Старая дева

Глава семнадцатая

Из меня намерены сделать убийцу, подумала я. И из моей крепостной крестьянки. Что там случилось с отцом милой барышни Елизаветы Нелидовой? Он скончался, а следом умер и пытавшийся спасти его знахарь Иван.

— Разве он умер не от болезни?.. — давя противное чувство бессилия, спросила я. Что я могла противопоставить тому, что всю мою жизнь для меня не имело значения? Магия. Слово есть, но за ним ничего. Только вымысел.

— Вы бы тоже заболели, Елизавета Григорьевна, — покачал головой отец Петр, — не успей Егор вовремя.

И тут я вздрогнула.

— Как он вообще мог там оказаться?

Будто ждал меня? Или же не меня? Очень кстати он подоспел, но никто не знал, что я поехала в церковь, как я буду возвращаться и когда. Или знал? Сколько мимо нас прошло и проехало людей, на которых я не обратила внимания, но которые точно заметили и меня, и сестру Февронию? А предположить прочее — мой примерный путь, время, когда я поеду обратно — или пойду, это же элементарный расчет. Даже если бы я осталась на службу.

Егор оберегал неосторожных путников? И снова вопрос: а на меня ли расставили эту ловушку? И тогда он спасал меня потому, что моя смерть была ему совершенно не выгодна?

Отец Петр ответил совсем не то, что я от него ждала.

— Я успел залить золотой водой ведьмин знак. Кузьма завтра раскидает камни, вреда они больше не причинят никому.

— Камни? — нахмурилась я. — Разве дело не в круге?

— Ведьмин знак может быть любым, главное — количество камней, их замкнутость, количество кругов — усиление ведьминской силы. Два круга — сильный знак, поэтому вас хранил сам Преблагой, Елизавета Григорьевна.

Да, Преблагой ко мне благоволит, потому я еще живая, не сплю в подворотне и не дерусь с бродягами за кусок заплесневелого хлеба. Это местное божество невообразимо гуманно.

— А знак, который был возле речки?

— Прямоугольники, — откликнулся отец Петр. — Маленькие, но их было много. — И снова он заговорил о своем: — Да, мне тоже приходило в голову, как Моревна проделывает это все, ведь времени это требует немало, а людской глаз повсюду… Пока я не нашел ответ на этот вопрос.

А я даже не знала, что искать. Я как будто читала книжку, интересную, но закрученную, где на каждой странице автор готовит читателю и герою очередной поворот, временами не самый приятный. Только вот закрыть эту книжку и оставить ее до лучших времен я никак не могла. И смерть помещика Нелидова. Какого черта автору понадобилось городить такой огород?

— Мой отец, — все же это так странно — мой отец, когда я его даже не знала, хотя что странного, сотни тысяч людей не знают своих отцов, — тоже мог… оказаться в таком ведьмином знаке?

— Мог, — вздохнул отец Петр, — и если таких знаков было раскидано множество мелких, то он мог этого и не заметить. В какой-то момент влияния ведьмовства оказалось достаточно.

Кумулятивный эффект.

— Графу могла быть выгодна смерть моего отца?

— Я не знаю. — Да, простите, отче, что я измучила вас вопросами, но мне не к кому больше пойти и некому доверять. Я и вам-то доверяю с натяжкой. — Но он определенно поимел с нее выгоду.

— Каким образом?

Неосторожно. Отец Петр взглянул на меня с удивлением, но, вероятно, списал мою реплику на то, что глупая барышня при жизни родителя витала в облаках, возводя в них песчаные замки. Может, так и было: вместо облаков — балы, вместо замков — платья и шубы.

— Ваш батюшка отказывался сдавать ему земли, — пояснил отец Петр. — А вы легко на это пошли.

Какой-то упрек я распознала.

— Это неправильно?

— Нет греха в том, что творишь по незнанию, — туманно произнес отец Петр. — Я могу ошибаться и запомнить что-то не так. Сестра Феврония разбирается в этом лучше, спросите ее, я же скажу: даже если граф, пользуясь вашим бедственным положением, вашей слабостью и безденежьем, скрывает часть своих доходов от императорской казны, то не ваша вина. Вы способствовали греху, но ответ за то держать не вам.

Вот, значит, как. В том, что граф взял мои земли в аренду, в том, что он на них после плюнул, есть экономическая подоплека. И не то чтобы ему невдомек, кто может вывести его на чистую воду, и он не особо скрывает свою к этому человеку неприязнь. И, как вариант, сестра графу недвусмысленно намекнула на неуплату, протягивая руку за обещанной требой.

— Где Лука? — вслух подумала я. — Он уже давно должен был появиться.

Я встала, готовая уже отправить на поиски Кузьму, но услышала, как где-то хлопнула дверь. Это мог быть кто угодно, и я стояла, напряженно всматриваясь в темный проем двери, но это была Анна с ужином.

— Отведайте, отец, пищи нашей, — с поклоном пропела она, низко кланяясь. Я испугалась, что она выронит поднос, но нет, Анне ничего не помешало. Она выпрямилась, прошла к столу и ловко начала расставлять приборы и горшки. — Яко вашими устами за сим столом Преблагой хлеб наш вкушает, — она отошла, опустив поднос, и снова поклонилась.

Анна не уходила, стояла над моей душой, и я, переборов раздражение, махнула ей рукой, мол, иди.

— Стой. — Анна обернулась. — Где Лука?

— Да куда послали, барышня, там и есть, — губы Анны сразу недовольно поджались. — Немедля явится, как все закончит.

У меня не столько желудок сводило, сколько тысяча вопросов рвались на свободу. Но отец Петр проголодался не на шутку, ел, стараясь не торопиться, но скрывал свою поспешность плохо, и я догадалась, что свет, который я видела, и огонь, и магия отняли у него очень много физических сил.

Что здесь есть церковь? Судебный орган, исправительный орган, а что еще? Проводник непознанного между простыми смертными и божеством? Целитель высшими силами? Укротитель зла? Религия в этом мире — не вера, а система, и церковники больше орден, тайное братство, хранящие ее. Нет смысла верить во что-то или же сомневаться, когда своими глазами — если не повезет — ты увидишь возможности священнослужителей. Примерно как служба спасения, подумала я. Она есть, ее существование неоспоримо, но мало кому хочется оказаться на месте того, кому требуется ее помощь.

Зовите батюшку, звоните девять-один-один.

Мне от щедрот Анны достались овощи на пару, пресные и невкусные, и я задумчиво ковыряла их ложкой. Голод они не утолят, только начнут раздражать желудок.

— Я не слишком жестока с Авдотьей, отец?

— Отправить на многолетнее покаяние всяко более человечно, чем розга, — пожал плечами отец Петр, обстоятельно прожевав кусок мяса. Еда на его тарелке уменьшалась стремительно, но он не испытывал ни малейшего стеснения, накладывая себе еще и еще без чьей-либо помощи. — И нет в том вреда ни телу, ни душе. Впрочем, видят в том и зло поболе, чем порка. Вы спрашивали, как появилось Око. Вот… так, это у вас семейное, Елизавета Григорьевна, на покаяние отправлять, но неужели вам матушка не рассказывала?

Я как могла более искренне притворилась смущенной и ничего толком не знающей, но сочла необходимым пояснить:

— Ее рассказы всегда… отличались, отец, и значительно. Я не знала, какой истории верить, и в конце концов перестала вслушиваться в ее слова. Не то чтобы она много говорила об этом.

— Точно так же ваша пра-пра… увы, я не помню ни имен, ни родства, отправила на покаяние свою девку за то, что та миловалась с ее сыном, — сказал отец Петр, и я не расслышала пеняющие интонации, больше констатацию факта. Это меня насторожило, потому что его отношение могло дать пищу для размышлений. — Отец девки и сотворил после Око, когда барыня была в тяжести и могла не доносить.

Скупо, но именно то, что мне нужно. Никаких эмоций, сухие данные. Так с каким сердцем было создано Око?

— Барыня… разрешилась от бремени? — нашла я самое подходящее выражение, как можно более нейтральное. Я мастер вести коммерческие дела, но переговорщик в таких ситуациях из меня крайне неопытный.

— Да. Но это не спасло ни мать, ни дитя.

И поэтому отец Петр так настороженно относится к вещи, природу которой не знает и сам. Я обдумывала новый вопрос, как раздались тяжелые, будто кто-то гроб тащил, шаги, и на пороге появился Лука, и в самом деле словно придавленный, и в руках он держал нечто, завернутое в грязную, всю в земле, темную тряпицу.

Я нетерпеливо поманила его к себе. Лука двигался, как всходил на эшафот, и в глазах его стояли такое отчаяние и желание убежать как можно дальше, бросив ношу, что я подумала — не поторопилась ли я? Но лучший момент, когда со мной рядом отец Петр. Другого шанса познакомиться с этой штукой может не быть.

— Разворачивай, — велела я, облизав пересохшие губы. Страшно? Пожалуй, да.

Лука подчинился. Тряпку он положил прямо на стол, невзирая на тарелки, моя так была практически полная, и земля сыпалась на стол, на мою юбку, на облачение отца Петра. Но вот Лука закончил и шарахнулся в сторону, а я уставилась на украшение, которое было передо мной.

То самое, с картины.

— Разве он не должен светиться? — изумленно проговорила я. Око было размером с половину моей ладони, на толстой цепочке, я пересилила себя и приподняла его. — Какой он… тяжелый.

— Светиться? — переспросил отец Петр. — Конечно, нет. Без того, кто может совладать с его силой, это просто украшение.

— И что мне с ним делать?

Я спросила себя, почему я верю отцу Петру. Потому ли, что он явил свою магию, спас Егора, потому ли, что он наместник, или по той причине, что из всех окружающих меня людей отец Петр на первый взгляд кажется тем, кто не обманет? А мне трудно, фантастически трудно быть одной. Но отчего я решила, что он сам не жаждет заполучить Око законным путем?

Законным, потому что, как я поняла, продать фамильное ювелирное украшение может только наследница. Иначе мой брат давно бы поставил его на кон, в этом сомнений нет, но никто, ни один игрок, не примет такой заклад. Даже граф не рискнул.

Я повернулась к Луке, и он еле заметно, так, что я сама не поняла, не померещилось ли, помотал головой.

Я могу продать Око графу без Степаниды, к чему это приведет? Может найтись кто-то еще, обладающий силой, кому граф хорошо заплатит. Моревна, к примеру. Графу отчего-то нужна была именно я. Я — Око — дочь, и пазл из сотни не подходящих друг к другу картинок на мгновение сложился в моей голове. Сложился — и тут же рассыпался, но я успела ухватить то, что увидела: графу нужно, чтобы случись что — смертоубийство — обвинена в этом была бы я, а потом, вероятно, и я бы отправилась следом за покойной графиней, но уже не так грубо, вызывая тысячи подозрений, а сгорела бы аки свечка, и тогда орудием — виновным — владелицей Ока и следующим кандидатом надеть кандалы стала бы моя дочь.

А еще — да, еще графу останутся мои земли. Я была уверена, что у нас с братом равные права, иначе никто бы не стал рассматривать меня как залогодателя, пусть за часть земель и по доверенности.

Это только на первый взгляд казалось логичным, планы графа могли быть иными. Я положила Око, выжидательно посмотрела на отца Петра.

Он взял в руки Око, поднял его над столом. Ничего не происходило, затем с кончиков пальцев отца Петра сорвались бледные искры. Не проснулись от магического сна браслеты, не было столба пламени из потолка, мне почудилось, что Око издало сияние на короткий миг — и только. Отец Петр положил медальон и коснулся своего лица в том месте, где у меня была ссадина.

Я, хотя руки мне стоило прежде триста раз вымыть, повторила его жест. Раны не было. Как к свидетелю нового чуда я обернулась к Луке, и тот, как я и предполагала, рухнул на колени и заголосил:

— Велика сила Преблагого через наместников его!

— Лука? — я сдвинула брови. Орать он мог долго, но моментально возвращался к делам. — Как ты так быстро вернулся? Все продал?

Староста, продолжая торчать задом вверх, поднял голову. Глазки его бегали. Так-так-так…

— Так купцу Лощенову, барышня, за восемь тысяч и продали все как есть, — затараторил он. — А то как? За место на рынке плати? За постой плати? За еду плати?

— Это не две тысячи, — ледяным голосом напомнила я.

— А зато вот, — Лука соизволил выпрямиться, сунул руку за пазуху и извлек увесистую пачку. — Ассигнации, барышня. И пряменько как есть, как на подбор. А то сами-то мы сколько бы торговали?

Я закусила губу. Он вряд ли врал, он назвал мне фамилию, скорее всего, Елизавета Нелидова знала этого купца и проверить цену сделки было несложно. В его словах был резон, часто выгоднее отдать все посреднику, пусть и слегка потеряв в деньгах. Слегка — это не две тысячи, а я опрометчиво пообещала деньги на строительство школы.

Лука на коленях подполз, услужливо вручил мне пачку.

Я отсчитала ровно три тысячи. Ассигнации были новенькими, хрустели, каждая по двести грошей, и я протянула отцу Петру пятнадцать купюр. Что за сделка в церковью у меня выходит в итоге? И что отец Петр хотел продемонстрировать, являя мне силу Ока?

Черт его знает. Может, в нашем разговоре стал лишним Лука?

— Благодарствую за пищу и кров, — отец Петр поднялся, — заберу вашу девку на покаяние. Скоро ее не ждите, не раньше, чем волосы в косу сойдутся.

«Да я и не жду», — чуть не вырвалось у меня. Чем меньше змей будет пригрето у меня на груди, тем мне будет спокойней. Отец Петр ушел. Я слышала, как он негромко говорил о чем-то с Анной, потом опять морщилась от дикого воя Авдотьи, потом заржала за окном одна лошадь, другая — возможно, Кузьма решил подвезти Авдотью до церкви, откуда ее уже отправят в какой-нибудь монастырь, и там ей быстро выбьют из головы всякую придурь…

— Барышня? — робко позвал меня Лука, не сводя взгляд с ассигнаций. Я вспомнила, что обещала наградить Никитку, но у меня были лишь крупные купюры.

— Никитке купишь лошадку, сласти и рубаху, — приказала я. — Но потом, когда размен у меня будет. Что скажешь, добрая сия вещь или злая?

Лука скуксился. Денег ему за продажу вещей было не видать, но он изначально знал условия. Еще я заставила его выкопать Око, которое теперь лежало на столе, притягивало взгляд и отпугивало от себя одновременно.

— То в каких руках будет, барышня, — непонятно произнес Лука. — А так зарыл бы я его себе, пусть лежало бы. Али и продали бы куда, а может, оно еще и пригодится?

«В лоб бы тебе им залепить», — подумала я. Я устала смертельно, была голодна, а овощи, засыпанные землей, никак не могли утолить голод или даже разжечь аппетит. Лука мне никак не помог, только еще сильнее запутал.

— Нет. У меня лежать будет. — Может, это решение было в корне неправильным. Может, я пожалею о нем тысячу раз. Но, в конце концов, моя пра-пра — кто ее вспомнит теперь — хвасталась Оком со старой картины своим потомкам.

Я же буду дразнить им тех, кто определенно имеет на него виды.