Сто дней

ГЛАВА ВТОРАЯ

Уже довольно давно Стивену Мэтьюрину было известно, что жизнь в море, особенно на военном корабле, – это не тот морской пикник, который иногда представляют себе те, кто живет далеко от берега; но он никогда не предполагал, насколько тяжелым может быть это пребывание между двумя стихиями, когда судно находится ни в свободном плавании, ни на прочной стоянке, где доступны все те удобства, которые может предоставить суша.

Эскадру, собранную в спешке и испытывающую нехватку людей, нужно было основательно реорганизовать, и в первую очередь злосчастную "Помону". Любому кораблю трибунал за содомию наносил серьезный вред, и, хотя ее матросы еще не проделали на фрегате настоящего долгого плавания, им хватило времени, чтобы теперь остро ощущать свое положение и возмущаться теми криками, которые они слышали на берегу, или улыбками и многозначительным молчанием, когда их группа заходила в таверну. В конце концов, один из их офицеров был уволен со службы самым недостойным образом из всех возможных и вывезен на берег на решетке на глазах у бесчисленных зрителей, и часть этого позора легла на его бывших товарищей по кораблю. Это общее чувство стыда крайне негативно сказалось на дисциплине, которая никогда не была сильной стороной "Помоны", и новый капитан со вторым лейтенантом, которые никого не знали на борту, вряд ли могли быстро исправить положение дел. Однако у них был хороший боцман, а главный канонир, хотя и был сильно расстроен, проявлял должное усердие и знания. Он и капитан Помфрет были по-настоящему поражены, когда коммодор пригласил их сопровождать "Сюрприз" далеко в пролив, к Альхесирасу, чтобы оба корабля могли потренироваться в стрельбе из орудий главного калибра по буксируемым мишеням. Экипаж "Помоны" достойно вывел свой корабль из гавани, и они были достаточно проворны, выкатывая восемнадцатифунтовые пушки из портов и возвращая обратно, но некоторые из орудийных расчетов вели себя неуверенно, когда дело касалось настоящей стрельбы. Только три или четыре расчета из батареи правого борта имели представление о чем-то более сложном, чем стрельба в упор или грубая поправка на качку. Командиры первого и второго расчетов в целом были довольно компетентны, но мичманы, командовавшие отрядами, оставляли желать лучшего, а некоторые матросы, обслуживавшие орудия, возможно, никогда раньше не видели, как стреляют из восемнадцатифунтовой пушки. Жестокая отдача орудий потрясла их до глубины души, и после первого же разрозненного, неровного бортового залпа нескольких из них пришлось отвести вниз с травмами от туго натянутых тросов или даже частей лафета. Морские пехотинцы, занявшие их места, по крайней мере, держались на безопасном расстоянии от орудий, но в целом данные стрельбы имели весьма плачевные результаты, а матросы "Сюрприза" без зазрения совести сделали их еще более смехотворными, полностью уничтожив до сих пор невредимую цель тремя бортовыми залпами за пять минут и десять секунд.

– Капитан Помфрет, – сказал Джек перед тем, как покинуть корабль. – я предвижу, что нам предстоит очень много артиллерийских учений, утром и днем, а иногда и вечером: команда должна знать свои орудия досконально, чтобы им даже не приходилось думать, как, я уверен, вы и сами хорошо знаете.

– Да, сэр, – ответил Помфрет, пытаясь взять себя в руки. – Единственное, что я могу сказать в свое оправдание, это то, что у нас катастрофически не хватает матросов, а экипаж совсем недавно служит вместе.

– У вас достаточно настоящих моряков, чтобы укомплектовать катер и полубаркас?

– Да, сэр.

– Тогда пусть ваш первый лейтенант и второй, когда он присоединится, – я знаю, адмирал хочет дать вам одного отличного молодого офицера, – выведут их в море на ночной вахте и побудут у мыса Спартель до рассвета. Я буду сильно удивлен, если они не смогут завербовать новых матросов с проходящих мимо торговых судов, которые еще не слышали о начале войны. Но, прежде всего, не давайте вашим людям сидеть без дела, особенно мичманам, – эти ленивые собаки слоняются, засунув руки в карманы, – муштруйте их, но не оскорбляйте. Хвалите, когда это уместно, и вы увидите, что это принесет результаты. На следующей неделе вы сможете провести учебные стрельбы, и ничто не доставит им большего удовольствия, как только они привыкнут к грохоту.

Вернувшись в гавань, Джек посетил другие корабли и суда своей эскадры, потребовав на каждом пробить боевую тревогу и, по крайней мере, выкатить орудия. Точность и аккуратность крепления орудия канатами к борту, правильное расположение банника, гандшпуга, порохового рожка, затравника, подъемного клина, ядер и всего остального снаряжения могли многое рассказать знающему человеку об орудийном расчете и еще больше о мичмане этого отряда. "Дувр", на котором все еще велись работы по реконструкции, выглядел довольно слабо, но не слишком позорно; остальные, приложив усилия, тоже справлялись, а маленькая "Брисеида", одна из того многочисленного класса судов, который называют "бригами-гробами" из-за их склонности переворачиваться и тонуть, проявила себя просто великолепно. Джек сказал об этом ее капитану, и матросы в пределах слышимости заметно приосанились от удовольствия.

Он вернулся на "Сюрприз", в его великолепную капитанскую каюту, такую знакомую, элегантную, но недостаточно просторную для всей административной работы, которую ему теперь приходилось выполнять. В эскадре было не более шести кораблей и судов, но их учетные книги и бумаги уже переполняли стол коммодора; экипажей было не более тысячи человек, но все, кто действительно имел значение для управления эскадрой, должны были быть занесены на отдельные листы вместе с примечаниями об их способностях. Чтобы разместить все эти документы, он попросил своего столяра сделать к письменному столу временные дополнения в виде больших подносов, чтобы вся необходимая информация была у него под рукой, когда он будет планировать выполнение задач, поставленных перед эскадрой. В этих совершенно исключительных обстоятельствах, когда у него не было устоявшихся судовых команд, кроме "Сюрприза" и, в некоторой степени, "Брисеиды", это дало бы ему столь же исключительные возможности.

Но Джек Обри был человеком аккуратным и по натуре, и благодаря многолетним привычкам, и не успел он переступить порог каюты, как увидел, что порядок нарушен, что чья-то преступная рука смешала по меньшей мере три важных документа в одну бессмысленную кучу и что эта же рука разбросала по столу несколько листов партитуры паваны в до-минор.

– О, прошу прощения, Джек, – воскликнул Стивен, быстро входя с кормовой галереи. – Мне вдруг пришла в голову мысль, которую нужно было записать, но, надеюсь, я ничего не испортил?

– Вовсе нет, – ответил Джек. – Кстати, Стивен, полагаю, я решил вашу проблему. Думаю, что я нашел вам санитара, которого вы точно одобрите.

Стивен, хотя и был занят своей музыкой, – ему оставалось записать всего два такта, но волшебные звуки уже затихали в его ушах, – и был уверен, что за мягким "вовсе нет" Джека скрывается сильное раздражение, ничего не ответил, а лишь вопросительно посмотрел на своего друга. Своим выживанием в качестве агента разведки он был обязан тому, что отлично распознавал ложь, и последние слова Джека, безусловно, звучали фальшиво.

– Да, – продолжал Джек. – вместе с командой матросов, переданной в эскадру со вставшего на ремонт "Левиафана", на борт прибыли Мэгги Чил и Полл Скипинг, а ведь Полл обучалась в Хасларе[14]. Ее не испугать кровью и вашими ужасами.

– Вы говорите о женщинах, брат мой? У вас же всегда вызывал негодование даже шорох юбки на борту военного корабля? Они ведь служат причиной всех бед и ссор и приносят несчастья. Им совершенно не место в море, тем более на военном судне. Я никогда не видел, чтобы они служили на военных кораблях.

– Ну же, Стивен, как вы можете так говорить? Разве вы не видели, как они помогали с орудиями и подносили ядра на "Беллоне"?

– Разумеется, нет. Вы забыли, что я во время боя заперт на нижней палубе?

– Согласен. Но если бы, например, Джилл Трэверс, жена парусного мастера, которая помогала обслуживать восьмое орудие, была ранена, вы бы ее увидели.

– Но, если серьезно, Джек, вы что, действительно собираетесь взять этих женщин на борт? Вы же всегда с негодованием отвергали даже возможность их присутствия.

– Но это ведь не бабы какие-то, в смысле не шлюхи или портсмутские кобылы, нет. Обычно это женщины средних лет или старше, часто жены или вдовы младших офицеров. Одна или две из них, возможно, и сбежали, как девушка из баллады, в штанах, чтобы быть со своим парнем, который отправился в плавание; но большинство из них служат на флоте уже десять или двадцать лет и выглядят как моряки, только в юбке и, иногда, в платке.

– И все же я ни разу не видел ни одной из них, кроме, быть может, жены канонира, которая присматривает за самыми младшими юнгами, – конечно, не считая той несчастной миссис Хорнер на Хуан-Фернандесе[15].

– Они, действительно, стараются не привлекать внимания. Они, конечно, не входят ни в одну из вахт и не участвуют в боевой тревоге, ни где-либо еще, за исключением тех случаев, когда мы проводим церковную службу, – В любое другое время он бы добавил, что, несмотря на все свои увлечения ботаникой и набивкой чучел любопытных птиц, Стивен был на редкость ненаблюдательным человеком: он даже не заметил великолепных кремневых затворов, которые теперь, по милости лорда Кейта, украшали орудия "Сюрприза", предотвращая возможные осечки, если пальник растрепался или его обдало летящими брызгами, – осечки в несколько секунд, которые могли решить исход боя. А они ведь сверкали, как золотые гинеи, и служили предметом гордости расчетов, которые тайком дышали на них и протирали шелковыми платками.

– Помилуйте, настоящая санитарка? Вы меня поражаете, Джек.

– Ну же, Стивен, санитар – это всего лишь фигура речи, используемая на флоте. Их пол тут не играет никакой роли. И если уж говорить о фигурах, то Полл очень похожа на пушечное ядро; она добрая, веселая, заботливая женщина, но вряд ли она вызовет ухаживания со стороны пациентов лазарета. Кроме того, она привыкла к матросам и постоянно ставит их на место. Может, вы хотя бы с ней поговорите? Я обещал замолвить вам за нее словечко. Когда-то мы служили на одном корабле, и я могу поручиться за то, что она вела себя отлично: не ругалась, не пыталась командовать, не изображала капрала, добрая, честная, всегда трезвая и очень нежная с ранеными.

– Конечно, я поговорю с ней, брат мой: видит Бог, добрая, честная и всегда трезвая сестра милосердия – очень редкое и ценное создание.

Джек позвонил в колокольчик и сказал появившемуся Киллику:

– Передайте Полл Скипинг, что доктор сейчас же ее примет.

Полл Скипинг провела в море двадцать лет, иногда под командованием суровых и деспотичных офицеров, но для нее "сейчас же" все еще означало достаточно времени, чтобы надеть чистый фартук, сменить шапочку и найти свой аттестат; подготовившись таким образом, она поспешила к двери каюты, постучала и вошла, немного запыхавшись и явно нервничая. Она присела перед офицерами, прижимая свою характеристику к груди.

– Садитесь, Полл, – сказал капитан Обри, указывая на стул. – Это доктор Мэтьюрин, который хотел бы поговорить с вами.

Она поблагодарила его и села, держа спину прямо и прикрываясь своим аттестатом, как щитом.

– Миссис Скипинг, – сказал Стивен. – мне нужен помощник в лазарете, санитар, и капитан сказал мне, что вам, возможно, понравится эта должность.

– Это было очень любезно со стороны его чести, – сказала она, кланяясь Джеку. – И я была бы счастлива помогать вам в лазарете, сэр.

– Могу я узнать о вашем опыте и профессиональных навыках? Капитан уже говорил мне, что вы добры, усердны и очень заботливы к раненым; и действительно, вряд ли можно желать большего. Однако, что если мы будем делать ампутации, литотомию, трепанации?

– Благослови вас Господь, сэр, мой отец, царствие ему небесное, – Она перекрестилась. – был мясником и забойщиком лошадей на крупной бойне, на Дептфорд-Уэй, а мы с братьями играли в хирургов в точильной мастерской, а когда я поступила в Хаслар, они меня почти сразу назначили в анатомический театр. Так что, как вы понимаете, сэр, меня вряд ли можно назвать брезгливой. Но могу я показать свою характеристику, сэр? Хирург с моего последнего корабля, очень ученый джентльмен, там меня расписал даже лучше, чем на самом деле.

Она передала немного потрепанный конверт, и, попросив прощения у Джека, Стивен сломал печать. Составленный на изящной латыни аттестат о достоинствах, способностях и исключительной трезвости миссис Скипинг был написан удивительно знакомым почерком, но он не мог вспомнить имени, пока не перевернул страницу и не увидел подпись Кевина Тивана, ольстерского католика из Кавана[16], друга его студенческих лет и еще одного ирландца, который считал наполеоновскую тиранию гораздо большим злом, чем английская власть в Ирландии.

– Что ж, – сказал он, с удовольствием похлопывая по письму. – та, о ком мистер Тиван так высоко отзывается, несомненно, устроит и меня; и поскольку у меня еще нет помощника хирурга, – он прибудет на борт сегодня после обеда, – я сам покажу вам лазарет, если капитан нас извинит.

– Ну, – наконец продолжил он, показав ей все устройство аккуратного лазарета на "Сюрпризе". – вот такая система вентиляции: ни на одном линейном корабле нет ничего лучше. А теперь расскажите мне, как поживал мистер Тиван, когда вы с ним последний раз виделись.

– Он весь прямо светился от счастья, сэр. Его двоюродный брат, у которого практика в каком-то престижном районе Лондона и отбоя нет от пациентов, предложил ему войти в дело, и в тот же вечер он покинул Маон на "Нортумберленде", отправившись домой, чтобы выйти в отставку и отдохнуть. Потому что ведь тогда мы думали, что война закончилась, а тут такое горе... опять этот Бонапарт.

– Это воистину прискорбно, – сказал Стивен. – Но, с Божьей помощью, мы скоро рассчитаемся с ним. – И, пробежав взглядом по аккуратным полкам аптечного шкафа, он сказал: – У нас не хватает синей мази. Вы же знаете, как ее готовить, миссис Скипинг?

– О да, сэр, видит Бог, не одну банку я смолола в свое время.

– Тогда, пожалуйста, подайте маленький бочонок свиного сала, банку бараньего жира и ртуть. Прямо под сульфатом железа есть две ступки с пестиками.

Когда они уже с полсклянки мирно занимались приготовлением мази, Стивен сказал:

– Миссис Скипинг, за время моих плаваний я видел очень мало женщин на кораблях, хотя мне говорят, что на самом деле они не такая уж большая редкость. Не расскажете ли мне, как они оказываются на борту и почему вообще живут в таком сыром и лишенном удобств месте?

– Ну, сэр, во-первых, многие младшие офицеры – такие, как канонир, например, – берут в море своих жен, некоторые капитаны это позволяют. А такие жены иногда берут с собой родственниц: моя близкая подруга Мэгги Чил – сестра жены боцмана. А некоторые просто отправляются в плавание как пассажиры с разрешения капитана или первого лейтенанта. И есть еще те, кто в очень трудные времена на суше переодеваются мужчинами, и их узнают только очень поздно, когда на это уже никто не обращает внимания: они говорят по-мужски грубо, они хорошие моряки и после сорока лет большой популярностью не пользуются. А что касается пребывания в море, то, конечно, это не самая комфортная жизнь, за исключением судов первого или второго ранга, которые не несут военного флага; но там есть компания, и всегда обеспечен кусок хлеба; и потом, мужчины, в целом, добрее женщин, ко всему этому привыкаешь, – и порядок, и регулярность, а это само по себе уже большое преимущество. Что касается меня, то все случилось очень просто. В Хасларе меня приставили ухаживать за офицером, капитаном, который потерял ступню, – ему делали повторную операцию, и перевязку надо было выполнять очень осторожно. Его жена, миссис Уилсон, и дети навещали его каждый день, а когда рана зажила и его назначили на семидесятичетырехпушечный корабль, отправлявшийся на Ямайку, она попросила меня поехать с ними, чтобы присмотреть за малышами. Это было долгое, неспешное плавание без штормов, и всем оно понравилось, особенно детям. Но не прошло и месяца, как все они умерли от Желтого Джека[17]. К счастью для меня, офицер, который принял командование кораблем капитана Уилсона, привел на борт очень много юнг, больше, чем могла справиться жена канонира; а так как мы уже с ней подружились, она попросила меня помочь ей; так и пошло-поехало: где-то у меня были родственницы, – сестра замужем за помощником парусного мастера на "Аяксе", – где-то подруги на других кораблях, пару раз я служила в военно-морских госпиталях. И вот я могу стать санитаркой на "Сюрпризе", – надеюсь, сэр, что не подведу вас.

– Конечно, станете, особенно после того, как я узнал от мистера Тивана, что вы не разыгрываете из себя врача, не озадачиваете пациентов непонятными словами и не критикуете предписания хирурга.

Миссис Скипинг сердечно поблагодарила его, но, уходя, задержалась в дверях и, покраснев, сказала:

– Сэр, могу я попросить вас называть меня просто Полл, как капитан, и Киллик, и все остальные, с кем я служила раньше? Иначе они подумают, что я зазналась, а вот этого они не потерпят, нет, ни в коем случае, упаси Бог.

– Разумеется, дорогая Полл, – ответил Стивен.

Он прочитал пару страниц о пиявках и их удивительном разнообразии в "Медицинских записках", а затем, посмотрев на время, вызвал стюарда и сказал:

– Почтенный Киллик, я схожу за доктором Джейкобом, моим ассистентом, который, как ты знаешь, будет размещаться в кают-компании.

– Да, капитан мне сказал, – ответил Киллик с самодовольной улыбкой. – и мистер Хардинг тоже.

– И я бы хотел, чтобы ты нашел ему в слуги крепкого парня, который привез бы его сундук из гостиницы Томпсона на той маленькой двухколесной тележке. Уверен, что повара кают-компании ты тоже предупредишь.

Встреча прошла так хорошо и непринужденно, как только мог пожелать Стивен. Хардинг, Сомерс и Хьюэлл были гостеприимными, вежливыми людьми, а тихий, неприхотливый доктор Джейкоб, стремившийся угодить и себе, и другим, преуспел и в том, и в другом. Он был несколько старше лейтенантов, что вызывало определенное уважение; его дружба с многоуважаемым доктором служила лучшей рекомендацией; и когда штурман Вудбайн спешно вошел в кают-компанию, он застал их за оживленной беседой. Он извинился перед первым лейтенантом за свое опоздание:

– Во время этого внезапного порыва ветра грек Эльпенор[18] упал за борт, и мы пытались его выловить, – действительно, был очень сильный и внезапный порыв северо-восточного ветра. Очень рад познакомиться, сэр, – сказал он Джейкобу. – Мы вам очень рады, уверяю. Давайте с вами выпьем вина.

Благодаря постоянному доступу к свежим продуктам, это была приятная трапеза, сопровождавшаяся непрерывными разговорами, в основном о море и его чудесах, огромных скатах Вест-Индии, непуганых альбатросах, гнездящихся на острове Запустения (одном из многих островов, имеющих такое название), огнях Святого Эльма, северном сиянии. Вудбайн принадлежал к более старшему поколению, чем присутствовавшие лейтенанты, побывал во многих местах и, воодушевленный пристальным вниманием нового помощника доктора, довольно долго рассказывал о лужах или естественных источниках смолы в Мексике.

– По размерам они не идут ни в какое сравнение с Смоляным озером на Тринидаде, но зато гораздо интереснее: есть одно место, где смола пузырится в середине, настолько жидкая, что ее можно черпать ковшом; и время от времени в огромном пузыре всплывает белая кость. И какие кости там только не увидишь! Люди могут болтать об этих русских мамонтах[19], но по сравнению с этими существами – или некоторыми из них, – мамонты всего лишь мопсы. Джентльмен, что водил меня туда, ученый и коллекционирует разные диковинки, и он показал мне огромные изогнутые бивни длиной в три сажени и... – Еще один из этих странных яростных порывов ветра, прилетевший с поверхности Скалы, взбудоражил всю бухту и так накренил "Сюрприз", что все присутствующие машинально потянулись за бокалами, а слуги ухватились за спинки стульев. Штурман – необычайно честный, щепетильный человек, староста конгрегации сетиан в Шелмерстоне, – сдержался и сказал: – Ну, может быть, две, в любом случае. И вот что я вам скажу, джентльмены: за то время, что мой корабль стоял здесь, я четыре или пять раз слышал, что этот порыв предвещает семидневный ветер с северо-востока.

– В таком случае, да поможет Бог бедолагам в шлюпках с "Помоны", – сказал Сомерс.

Он говорил полушутя, но штурман покачал головой и спросил:

– Вы когда-нибудь видели, чтобы дурное предзнаменование оказалось неверным, мистер Сомерс?

Действительно, вскоре задули сильные, устойчивые ветры с северо-востока, почти не менявшие направления, сохранявшиеся день за днем, так что иногда нужно было брать все рифы на марселях. И все это время Джек распределял новые команды матросов и перетряхивал экипажи с Дэвидом Адамсом, своим секретарем, который на протяжении многих лет то появлялся, то исчезал, но теперь снова занимал эту должность. В данном случае было решено, что Джеку, с такой небольшой эскадрой, которую вскоре к тому же предстояло разделить для выполнения различных задач, в то время как ему самому предстояло выполнить особую миссию, не будет дан в подчинение капитан, но ему, безусловно, дали право иметь личного секретаря. Коммодор проводил артиллерийские учения, когда это было возможно, и регулярно обедал со своими капитанами. Двое из них ему очень нравились: молодой Помфрет, временно исполнявший обязанности командира "Помоны", и Харрис с "Брисеиды", оба отличные моряки, полностью разделявшие его мнение о первостепенной важности быстрой и точной стрельбы из орудий. Броули и Картрайт с корветов "Радуга" и "Ганимед", хотя и не обладали достаточным авторитетом, были приятными молодыми людьми; но им не повезло с офицерами, и ни один из кораблей нельзя было назвать образцовым, что было прискорбно, поскольку оба были построены по бермудскому образцу – легкие, быстроходные и маневренные суда. С другой стороны, Уорд с "Дувра" был из тех людей, которые Джеку никак не могли понравиться: смуглолицый, грузный, развращенный, грубый и властный человек и неумелый командир. Говорили, что он был богат и при этом скуп, – очень редкое сочетание для моряка, хотя Джек встречался с этим и раньше: человек, которого все недолюбливают, вряд ли склонен угощать хорошей едой и вином тех, кто его презирает, и обеды Уорда были отвратительны.

Ветер, который временами был настолько сильным, что в верхней части Скалы нес мелкие камешки, не мешал Стивену каждое утро посещать госпиталь; обычно он ходил туда с Джейкобом, и в двух отдельных случаях имел удовольствие провести свою коронную операцию, надлобковою цистотомию, в присутствии главного врача флота и Полл, которая успокаивала пациента и накладывала швы. Потом, наедине, она сказала Джейкобу:

– Это была самая аккуратная и быстрая операция, которую я когда-либо видела. Никогда бы не поверила, что это можно сделать так быстро, а пациент не издал ни единого стона. Я поставлю свечи за здравие обоих, Господь да хранит их от инфекции.

И все же, хотя ветер не мешал его работе, которая включала в себя тщательное препарирование примечательной кисти с помощью Джейкоба, он почти полностью был лишен удовольствия находиться на свежем воздухе. Перелетные птицы, всегда испытывавшие отвращение к пересечению широких морских пространств и совершенно неспособные противостоять подобным штормам, застряли в Марокко; а в закрытых от ветра лощинах за мысом Спартель на одном кусте можно было увидеть по двадцать орлов-карликов. Поэтому он занялся музыкой, и, поскольку она уже некоторое время вертелась у него в голове, особенно по ночам, быстро закончил вторую часть той самой сюиты, форланы, в тот же день переписал ее начисто и вечером показал Джеку.

Сидя в каюте с партитурой, прислоненной к лампе, дававшей так мало света, под шорох мелкого дождя, висящего над морем, Джек то насвистывал (но беззвучно), то напевал очень низким голосом, когда вступала виолончель, пока не дошел до конца сарабанды, с ее странно повторяющимся мотивом. Он собрал листы и потянулся за форланой:

– Звучит ужасно печально, – заметил он почти про себя, и тут же всем сердцем пожалел о сказанном.

– А вы встречали счастливую музыку? – спросил Стивен. – Я – нет.

В каюте повисло неловкое молчание, но не более чем на мгновение, а потом его нарушили сначала размеренная череда небольших взрывов, а затем Сэлмон, помощник штурмана, ворвавшийся внутрь, когда корабль, накренившись под очередным порывом ветра, буквально швырнул его в дверь.

– Прошу прощения, сэр, – воскликнул он. – прошу прощения. "Рингл" пришел. Это он дал салют флагману.

Охваченный одновременно яростью из-за того, что шхуна могла подойти незамеченной, и радостью от ее прибытия, Джек бросил на Сэлмона холодный взгляд. Он увидел, что молодой человек сильно вымок, и велел принести свой плащ. Как только он оказался на палубе, то понял, почему ни один вахтенный не доложил о появлении паруса: даже на этом коротком расстоянии непрекращающийся ветер поднял стену воды у возвышающегося мола, которая стала еще более непроницаемой на высоте палубы из-за мельчайшего, похожего на туман, дождя, а также из-за того, что слабый, едва заметный призрак солнца уже исчез за Скалой. Чтобы пройти между молами, "Ринглу" потребовался лишь небольшой штормовой кливер, который его матросы теперь умело убирали.

Его однорукий капитан был уже на полпути по борту фрегата, необычайно ловко орудуя своим крюком. За пазухой у него была пачка писем.

– Прибыл в ваше распоряжение, сэр, – сказал он, поднимаясь на шканцы и отдавая честь.

– Как, ради всего святого, вам удалось так быстро добраться, Уильям? – воскликнул Джек, пожимая ему руку. – Я не ждал вас раньше, чем через неделю, а то и больше. Спускайтесь в каюту и выпейте бренди, вероятно, вы смертельно устали.

– Что вы, сэр, вы не поверите, как мы неслись, – этот великолепный бриз день за днем дул самым благоприятным для нас образом. Но, сэр, прежде чем я скажу что-то еще, кроме того, что дома у вас все хорошо, и все передают свою любовь, – Тут он положил пакет на стол. – я должен вам сообщить, что мы видели, как шлюпки "Помоны" были атакованы малыми судами с подветренной стороны Спартеля, где они лежали в дрейфе после долгого и тяжелого плавания. Мы быстро отогнали мавров и предложили взять лодки на буксир. Но первый лейтенант "Помоны" и слышать об этом не хотел и сказал, что мы должны мчаться дальше и сообщить флагману, что в Лараше[20] находится с полдюжины корсаров из Сале, ожидающих ост-индские суда, которые дрейфуют чуть дальше по побережью. Он сказал, что, конечно, сможет разобраться с маврами, если они вернутся, с тем стрелковым оружием, которое мы им оставили, и велел нам немедленно отправляться в путь, ведь нельзя было терять ни минуты.

– Совершенно верно, – согласился Джек. – Мистер Хардинг, спустить брам-стеньги на палубу, вывезти верп к молу и дать сигнал эскадре готовиться сняться с якоря. Я отправляюсь на флагман на шлюпке мистера Рида.

До "Ройял Соверена" было недалеко, но, несмотря на плащи с капюшонами, Джек и Уильям Рид поднялись по борту мокрые насквозь. Однако промокшие офицеры были отнюдь не редкостью в Королевском военно-морском флоте, и их вид не вызвал никаких комментариев, но когда Джек в двух словах обрисовал ситуацию, начальник штаба флота присвистнул и сказал:

– Боже мой, полагаю, вам следует поговорить с адмиралом.

Джек повторил свое сообщение лорду Кейту, который помрачнел и спросил:

– Что вы предлагаете делать?

– Милорд, я предлагаю повести эскадру прямо к Ларашу. Если корсары все еще там, я просто проведу демонстрацию силы и буду стоять там до тех пор, пока не найду ост-индские суда, предположительно все еще лежащие в дрейфе у Сахарной Головы. Если я обнаружу, что они вступили в бой, то, разумеется, отгоню пиратов; если нет, я сопровожу их на запад, забирая как можно ближе к северу и оставив "Дувр" провожать их домой.

– Отлично, выполняйте, капитан Обри.

– Есть, сэр. Мои наилучшие пожелания леди Кейт, если позволите.

На обратном пути лодка миновала "Дувр" и "Помону", которые он окликнул, приказав им поднять паруса, проложить курс на Танжер[21] и ждать его сигналов. Когда он добрался до "Сюрприза", ночь еще не наступила, но погода была такая плохая, что он отправил приказы с посыльными остальной эскадре, добавив, что теперь сигналы будут подаваться огнями и пушечными выстрелами.

Он с огромным удовольствием наблюдал, как стремительно и естественно оживился фрегат: на носу и корме загорелись боевые фонари; мичман-сигнальщик и его помощник уже вовсю возились с сигнальными ракетами, бенгальскими огнями и другими приспособлениями; с помощью верпа шестисоттонный корабль со всем экипажем легко передвинули к молу; и вот, в совершенно профессиональной, даже несколько небрежной манере "Сюрприз", двигаясь тихо и плавно, поднял передние паруса, вышел через проход в открытое море, где лег в дрейф, ожидая, когда к нему присоединятся остальные. Эскадре удалось это сделать с достаточно похвальной быстротой, хотя при таком ветре места стоянки судов были довольно неудачными, а два перекрывающих друг друга мола, один из которых еще строился, являлись серьезным препятствием. Но, в конце концов, всем удалось успешно выйти, хотя "Дувр", поставивший слишком много парусов на этом неудобном повороте, задел новую каменную кладку и повредил грот-руслень правого борта. Срывающийся от ярости голос капитана разносился далеко по ветру, но все же на борту было достаточно умелых матросов и офицеров, чтобы поднять паруса и следовать курсом, указанным по сигналу коммодора, пока его превосходный боцман с помощниками устраняли самые серьезные повреждения. Поэтому фрегат, хотя и не в самом лучшем виде, не опозорился, когда эскадра построилась в линию, направляясь к точке к западу от Танжера со скоростью не более восьми узлов, чтобы дать "Дувру" время укрепить грот-ванты перед поворотом на юг, к Ларашу.

Едва они вышли из пролива, оставив огни Танжера по левому борту, как дождь прекратился и ветер стал утихать, иногда с довольно сильными порывами с того же направления.

– Мистер Вудбайн, – обратился Джек к штурману. – думаю, мы можем поднять брам-стеньги и нести больше парусов.

Благодаря ясному небу над океаном, сиянию великолепной луны и спокойствию моря, они так и сделали, и эскадра, в ровном строю, на расстоянии кабельтова друг от друга, двинулась вдоль марокканского побережья под нижними парусами и марселями. Ветер и небольшое волнение заходили с кормы по левому борту, и они плавно шли в том же порядке, в каком покинули гавань; "Рингл" держался с подветренной стороны "Сюрприза", как и положено тендеру.

Плыть было одно удовольствие: волны плавно и равномерно покачивали корабли, вода шуршала у борта, ветер шумел в натянутых шкотах и наветренных вантах, а луна и звезды совершали свое извечное путешествие по ясному небу.

В восемь склянок первой вахты бросили лаг, и очень маленький и сонный юнга доложил:

– Двенадцать узлов и одна сажень, сэр, с вашего позволения.

– Благодарю вас, мистер Уэллс, – ответил Джек. – Можете ложиться.

– Большое вам спасибо, сэр, и спокойной ночи, – сказал паренек и, пошатываясь, отправился поспать свои четыре часа.

Плавание было просто великолепным, и Джек с некоторой неохотой отдал сигнал перестроить линию, чтобы они шли так: "Сюрприз", "Помона", "Дувр", "Ганимед", "Радуга" и "Брисеида", и покинул палубу; ему очень хотелось еще раз перечитать свои письма, тщательно смакуя каждую деталь.

Каюта еще не была полностью очищена для боевой тревоги, и Стивен сидел там, при свете кинкета с вогнутым зеркалом, склонившись над этой ужасной, темно-фиолетовой рукой, которая теперь была вытянута зажимами на доске. Он делал необычайно точный рисунок одного сухожилия, несмотря на качку фрегата.

– Вы стали настоящим морским волком, – сказал Джек.

– Я тешу себя надеждой, что целая стая морских волков не смогла бы лучше изобразить этот апоневроз с правого борта, – сказал Стивен. – Секрет в том, что я надавливаю коленями на нижнюю часть стола, а локтями – на его верхнюю часть, так что все мы – бумага, предмет, стол и рисовальщик, – движемся вместе, почти одновременно, как единое целое. Конечно, для этого требуется довольно равномерное движение судна, а для обеспечения равномерности нет ничего лучше, чем это медленное, ровное волнение моря, хотя при такой амплитуде требуется большое напряжение сил, поэтому, думаю, сейчас я немного передохну.

Оба вернулись к своим стопкам писем, довольно небольшим, поскольку Уильям Рид не давал их авторам покоя со своим драгоценным приливом, а так как времени было совсем в обрез, то многие важные вещи просто вылетели у них из головы. Кларисса Оукс, безусловно, написала самое лучшее, наиболее уравновешенное письмо о семье и ее возвращении к чему-то вроде нормального существования, – чему во многом способствовали неизменные сельские традиции, – в частности, о землях Джека и о его посадках, и о неуклонно продолжавшемся образовании его детей. Две страницы от Софи, написанные торопливо и политые слезами, делали больше чести ее сердцу, чем разуму, но было ясно, что присутствие миссис Оукс приносило ей огромное облегчение; хотя, конечно, их соседи, как дальние, так и ближние, были очень добры; она спрашивала совета у Джека, какую эпитафию лучше написать своей матери – надгробный камень был уже готов, и резчику не терпелось приступить к работе, – и упомянула о новом налоге.

– Софи и дети передают вам привет, – сказал он, когда Стивен отложил письмо, которое читал. – Джордж сказал мне, что сторож показал ему клетку с молодыми барсуками.

– Очень любезно с их стороны, – ответил Стивен. – Бригита тоже шлет вам свой привет; есть также длинный пассаж от Падина, который я пока не смог разобрать. Видите ли, он сказал ей все по-ирландски, – обычно между собой они говорят по-ирландски, – но, хотя она великолепно владеет этим языком, она совершенно не знает орфографии, поэтому пишет так, как это могли бы произнести англичане. Уверен, что я смогу понять смысл его послания, если буду бормотать его вслух.

Он погрузился в свое бормотание, а Джек попытался внимательнее перечитать торопливые, рассеянные строки Софи; их обоих прервал звук семи склянок на ночной вахте. Джек собрал бумаги, потянулся за секстантом и встал.

– Что-нибудь случилось? – спросил Стивен.

– Мне нужно взглянуть на побережье, определить нашу широту и поговорить с Уильямом: сейчас мы, должно быть, уже почти достигли траверза Лараша.

Поднявшись на палубу, он обнаружил, что небо еще прояснилось, и на его фоне отчетливо проступили очертания берегов. И ветер, и волнение постепенно стихали, и, если бы он не сомневался в прочности грот-мачты "Дувра", он бы уже давно приказал прибавить парусов; он взглянул вдоль линии – все на на своих местах, – и в подветренную сторону, где шхуна, расправив свои белые крылья, шла параллельным курсом, в пределах оклика громким голосом. Голос у Джека был громкий, к тому же усиленный многолетней практикой; но в данный момент он довольствовался тем, что просмотрел бортовой журнал с записями о курсе и скорости, произвел кое-какие расчеты в уме и установил точную, дважды проверенную высоту Мицара – звезды, к которой он испытывал особую привязанность.

– Мистер Хьюэлл, – обратился он к вахтенному офицеру. – какое у нас местоположение?

– Ровно в семь склянок, сэр, я провел очень хорошие наблюдения и обнаружил, что мы находимся на 35 градусах, 17 минутах и, возможно, двенадцати секундах.

– Отлично, – удовлетворенно сказал Джек. – Подайте сигнал эскадре притушить огни и убавить парусов, – Затем, перегнувшись через поручень, он крикнул: – "Рингл"?

– Сэр?

– Подойдите для разговора.

– Уильям, – сказал Джек уже обычным голосом несколько минут спустя, глядя сверху вниз на молодого офицера, который стоял, улыбаясь, а его стальной крюк поблескивал сквозь ванты фок-мачты. – полагаю, вы довольно часто бывали в Лараше?

– Да, и не раз, сэр. Там была одна девушка... то есть, я довольно часто там бывал, сэр.

– А мы достаточно близко, чтобы вы могли различить береговую линию?

– Да, сэр.

– Тогда будьте так добры, загляните в гавань, и если вы увидите больше двух или трех корсаров, – большие шебеки и галеры, – остановитесь в полукилометре от берега и зажгите три синих ракеты, если меньше, то красных, и возвращайтесь, не теряя ни минуты.

– Есть, сэр. Больше трех, отойти на полкилометра и три синих ракеты. Меньше, красные ракеты и сразу же возвращаться.

– Выполняйте, мистер Рид. Мистер Хьюэлл, эскадре убавить парусов, ориентируясь на флагмана, – И, задрав голову, крикнул: – Смотреть вперед, эй, там!

В восемь склянок часовые по всему "Сюрпризу" объявили, что "Все в порядке" и приготовились спуститься вниз, но без особой уверенности, так как знали общую ситуацию и тон своего капитана. Чутье их не обмануло. Как только стих приглушенный топот матросов вахты внизу, спешащих на палубу, Джек громко и отчетливо сказал Сомерсу, заступившему на вахту:

– Мистер Сомерс, можно подать сигнал к завтраку в две склянки или раньше, а затем пробить боевую тревогу. Нет смысла спускаться вниз. Эй, на фок-мачте, повнимательнее там!

Он перемахнул через поручень на ванты левого борта и поднялся на грот-марс.

– Доброе утро, Уилсон, – сказал он впередсмотрящему и встал рядом с ним, вглядываясь в восточную часть горизонта.

Колокол пробил дважды, и почти сразу же один за другим, как распускавшиеся алые цветы, появились три красных огонька, быстро угасая и уносясь прочь по ветру. Прежде чем второй из них окончательно погас, Джек крикнул вниз:

– Свистать к завтраку.

Спустившись на шканцы, он приказал добавить парусов, держать курс на юг-юго-запад и приготовиться к бою; все это, конечно, передавалось сигналами, а на словах он передал коку, чтобы тот использовал ведро жира и как можно быстрее разогрел камбузную плиту.

– Стивен, – сказал он, входя в каюту. – боюсь, мы вынуждены будем вас побеспокоить. Уильям только что сообщил, что в Лараше нет корсаров, а поскольку ветер на последней вахте ослаб, есть вероятность, что ост-индские суда очень скоро покинут свое убежище под прикрытием Сахарной Головы и направятся домой и что корсары намерены их перехватить. И мы спешим, чтобы положить конец их выходкам, сейчас мы будем ставить зарифленные брамсели, и совсем скоро нам придется вас попросить выйти, чтобы приготовиться к бою. Но, по крайней мере, есть одно утешение: мы выпьем по незапланированной чашке кофе. Для матросов всегда гораздо полезнее подкрепиться перед боем, даже если это всего лишь горячая овсянка, и раз уж в камбузе развели огонь, то и мы можем извлечь выгоду из сложившейся ситуации.

– Очевидно, это наш долг, – сказал Стивен с бледной улыбкой. Раньше во время тяжелых периодов в жизни он часто прибегал к настойке опия, а в последнее время – к листьям коки, но теперь он полностью отказался от них, а также от табака и всего другого, кроме небольшого количества вина, чтобы не слишком выделяться. Однако он всегда презирал фанатический аскетизм монахов и все еще допивал остатки кофе почти что с удовольствием, – Джек ушел десятью минутами ранее, – когда загрохотал барабан, бьющий боевую тревогу.

Он сделал последний глоток и поспешил на нижнюю палубу, где нашел Полл и Харриса, корабельного мясника; матросы уже связали сундуки, соорудив два операционных стола, а Полл опытной рукой закрепляла на них чехлы из парусины; она уже приготовила набор пил, зажимы, жгуты, обтянутые кожей цепи, перевязочные материалы, шины, а Харрис расставил ведра, тампоны и емкости для отрезанных конечностей.

После долгой паузы к ним присоединился доктор Джейкоб, которого вел взволнованный паренек, –юнга, номинальный слуга капитана, зачисленный волонтером первого класса, за которым присматривал канонир, пока ему не присвоят звание мичмана и он не сможет присоединиться к их каюте, – одно из тех бесполезных маленьких существ, которых Джеку Обри навязали в Гибралтаре бывшие товарищи по плаваниям, люди, которым он не мог отказать, хотя в первоначальном экипаже выполнявшего гидрографические задачи "Сюрприза" не было новичков, только хорошо подготовленные мичманы, способные сдать экзамены на звание лейтенанта через год или два.

– Вот, сэр, – сказал волонтер первого класса. – это очень просто, как я и говорил вам в первый раз. Сначала налево, потом второй раз налево, вниз по трапу и вторая дверь справа. Справа от вас.

– О, благодарю вас, – сказал Джейкоб и обратился к Стивену: – О, сэр, прошу меня простить. Как вы знаете, я не моряк, и этот огромный темный запутанный лабиринт сбил меня с толку, повсюду одна видимая тьма[22]. В какой-то момент я обнаружил, что нахожусь в отхожем месте, и на меня обрушиваются брызги от поднимающейся волны.

– Без сомнения, со временем вы ко всему привыкнете, – сказал Стивен. – Что вы скажете о том, если мы хорошенько наточим наши инструменты? Любезная Полл, на нижней полке аптечного шкафа есть два грубых точильных камня и два оселка.

Каждый из хирургов очень гордился своим мастерством в заточке всевозможных ножей, скальпелей и других инструментов, – почти всех, кроме пил, которые они оставляли оружейнику, – и они занялись делом при свете яркой лампы. Присутствовало некоторое молчаливое соперничество, о котором свидетельствовали лишь слегка демонстративная манера, с которой каждый пробовал заточенное лезвие у себя на предплечье, и очевидное удовлетворение, когда кожа оставалась совершенно гладкой. Стивен неизменно успешно затачивал скальпели, но ему приходилось снова и снова возвращаться к самому большому ножу – тяжелому, обоюдоострому орудию для ампутаций, – с грубым точильным камнем.

– Нет, сэр, – воскликнул Харрис, который больше не мог этого выносить. – Позвольте мне показать вам, – Стивен не отличался особым добродушием, а особенно теперь, когда у Джейкоба почти не осталось волос на руках, чтобы демонстрировать свои успехи, но профессиональный авторитет Харриса был настолько очевиден, что он позволил взять у себя нож. Мясник плюнул на грубый камень, разгладил плевок с помощью равномерных быстрых движений, от начала лезвия к кончику, затем взял оселок для тонкой правки, добавив еще слюны и масла, и закончил заточку. – Вот, сэр, – сказал мясник. – вот так мы делаем на рынке в Лиденхолле[23], если позволите.

– О, будь я проклят, Харрис, – сказал Стивен, попробовав остроту лезвия. – Если мне когда-нибудь придется оперировать тебя, я сделаю это инструментом, который ты сам наточил, и...

Он уже собирался добавить что-то еще более приятное, когда все присутствующие подняли головы, внимательно прислушиваясь и не обращая внимания на шум довольно сильного волнения на корпусе судна, на все разнообразные звуки корабля в море; и через несколько секунд они снова услышали его – не гром, а грохот орудий.

На палубе Джеку было не только лучше слышно, но еще и видно. Эскадра шла недалеко от берега, направляясь к мысу, за которым возвышался небольшой холм под названием Сахарная Голова; при первых отдаленных звуках стрельбы он подал сигнал прибавить парусов, и когда они обогнули мыс со скоростью двенадцать или даже тринадцать узлов, то увидели сражение, развернувшееся в маленькой подветренной бухте, вода которой отливала розовым от горящего корабля и бесчисленных вспышек орудий. Шедший полным ходом ост-индский конвой подвергся нападению по меньшей мере двух десятков шебек и галер, в то время как крупные лодки, битком набитые маврами, ждали возможности взять на абордаж любое поврежденное торговое судно.

Конвой, сопровождаемый только шестнадцатипушечным бригом, выстроился в нечто вроде боевой линии и довольно успешно отбивался от шебек, несмотря на их мощное вооружение. Но он был почти беззащитен против галер, которые могли заходить с подветренной стороны линии судов, поворачивать и, налегая на весла, атаковать торговые суда с кормовых углов, где их орудия, хотя и сравнительно небольшого калибра и немногочисленные, могли нанести ужасный урон, стреляя так низко и близко, прямо вдоль палубы, в то время как сама галера была вне досягаемости пушек своей жертвы.

Бухту освещал пожар на самом крайнем торговом судне в линии, – вражеский выстрел, без сомнения, попал в его пороховую камеру, – но даже без этого вся битва была, как на ладони, благодаря лунному свету, ясному небу и вспышкам орудий. Джек подал сигнал всем судам вести бой самостоятельно, подчеркнув его двумя выстрелами из пушки, и направил "Сюрприз" на, по всей видимости, головную шебеку, предводителя корсаров: у мавров не было четкого боевого порядка, но на этом корабле было несколько красных и коричневых вымпелов.

Они встретились, двигаясь в галфвинд, "Сюрприз" – на правом галсе, а корсарское судно – на левом. Когда противники были друг у друга в пяти румбах по носу, Джек приказал вынести фор-марсель на ветер и скомандовал:

– На опускающейся волне, начиная с носа, огонь по готовности!

Вдоль всего борта замерли расчеты, командир орудия с пальником в руке пристально смотрел вдоль ствола. Офицеры и мичманы стояли наготове на выверенном расстоянии друг от друга.

Беспорядочная стрельба из ружей, два или три метких выстрела с шебеки, звенящий звук ядра, попавшего прямо в ствол орудия, и, сразу же после того, как волна прошла свой пик, "Сюрприз" дал бортовой залп с расстояния сорока метров. Ветер отнес дым прямо на них, закрывая противника, а когда он рассеялся, экипаж увидел самые ужасные разрушения: половина орудийных портов шебеки были разбиты, а руль оторвало. Они также услышали рев Джека:

– Живее, накатить орудия! Марсель по ветру! Лево руля!

Он провел "Сюрприз" за кормой шебеки. Фрегат сделал безупречный поворот и встал борт к борту с противником. Следующий, более медленный и выверенный бортовой залп окончательно уничтожил пиратское судно. Шебеки были маневренными, легкими, быстроходными судами, но прочности корпуса им не хватало, и судно сразу же начало оседать, а его экипаж столпился на палубе и швырял в воду все, что могло плавать.

Джек видел, что вся остальная эскадра уже вступила в бой, "Рингл" завязал перестрелку с полугалерой, которая пыталась занять позицию, чтобы атаковать с кормы торговое судно, и даже "Дувр", несмотря на то, что потерял грот-стеньгу, уже был в деле. Вся бухта огласилась грохотом пушек. Но исход боя был уже решен. На первом этапе конвой и его охрана нанесли корсарам довольно серьезные повреждения, а прибытие шести британских военных кораблей сделало продолжение боя для них бесполезным самоубийством. Те шебеки, которые могли расправить свои огромные латинские паруса, помчались со скоростью около пятнадцати узлов на юг, обратно в Сале, где со своей небольшой осадкой они могли укрыться за отмелью, в то время как уцелевшие галеры шли прямо против ветра, и их не смог бы преследовать ни один парусный корабль. Некоторые поврежденные шебеки и другие суда отстали, но гнаться за ними не было смысла: они были бесполезны в качестве трофеев, и в любом случае были дела поважнее, – например, помощь горящему кораблю.

К восходу солнца пожар был потушен, и боцманы и плотники конвоя, объединившись, приступили к ремонту, после чего коммодор конвоя и старшие капитаны торговых судов прибыли, чтобы высказать Джеку свою признательность и выразить надежду на то, что его эскадра понесла не очень тяжелые потери.

– К сожалению, я вынужден сообщить, что двое наших матросов были убиты в начале боя, когда ядро попало прямо в их орудие. В остальном, у нас только раненые ружейными пулями и осколками – в лазарете около двадцати человек. На остальных судах эскадры примерно такая же картина. Но, боюсь, ваши потери были более серьезными?

– Им досталось гораздо сильнее, сэр, уверяю вас: только на трех галерах, которые "Помона" уничтожила или разрезала надвое, они потеряли, вероятно, экипаж целого тяжелого фрегата.

Киллик нарочито громко кашлянул и, когда Джек обернулся, сказал:

– Там, это, прошу прощения, сэр, кофе готов, и небольшая закуска.

Закуска состояла из гибралтарских крабов, омаров, речных раков и креветок, и капитаны уплетали их с аппетитом тех, кто только что проделал долгое, изнурительное и, в конечном счете, чрезвычайно опасное плавание со скудными припасами от самого Кейптауна. Гости смотрели на Джека с большей, чем обычно, доброжелательностью, и, намереваясь сделать любезное замечание, один из них сказал, что он очень рад, что эскадра коммодора Обри так мало пострадала в этом довольно кровавом сражении.

– Как заметил этот джентльмен, мы действительно понесли не такие большие потери, – ответил Джек. – но у нас каждый матрос на счету. К сожалению, в эскадре серьезно не хватает людей, и прежде всего, на "Помоне"; и, скажу вам откровенно, что до того, как я узнал о вашем бедственном положении, я отправил ее шлюпки к вам в надежде найти подходящих моряков. Со своей стороны, я был бы благодарен за двух-трех умелых марсовых и, прежде всего, за надежного помощника штурмана. Когда вы отплывали, никто из вас, должно быть, не знал, что война возобновилась, поэтому осмелюсь предположить, что в составе экипажей конвоя есть два-три десятка человек, которые хотели бы поступить на службу добровольно и получать жалование военных моряков.

В последовавшей короткой паузе капитаны смотрели на своего коммодора с нарочитым безразличием, но он, хорошо зная их, уловил настроение компании: все присутствующие понимали, что Джек может завербовать матросов силой, если захочет, и все знали, скольким они ему обязаны, и он ответил:

– Я уверен, что вы правы, сэр, и я не сомневаюсь, что никто из нас не стал бы настолько пренебрегать своим долгом, чтобы создавать вам хоть малейшие трудности. Сообщение будет передано на все корабли, входящие в состав конвоя, вместе с обещанием, что любой человек, присоединяющийся к вам, получит расчет на текущую дату, заверенный моей подписью. Что касается опытных марсовых, то я вам отправлю четверых со своего корабля. Но что до помощников штурмана, то мы сами не в лучшем положении, на борту одни новички, и никого такого, кто подошел бы вам, сэр. С другой стороны, я мог бы предложить вам умного, квалифицированного, хорошо воспитанного казначея. В качестве волонтера, сэр, – добавил он, видя сомнение в глазах коммодора, вызванное не только странностью самого предложения, но и особенно (поскольку предложение само по себе было достаточно уместным, хотя и неожиданным) бесчисленными формальностями, связанными с назначением казначеем на корабль Королевского военно-морского флота, – все эти поручительства, гарантии, многословие, бумажная волокита. – Просто в качестве волонтера, всего на несколько месяцев или около того, если он того пожелает, или, по крайней мере, пока не уладятся его домашние дела. Дело в том, что, пока он был в трехлетнем плавании в Китай, у него дома родились дети. Впервые он узнал об этом на мысе Доброй Надежды на обратном пути, и ему не хотелось возвращаться домой, пока юристы не разберутся со всем этим; он не может смириться с тем, что войдет в свой дом, где бегают маленькие бастарды, если можно так выразиться, никого не обижая. Он служил на военном флоте, сэр, был секретарем капитана на "Гебе", затем казначеем на "Дриаде" и "Гермионе", прежде чем присоединиться к компании, где его брат командует торговым судном.

Во время гидрографического плавания Джек намеревался сам выполнять обязанности казначея, но уже в Фуншале он нашел, что это довольно утомительно, а теперь, когда он получил новое назначение, необходимо было кому-то передать хотя бы эту часть своей работы. Трижды он собирался заговорить об этом на борту "Ройял Соверена" и трижды упускал возможность.

– Вы можете за него поручиться? – спросил он.

– Без сомнений, сэр.

– Тогда я буду рад с ним встретиться; и с его товарищами, разумеется. Что касается меня, то я ни на секунду не поверю, что эти негодяи будут сидеть в Сале, заламывая руки и оплакивая свои потери. Так что на случай, если они снова появятся, когда эскадра уйдет, я пошлю "Дувр" усилить ваш эскорт. Они не осмелятся снова проверять эффективность вашей стрельбы, когда с вами будет тридатидвухпушечный фрегат. Кроме того, в Ла-Манше всегда могут быть французские каперы или даже военные суда.

– Отлично, вот это здорово, – закричали капитаны, стуча по столу.

Когда они похоронили убитых, – что в такое время следовало делать быстро, – и устранили самые серьезные повреждения, конвой и эскадра расстались в наилучших отношениях: ост-индские суда и их эскорт взяли курс на северо-запад, а эскадра отправилась к Гибралтару.

Среди пациентов Стивена и Джейкоба было несколько тяжелораненых, а также обычные растяжения, переломы, ушибы и пороховые ожоги, и именно теперь доктор Мэтьюрин в полной мере оценил, насколько ценен хороший женский уход за ранеными. И Полл Скипинг, и миссис Чил отличались преданностью, свойственной, вероятно, женскому полу в целом, а также легкой рукой и ловкостью в перевязках, равной которой он не видел ни у кого за пределами монастырских больниц. Он был занят, но не слишком сильно (как бывало когда-то после нескольких более кровопролитных боев), и смог принять приглашение Джека пообедать с несколькими капитанами и другими офицерами. Его посадили между Хью Помфретом и мистером Вудбайном, штурманом, старым знакомым, который был увлечен спором с капитаном Картрайтом с "Ганимеда" о лунных наблюдениях, – спором, начавшимся еще до обеда и нисколько не заинтересовавшим Стивена. Капитан Помфрет, хотя и был явно не в себе и пребывал в очень подавленном настроении, был воспитанным человеком и должным образом поддерживал беседу; однако их часть стола вряд ли можно было назвать особенно веселой, и Стивен не удивился, когда, после окончания обеда, Помфрет тихо спросил его, может ли он попросить о консультации, медицинской или какой-то в этом роде, в любое удобное для доктора Мэтьюрина время.

– Конечно, можете, – сказал Стивен, которому этот молодой офицер нравился и который знал пределы способностей хирурга "Помоны". – Но только с согласия мистера Гловера.

– Мистер Гловер, без сомнения, очень способный доктор, – сказал Помфрет. – но, к сожалению, мы с ним едва общаемся, а это сугубо личный, конфиденциальный вопрос.

– Давайте поднимемся на верхнюю палубу.

Там, под открытым небом, когда корабль лег на левый галс, он объяснил собеседнику основы медицинского этикета.

– Я вполне разделяю вашу точку зрения, – сказал Помфрет. – но этот вопрос скорее можно назвать моральным или духовным, а не физическим, – как, например, различия между добром и злом.

– Если бы вы объяснили суть дела немного более конкретно, я, возможно, сказал бы вам, могу ли я быть чем-то полезен.

– Вот что меня гложет: "Помона" по моему приказу разнесла в щепки одну мавританскую галеру пушечным огнем и таранила в схватке две другие, разрезав их пополам так, что они затонули в течение минуты. И теперь я постоянно вижу эти десятки людей, рабов-христиан, прикованных к веслам, которые в ужасе смотрят вверх, возможно, моля о пощаде. А я плыл дальше, чтобы уничтожить еще одного корсара. Правильно ли это? Можем ли мы так поступать? Я не могу уснуть, все вижу эти лица, с мольбой устремленные к небу. Может быть, я выбрал не ту профессию?

– Если не вдаваться в подробности, – сказал Стивен. – я так не думаю. Я очень сочувствую вашему глубокому горю, но... нет, мне пришлось бы сделать больше усилий, чем я сейчас в состоянии сделать, чтобы оправдать войну, даже эту войну против диктатора, открыто отрицающего свободу. Я скажу только, что, по моему мнению, эта война необходима. И поскольку мы должны вести эту войну, то она, по крайней мере, должна вестись, хотя бы с одной стороны, с той гуманностью, которая вообще возможна на войне, и такими офицерами, как вы. Как врач, я пришлю вам коробочку пилюль, которые обеспечат вам крепкий сон на пару ночей. Если, выспавшись, вы пожелаете выслушать мои доводы, я надеюсь, что смогу изложить их достаточно подробно, а после этого вы уже сами будете своим собственным врачом.

----------