Старая дева

Глава четырнадцатая

Я ни о чем не спрашивала. Сестра Феврония болтала сама — рассказывала о детстве, о большой купеческой семье, о шумных родственниках, богатых многолюдных свадьбах, о жизни в монастыре — точнее, сейчас она жила не в монастыре, а в храме, но ведала финансами, как я поняла, нескольких церквей и пары монастырей. Огромная работа и невероятная нагрузка — вести все дела в одиночку, но Феврония справлялась и не жаловалась. Я позавидовала ей — человек нашел себя, делает то, что ему нравится, применяя знания и умения, впитанные с молоком матери, принося пользу людям и периодически напоминая им, что есть в этом мире высшие силы и высшая власть.

Когда мы объезжали болото, Феврония заговорила о своей мечте.

— Построить бы школу, Елизавета Григорьевна… Учить детей грамоте, а еще у нас иконописец есть, старец Влас, вот бы ему учеников!

Решение пришло мгновенно.

— Я выстрою вам школу, сестра. Сколько денег на это нужно?

Пока что — шкура неубитого медведя. Сколько мне привезут Лука и Авдотья? Но это неважно, это не просто вложения — это договор о союзничестве. Мы с Февронией уже дали друг другу понять, что мыслим в одном направлении, что мы на одной стороне, и какую бы сумму она не назвала, оно того стоит.

— Тысячи три, не больше, остальное мы наберем. Людей бы!

— Я дам вам людей.

Отправить Егора на строительство школы — вот оптимальное из решений. И остальных мужиков, хотя бы на полдня, пусть работают. Не то чтобы крестьяне у меня были непрерывно заняты делом, наоборот, большую часть дня они скорее спали или слонялись. Три тысячи грошей — и семь тысяч оставшихся на мельницу. Граф вылетел из числа кандидатов на совместное ведение бизнеса, как минимум у меня оставался еще тот сосед, который зарился на мою Степаниду.

— Премудрейший да не оставит вас, Елизавета Григорьевна, за милосердие ваше! — Феврония не удивилась. Точно запомнила мое обещание, но, в отличие от графа, я не собиралась разбрасываться словами и заставлять ее напоминать о себе.

Почему граф так не любит служителей Преблагого?

— Как вернутся мои люди из города, пришлю вам и денег, и людей.

Это будет хорошее вложение, стоящая инвестиция. И тогда я смогу подобраться к грамотной и знающей сестре поближе, возможно, мне удастся подружиться с ней так, чтобы она помогла мне разобраться, что творится с моим имением. На настоящего поверенного денег у меня нет и — я это знала превосходно — не всякий специалист хорош исключительно в своем деле. Многие асы, и это было их огромным минусом, сознательно затягивали все таким образом, чтобы клиент, конечно, в итоге остался в плюсе, но в услугах нуждался долго, еще очень долго… «Зачем же ты, сынок, так быстро выиграл это дело? Я за счет этого джентльмена оплатил колледж и тебе, и твоему брату…»

Мне было нечем платить, и времени у меня не было.

— Как полагаете, сестра, смогу я поговорить с отцом Петром?

— А чего же нет? Двери дома наместника нашего всегда открыты!

Это очень хорошо… У графа я пробыла недолго, но дорога отняла много времени, и солнце уже перевалило зенит, близился вечер. Крестьяне тянулись с полей к домам, прачки несли корзины с бельем, скоро уже и пастух погонит скотину. Потом, наверное, зазвонит церковный колокол, и если не отходить далеко от храма, я услышу пение. Здесь ведь поют?..

Сестра может оказаться отличным информатором по всей ситуации, подумала я, провожая взглядом сгорбленные крестьянские спины. Она много общается с людьми и слышит их ропот. Да, ей достаются эмоции, а не факты, но кто знает?..

— Неприятный человек граф, — покачала головой я. Сестра тем временем говорила что-то про странноприимный дом и захлопала глазами: никакой связи между моей репликой и ее рассказом, конечно, не было. Но она была эмпатична, и еще: может быть, неприязнь между графом и церковью была не только с его стороны, подобные чувства нередко обоюдны и даже монахам не чужды.

— Скверна в людях, — кивнула сестра Феврония. — Грехам несть числа, покаяния нет.

Звучало не очень человеколюбиво; но я столько встречала в своей жизни священнослужителей и монахов, искренне делающих добро во имя любви к богу и людям без жажды одобрения и восхваления. Для них церковная жизнь и следование заповедям было естественно, как есть и пить. Обвинять сестру в отсутствии милосердия к тем, кто в нем не нуждается, у меня язык бы не повернулся.

— Да что, Елизавета Григорьевна, перед вами таиться: мерзкий человечишко, игрок, кутила, горький пьяница, да простит мне Преблагой речи такие, но похуже вашего братца будет. За тем хоть греха смертоубийства нет.

— Граф избивает крестьян?

Сестра махнула рукой.

— Что те крестьяне, Елизавета Григорьевна… Да не без этого, только у него своих-то нет, наберется человек несколько, так их он бережет… — Лука говорил, припомнила я, что у графа как бы не один свой человек. — Жену свою он со свету сжил, и следствие было, сами знаете, да только не доказали ничего.

Мы проезжали мое имение. Унылый, обреченный на забвение и разрушение дом остался позади, и на меня накатила странная апатия. Разумеется, я впервые слышала о несчастной графине, допускала, что не доказали вину ее мужа неспроста — и не во взятках дело, а в том, что или улик не нашли, какие в эти времена улики, или же и вправду граф был ни к чему не причастен. Вот в чем была причина отказа старой девы Елизаветы Нелидовой выйти замуж за графа?

И выходит, об этом никто не знал, осенило меня. Это то, что осталось только между нами двоими. Иначе меня начали бы сживать со свету.

В курсе этого неудавшегося сговора мог быть мой брат.

— Может, и вправду не виноват, — очень осторожно произнесла я. — Подобное обвинение страшно.

— Кабы так, — вздохнула сестра и кивнула в ответ на поклон проезжавшего мимо мужика на телеге. — Отец Петр сам ее исповедовал на смертном одре. Граф сказал уряднику, что напали разбойники, а бедняжка графиня призналась, что муж ее ножом ударил. И если бы еще она бредила, так нет, до последнего в сознании была, кровью истекала…

— А разбойники были?

Сестра усмехнулась. Иногда в ее мимике или жестах проглядывала не благостная и довольная жизнью монахиня, а хитрая, хваткая, где-то даже жесткая женщина. Она не сказала мне ничего, но я должна была понять: какие разбойники, милая вы моя, кто бы бросался такими обвинениями, будь в том сомнения? Всяко не отец Петр.

Зачем графу Око и что оно такое, снова подумала я.

В храм мы приехали засветло, как сестра Феврония и хотела. Рыжий монашек подбежал заняться лошадью, а сестра легким жестом пригласила меня зайти в узкие резные двери белоснежного храма без купола, но с высоким шпилем с треугольником наверху чуть в стороне, и зачатками колокольни.

Я внимательно следила за всем, что она делает: вот тот же жест — правую руку к левой щеке, к губам тыльную сторону пальцев. Не слишком удобно, подумала я, повторив жест, но это могло быть и с непривычки. Поклониться, сложив руки крест-накрест на груди. Ритуалы были нехитрые.

Церковь внутри была не похожа на наши. Никаких возвышений, икон в привычном мне понимании, свечи горели, но как освещение. Стены украшали картины — не с ликами, а ближе к нашим фрескам, все они изображали сцены из священных книг, и был, видимо, основной символ — сложенные вместе ладони и над ними крохотное солнце с восемью лучами. И было много, невероятно много живых цветов в строгих глиняных вазах.

— Отец Петр! — крикнула сестра. — Граф денег дал на колокольню, а Елизавета Григорьевна нам со школой поможет! Хвала Преблагому!

Наместник показался из ниши где-то в глубине церкви. Моложавый, крепкий, но вместе с тем изящный, даже хрупкий, на наших священнослужителей он с виду был абсолютно не похож — никаких отличий, никаких знаков принадлежности к сану, кроме, может, монашеского одеяния и — что меня очень удивило — на его руках были такие же браслеты, как у урядника.

— Хранит вас Премудрейший милостью своей, — улыбнулся отец Петр. Он подошел ближе, и я убедилась, что он гораздо старше, чем мне показалось сначала. — На вечернюю службу приехали?

С чего точно мне не стоило начинать, так это со лжи священнику.

— Поговорить хочу, отец, — призналась я. — Мне посоветоваться больше не с кем.

Это правда. Почему бы и нет? Отец Петр указал мне на нишу, откуда он вышел, и я с готовностью прошла через короткий коридорчик в большую светлую комнату. Стол, стулья, шкаф, забитый книгами, в углу — мольберт и недописанная картина.

— Брат Влас ушел уже, — успокаивающе объяснил отец Петр, проходя следом за мной и закрывая дверь, — он нам не помешает. Вижу, что мучит вас что-то всерьез, Елизавета Григорьевна.

Я села, расправив на коленях платье. С чего мне начать?

— На мне и правда проклятье какое-то, отец? — Если кто и ответит мне как есть, то наместник. По рассказам я могла судить, что он строг, но справедлив, не то чтобы так много я о нем успела услышать.

— Разве что глупости людской и жадности, — улыбнулся отец Петр и сел за стол напротив меня. Лицо его лучилось добрыми морщинками. — Знаю, молва недобрая. Но греха на вас в том нет. Что до проклятья — нет у людей такой силы, только воля Преблагого на то. Примите ее.

Мне стало легче. Хотя бы знать, что мое положение вековухи ничем мне действительно не угрожает. Нужно было задать второй вопрос и таким образом, чтобы опять же выразить лишь свои девичьи опасения, а не вызвать настороженный интерес.

— Зачем я могу быть кому-то нужна как хозяйка Ока, отец?

Я поняла, что спросила неверно, судя по тому, что отец Петр даже рот приоткрыл, но нет, это было секундное замешательство; он покачал головой и нахмурился. Что, возможно, было хуже, чем если бы он посчитал мой вопрос глупым или вообще ничего об этом не знал. Но как и большинство священников, отец Петр был с паствой предупредителен и деликатен.

— Вы же не обладаете даром, — он постарался скрыть изумление. — Око без дара — лишь безделушка, не стоящая ничего, разве что как всякое золото.

Понятия о стоящих вещах у служителей церкви и всех известных мне мирских людей, что в той моей жизни, что в этой, были разными. Я открыла рот, закрыла. Все равно я не знала, что сказать.

— Не обладаю, — промямлила я наконец не менее растерянно, чем сам наместник. Если бы обладала, кто-то бы уже это заметил и отец Петр не говорил бы об этом настолько уверенно? — Это меня и мучит. Зачем?

Отец Петр пожал плечами. Я решила перестать ходить вокруг да около — вечерело, и мой гостеприимный хозяин в любую минуту мог оставить меня ради вечерней службы.

— Отец, граф предлагал мне стать его женой. Ему интересна не я как… жена, а я как хозяйка Ока, — сказала я. Слишком это все странно, и самой, без помощи, этот ребус мне не решить. Но отец Петр понял меня по-своему.

— На то воля ваша, — спокойно ответил он, — хотя я бы за графа и старухи крестьянской не отдал. Но коли люб он вашему сердцу….

— Нет-нет, — перебила я, — отец, я не о том. Почему ему важна я как владелица этого… артефакта? Какая выгода, я ведь не обладаю даром, вы правы.

Отец Петр задумчиво покачал головой и даже, словно в поисках подсказки, обратился к недописанной картине-иконе, но та безмолвствовала.

— В Око, — произнес он, — вложен дар его сотворителя. Не ювелира, нет-нет, дар человека, который обладал им в полной мере.

— Как мой Иван? — уточнила я.

— Ивану, полагаю, подобное не по силам, — улыбнулся отец Петр. — Но да, сотворителем был его предок, насколько я знаю. Приносит ли Око удачу его обладателю? Нет. Приносит ли долгие дни? Увы, ваша матушка долго не прожила. Здесь, в нашей церкви, есть икона целебная, — он вытянул вперед руку с браслетом: это что-то должно было значить? — Но сила таких вещей без сердца живого мертва.

— Вы знаете, как появилось Око? — Может, хоть так я нащупаю путь к ответу? Или стоит сказать, что граф рассчитывает получить от меня не только Око, руку и сердце, но и дочь? Для чего?

— Полагаю, только по доброй воле его сотворителя, — пробормотал отец Петр. — Иначе подобную вещь создать невозможно. Но за столько лет я ни разу не слышал, чтобы Око как-то явило себя. Степанида ваша, вероятно, могла бы… — он не договорил, будто к чему-то прислушиваясь. Ах да, колокольный звон, откуда бы? Ведь нет колокольни?..

Женился бы граф тогда уж на Степаниде? Бедная, вот правда — не родись красивой, а родись свободной, ни одного для нее достойного мужика. Я была бы удивительно хороша, если бы предложила ее графу в ткачихи или пряхи.

— Прошу простить, Елизавета Григорьевна, — извинился отец Петр и поднялся.

— Минуту! — я тоже поднялась и выпалила: — Граф не только хочет жениться на мне, но еще и рассчитывает, что я рожу ему дочь. Как-то связано с Оком, и… я никогда не добьюсь от этого человека правды. Мне страшно, отец.

Это тоже было правдой, как я прямо сейчас поняла. Страшно то, что тебе неизвестно, то, на что ты не можешь никак повлиять. Артефакт, который принадлежит мне и который не более чем приманка для владельца ломбарда. В моих руках он что есть, что нет. Только стоимость золота.

— Мой совет как старого человека, — отец Петр положил мне на плечо сухую жилистую руку, — держитесь от графа подальше.

— А Око?

— Мой совет как наместника: избавьтесь от него. Вещь, обладающая силой, у человека, который не может использовать этот дар, опасна. Храни вас Преблагой.

К совету я пообещала себе прислушаться. Отец Петр ушел, я еще постояла, улавливая колокольный звон, а потом тоже вышла, влекомая любопытством: где же звонят? Оказалось, прямо перед дверями храма стоит прислужник с небольшим колоколом в руках.

Желающих посетить службу оказалось немного. Я подумывала вернуться в церковь, послушать проповедь, к чему-то прийти, но внезапно испытала такую усталость, что поняла — я просто не выдержу. Все же я была совсем недавно больна, и чувство голода больно резануло желудок.

К повозке, набитой сеном, я кинулась, как некогда кидалась к «бомбиле» — до тех времен, когда в каждом смартфоне появилось удобное приложение. Крестьянская баба не удивилась, подвинула обширные телеса, давая мне место рядом с собой, и я ехала, тряслась на телеге и размышляла: если задать этой бабе вопрос, она на него ответит? Что за вещь это Око и благословенное ли оно или проклятое? Отец Петр прав?

Баба не взяла с меня никакой платы. Молча, кивнув замотанной в платок головой, она расселась опять, как только я слезла, и стегнула покорную лошадь. Небо было уже сочно-синим, на нем загорались звезды и где-то там, за дальним лесом, всходила луна.

Я брела к дому, не замечая вокруг ничего. Мне нужен Лука и его комментарии, черт побери. Но Лука явится хорошо если завтра, а до завтра, что мне делать до завтра? Ждать. Ничего больше не остается.

Под ноги мне попался камень, и я вскрикнула: было не больно, но неожиданно. Или нет? Здесь везде камни. Потом еще и еще, камней было как-то пугающе много, я остановилась, покрутила головой: будто круги. Один, выложенный камнями, другой, поменьше, внутри этого первого круга, и в круге поменьше стояла я…