Старая дева

Глава двадцать первая

Ненависть преимущественно невзаимна. Меня ненавидят, а мне решительно все равно. Елизавета Нелидова, может, причину и знала, только память ее мне была неподвластна — разве что лишь тогда, когда мне угрожала верная гибель, что-то подсказывало, как поступить.

— Для кого ты крала продукты? — сурово спросила я. — Для Моревны?

Украдено много для пропитания одного человека, даже для двоих. Но беглой ведьме нужно что-то есть? Или это вредительство, ничего больше, своеобразная месть, ведь продать на базаре ворованное нельзя?

— И где скрывалась сама? Зачем убежала?

Что бы Татьяна ни ответила, я передам ее уряднику. Мне лишние проблемы ни к чему, но что я там говорила — у меня остается все меньше людей? Меньше людей — меньше хлопот, и следует перенять опыт графа и нанимать крестьян вольных.

— Ничего я не скажу, проклятая! — злобно выкрикнула Татьяна, впрочем, негромко.

— Мне не скажешь — скажешь уряднику, — пожала я плечами. — У него есть способы заставить тебя говорить, верно, Лука?

Откуда я это знаю?..

Громыхая сапожищами, вернулся Кузьма и встал позади Татьяны. Мера предосторожности, быть может, излишняя, куда она денется со связанными руками и ногами. Или нет? Я посмотрела на старосту, на Кузьму. Спрашивать, выполнил он поручение или нет, я не стала: разумеется, выполнил.

— А как же, барышня, — протянул Лука и плотоядно покосился на стол. Я, заметив это, махнула рукой — мол, садись, голодный же. Да и Кузьме полезно посмотреть, каких вершин можно достичь, коли служить мне верой и правдой. — Вона, золотая лента, и захочешь соврать, а не соврешь.

Пояснив, Лука уселся за стол напротив меня и с аппетитом принялся за еду. Надо отдать ему должное: ел он максимально культурно. Другое дело, что Анна все еще держала меня на диете, и Луке пришлось уминать постную кашу с ягодами. Как мне показалось, он не рассчитывал этим наесться. Я же, ничего не поняв из его разъяснений, требовательно постучала пальцами по столу.

— Лука? Что за лента?

— А, барышня, не-бреши-вервь, — расшифровал староста. Я закатила глаза, но больше для демонстрации недовольства.

— Лука?..

Он положил ложку обратно в тарелку, поспешно вытер каплю с бороды. «От же дурная», — говорил мне его полный непонимания взгляд, но я ничего не могла поделать с собственной неинформированностью.

— Да что вам, барышня, от меня надобно? — взмолился Лука, обиженно хлопая глазами. Прикидывался, что оскорблен до глубины души, прикрывая растерянность; затем снова вернулся к еде.

— Зачем сбежала? Для кого крала продукты? Где Моревна? — повернулась я к Татьяне. По ее виду было не очень похоже, что она голодала, черт ее побери, но Лука, а возможно, и Кузьма позже, помяли ее основательно: одежда разорвана, на скуле здоровенный синяк. Крестьяне не церемонились и различий — мужик, баба — очевидно, не делали, когда нужно было исполнить барский приказ. — Знаешь ведь, что я все равно получу ответы, только по-хорошему оно или по-плохому — тебе решать. А вот что с тобой дальше будет, от тебя зависит. Лука? Может, мне ее продать куда? Зачем мне такая баба?

В следующий раз староста тысячу раз подумает, прежде чем трапезничать за моим столом. Каждую съеденную крошку я заставила его отрабатывать.

— А кому, барышня? — нахмурившись, переспросил Лука, облизал ложку и пожевал губами. — Барин-то никакой такую бабу дурную на двор не купит. Барыня так тем паче. Баба что? Баба работать должна да барам не перечить. А эта, вон, черная. Разве что на рудники куда? Так оно сколько верст туда ехать! Не доедет, поди, туда и мужик-то не каждый живым доедет, но тут, барышня, главное как? Чтобы бабу купили!

Высказав эту полную великой мудрости сентенцию, Лука опять принялся за еду, а я сообразила, что он честно выполнил ни разу мной не озвученные условия сделки и безупречно отыграл свою роль.

— Рудники так рудники, — махнула я рукой и посмотрела на Татьяну, но ее и это не проняло. Откуда в этой женщине было ко мне столько злобы, что она готова была понести несоразмерное проступку наказание, но только не откровенничать?

— Все крадут, — вдруг разлепила Татьяна губы. — Что Федька, что, вон, он, — она кивнула на Луку. — Что не украсть-то, когда плохо лежит.

Лука не повел ухом. Молодец, подумала я, этому мужику дать развернуться в другое время, в другом месте, но если я предложу ему вольную, он вряд ли на это пойдет. Его все устраивает. Или нет?

Что заставляет крестьян оставаться при барине — сытая жизнь или существуют иные причины? Например, самостоятельность, к которой они не приучены, иного рода зависимость — я не сомневалась, что крестьяне, которые батрачили на графа, были связаны не менее жесткими обязательствами. Скотина, земля, какой-никакой, но дом и то, что на помещика законом налагались некие требования, которые он не мог игнорировать? То, с чем крестьянину вольному пришлось бы справляться самому? Если я понимала и помнила историю правильно, то крестьяне уходили от барина как есть: что смогли унести, тем и были богаты. Здесь могли быть отличия от нашего мира, но примерно так же женщины, которых избивают мужья, остаются с ними годами, потому что нет крыши над головой, нет способов прокормить детей не отбросами, а может, и самой прокормиться так, чтобы не есть месяцами одну картошку.

Если я предложу Татьяне вольную?..

— А может, мне тебя отпустить? — как бы вслух подумала я. — Приедет урядник, узнает все, после заверит грамоту, и иди на все четыре стороны?

— Сгинет, — уверенно заявил Лука с набитым ртом. Кузьма крякнул. Татьяна словно ничего и не слышала.

— И пусть, — легкомысленно ответила я. — Мне двадцать грошей за нее ничего не решат.

И в который раз в ответ никакой реакции. Я признала, что эта битва выиграна не мной. Что-то было, что я не ведала, что-то, на что я не могла надавить.

— Уведи ее, Кузьма, пусть сидит, урядника дожидается, — распорядилась я. — Лука сейчас уедет, так что рядом будь, никуда не уходи.

Лука и в самом деле уехал, даже толком и не доел. У него был давно обещанный мной мост и много других задач, причем было видно, насколько его это все заводило: может, он сам не чаял таких перемен в своей жизни, а может, возникло разнообразие в довольно унылом крестьянском житье, и Лука был рад воспользоваться обстоятельствами. Я кое-как смахнула со стола крошки, поела, внезапно обнаружив приступ дикого аппетита, а после ушла к себе и занялась расчетами.

Денег мне по моим прикидкам на все задуманное хватало, минус был в том, что это были все деньги и новых не предвиделось совершенно. Я продала все, что могла продать, больше у меня ничего не осталось, и — я отметила это себе особо — мне необходимо потратить все до того, как слух о доходах дойдет до моего брата. Как бы то ни было, он мог претендовать на часть вырученного за картины, а я была не намерена с ним делиться.

Запоздало приехала подвода от Павла Юрьевича — на мое счастье, без него самого, и я получила немного денег за продукты. Все это время я терзалась догадками: что задумала Татьяна, что с ней не так, почему она молчит — или сказать ей нечего? Оговорила ли она Луку? Я полагала — нет, скорее сдала, и староста регулярно пасся в припасах, весьма вероятно, что и в деньгах, и снова я гадала: нужна Луке вольная? Если у него накоплены какие-то средства, он может купить себе землю, дом; нет возможности купить — взять в аренду, наняться к кому-нибудь. Есть ли разница, кто будет твоим господином, раз уж нельзя этой кабалы избежать? Есть ли разница конкретно Луке?

Мне нужна была сестра Феврония и ее знания, ее навыки. С местной церковью я уже была связана больше, чем церковники, возможно, того бы хотели, и я наметила себе непременно воспользоваться своим — недостаточно щедрым — вложением в строительство школы, и чем скорее, тем лучше.

Урядник приехал после обеда. Федот, который за ним ездил, успел по пути все ему рассказать, а меня в самом прямом смысле на допрос не пустили: озабоченный хмурый урядник закрыл перед моим носом дверь, будто я была не в своем доме, и я не стала настаивать. Любопытство грызло, но что-то подсказывало — не стоит лезть, то, что я могу увидеть, мне не понравится.

Ни звука из комнатки, где урядник закрылся с Татьяной, не раздавалось. Я сидела в зале со своими заметками, не сводя взгляд с темного дверного проема, и не могла заставить себя заняться хоть чем-то. Как всегда бывает, урядник появился в момент, когда я его не ждала.

— Что делать с ней будете, Елизавета Григорьевна? — спросил он, без приглашения садясь напротив меня, и я обратила внимание на его бледность. Браслеты на руках все еще давали слабое свечение. — Сбежать она сбежала, да недалеко, окрест пряталась, запасы ваши воровала, связана ни с кем не была — просто боялась.

— Чего боялась? — изумилась я, и вопросов у меня было столько, что я не знала, с чего начать, и сама опасалась запутаться. — Кого? Моревну?

— Вас, Елизавета Григорьевна, — смущенно улыбнулся урядник. — Проклятая барышня — так она полагает. В поверье крестьян проклятье как почесуха.

Спасибо, что не педикулез, мрачно подумала я, или это и был аналогичный местный диагноз.

— Значит, с ведьмой она не связана? А ведьмин знак? Спросили ее про ведьмин знак?

Урядник дернул уголком рта и взглянул на меня несколько исподлобья, но не враждебно. Как и отец Петр, после применения своего дара он был обессилен, каждое слово давалось с трудом, но я не могла позволить ему уйти просто так, оставив меня в неизвестности.

— Елизавета Григорьевна… — наконец проговорил урядник, облизывая губы. — Вы представляете, как действует золотая лента?

— Как и все, что дано свыше милостью Преблагого? — осторожно предположила я.

— И да, и нет. Это же не орудие пытки, — урядник выдавил болезненную, вымученную улыбку, и мне захотелось ему чем-то помочь. — Смотрите.

Он вытянул руки вперед, и между браслетами слабо, почти неразличимо, засветилась тонкая золотистая нить. Я почувствовала давящее оцепенение, в ушах раздался низкочастотный гул, и против воли я отшатнулась назад, подальше, насколько мне позволила спинка. Урядник тут же разорвал нить и положил руки перед собой на стол.

— Простите, — повинился он больше из вежливости — я сама напросилась. — Да, она влияет на всех, кто рядом. Неприятное ощущение?

— Пожалуй… — с гримасой недовольства согласилась я. — Не то чтобы я смогла понять, что это было, но мне не хочется повторять, поверьте.

И вскользь я подумала, что не знаю, как его зовут.

— Евгений Дмитриевич, — ответил урядник, и я не то что шарахнулась — подскочила на месте, едва не захлебнувшись воздухом. — Простите. Это вырвалось против моего на то желания, возможно, я просто устал.

Я прижала ладонь к губам и шумно, с надрывом вздохнула. Он ни разу не представился барышне Нелидовой или по весям и городам уже идут слухи, что у меня не все в порядке с головой после того, как я удачно скаталась в банк?

— Я поняла, как это… работает. И, очевидно, для вас это тоже… телесно… и душевно… непросто. — Невероятно сложно подобрать слова, когда приходится избегать странных для этого времени понятий. Физическое воздействие? Ментальное воздействие? Да урядник, услышав это, первый сдаст меня старому знакомому — доктору, который не привык мыть руки и совершенно точно не умеет лечить психические расстройства. Но попытается. Не хочу знать как. — Расскажите, что вы узнали?

— Собственно, я все сказал, — отозвался Евгений Дмитриевич, но не стал артачиться. — Я предполагал, что и ведьма Моревна, и Татьяна беглая где-то неподалеку, поскольку пока крестьянин остается в пределах барских владений, будь они в залоге или аренде — не суть, его нельзя обвинить в побеге от помещика.

Я кивнула, хотя мне эта мысль в голову раньше не приходила. Наша история, кажется, в этом от местной значительно отличалась, но вспоминать «Дубровского» прямо сейчас было идеей не лучшей, да и проверить свою память я все равно никак не могла.

— Татьяна держалась и подальше от вас, и подальше от ведьмы. Чего именно она хотела добиться — Преблагой ведает, я могу лишь… услышать то, что мне открыто не говорят.

Я оборвала торопливое замечание, что Евгению Дмитриевичу идет его имя.

— Она не может соврать?

— Нет, не может. Я читаю сердца так, как это делает сам Премудрейший. Никто не способен сопротивляться, лгать, пытаться запутать, — и, возможно, Евгений Дмитриевич стремился меня успокоить, но тем самым пугал еще пуще. Просто отлично, что человек с таким даром вхож беспрепятственно в каждый дом и является представителем закона и императорской власти. — Продукты она воровала давно, воровала их не она одна, но я не понял, ее ли схрон это или еще кто причастен, впрочем, важно ли? — Я помотала головой. Да черт с ней, с этой тухлятиной. — Если вам так угодно, Лука, полагаю, мне официально покажет, что схватил ее за пределами ваших земель. Тогда баба будет считаться беглой.

— А вы? — тихо спросила я. — Лука, допустим, соврет. А вы нарушите закон, покроете ложь Луки, мою ложь? Ради чего?

Плевать мне на дуру-бабу. Важнее узнать, что движет сейчас этим парнем, магом, вероятно, не менее сильным, чем отец Петр, и в чем его выгода встать на мою сторону.

— Это имеет значение? — невесело усмехнулся урядник. — Понятно, если вы захотите избавиться от этой бабы, меня удивит, если нет; но с учетом такого поганого нрава и бегства, пусть и не с земель, со двора, кто ее купит, разве что казенный рудник?

— Она меня ненавидит, — перебила я. — Почему?

Отличный вопрос я ему задала. И слово «ненависть» — не эмоциональное преувеличение. А вот с мотивом урядника, похоже, ясно — не я первая, кто сплавлял неуправляемых крестьян под упругий кнут императора-батюшки за долю малую в двадцать грошей.

— Страх? Вы ненавидите то, чего вы боитесь, Елизавета Григорьевна?

Если он снова вытянет руки и создаст свою ленту, то удивится, узнав, что я ничего уже не боюсь настолько, чтобы это ненавидеть — определенно. Опасаюсь, обойду стороной, избавлюсь, но после смерти что еще мне может быть страшно? Разве что новая смерть, потому что новые годы жизни, пусть в теле нищей помещицы без перспектив — дар… Преблагого. Местное божество щедро на чудеса.

Я прикрыла глаза, ухмыльнулась собственным мыслям. Есть резон и в таком заблуждении.

— Чего бы я ни боялась — да, ненавидела бы, как… неизбежность? Как болезнь? Старость? Скорую смерть?

Страх иррационален. Татьяна считала, что я, безмужняя, пустая, проклятая, принесу ей беду. Так и вышло в конце концов.

— Я могу решить, что делать со своей бабой?

— Разумеется. Полностью ваше право. Но я бы подержал ее пару дней на воде, — предложил урядник, я же замотала головой:

— Не стоит. Я разберусь с ней, а пока посидит взаперти.

Со страхами можно бороться — я тоже попробую. Не со своими — что нелегко. Сомнительно, что получится, но я попытаюсь.

Прощаясь с урядником, я отметила, что несмотря на его вроде бы расположение, на готовность помочь мне ценой небольшого служебного проступка, я не хотела бы не то что часто — вообще видеть этого симпатичного парня с его незаурядными способностями. Моя голова полна стольких тайн, их знания умножат печаль, и ладно бы только мою.

Татьяну я оставила в той же комнатке, велев развязать ее, дать немного еды и закрыть на засов. Окошко в каморке было таким маленьким, что туда не пролезла бы кошка; нового бегства я не боялась, однако Кузьма притащил свою скамейку под дверь и на ней и улегся. Я же засыпала, стараясь не ворочаться и не разгонять навевающий сон, и прокручивала варианты: как мне наладить с Татьяной контакт? Нужно ли? Это вызов самой себе или за моим решением стоит нечто большее, то, что я себе объяснить не могу, но что могла бы запросто рассказать настоящая Елизавета Нелидова, умей она говорить со мной, не утопи она свою личность в мерзкой мутной воде в тот роковой день?

В эту ночь я впервые увидела сон из своей прошлой жизни и удивилась, причем в тот момент, когда поняла, что уже не сплю. Из всего разнообразия впечатлений, из самых существенных и невосполнимых потерь я видела незнакомую мне пятиэтажку без балконов, холодную, неуютную, где слышно было, как кашлял кто-то на другом конце дома и надрывался чей-то ребенок в плаче. Я видела двор с давно заброшенной детской площадкой, пятна свежего асфальта на самодельной парковке, пыльные машины, деревья, отживающие свой срок, и подожженную кем-то помойку. И вместо запаха лип и бензина в нос мне била удушливая темная паль.

Я открыла глаза, потянула воздух, и в тот же момент меня прошило насквозь иглой из льда. Я села, соскочила с кровати, выбежала в коридор, после кинулась в зал. Здесь тянуло гарью сильнее, а еще, как мне показалось, я расслышала еле слышный надсадный гул.

Треснуло стекло, и за окном я увидела яркий отсвет освободившегося огня.