Степанида и как прежде Лука повалилась мне в ноги, проворно вцепилась в подол рубахи, да так, что мне пришлось с силой рвануть ткань обратно. — Барышня, матушка, не велите казнить! Мне бы раньше сказать, а теперь грех смертный на мне!

«Твой самый большой грех — ты дура, — подумала я, — клиническая, неизлечимая, хоть прикончи». Хотя и считалось, что дурь можно выбить из головы, я относила это к самым большим заблуждениям человечества.

— Грех на мне, кровь на мне, — Степанида подняла голову, и я, как ни вглядывалась, не могла рассмотреть на ее лице свежие синяки. Впрочем, было темно, если не считать робкий свет местной лампадки в углу моей кельи. — Не искупить, не замолить, не откаяться…

В мерцании лампадки я отчетливо видела дорожки слез на щеках Степаниды. Когда она доберется до сути, что я узнаю? Могла ли она убить Татьяну? Я не видела тела, но урядник сказал достаточно определенно, и я сомневалась, что он — представитель власти, наверняка опытный, к тому же имеющий представление о деревенской жизни, в отличие от продюсера Вероники Маркеловой — мог ошибиться. Степанида — крупная баба, но чтобы вот так, ножом в шею, ударом хорошего скотника или же мясника?..

— Быть мне вдовой, барышня, на роду Преблагим написано, — взвыла неожиданно Степанида. Идиотка, истеричка, перебудит сейчас здесь всех. — Егор то, муж мой. И Татьяны смерть, и дом ваш — его рук дело. О-ой, грешная, грешная…