Сто дней

ГЛАВА ПЯТАЯ

Когда капитан Во, получив соответствующий приказ, поднялся на борт флагмана, он обнаружил, что в каюте капитана все еще уютно пахнет беконом, кофе и тостами.

– Доброе утро, Во, – сказал коммодор, предлагая ему стул. – Мистер Хьюэлл только что представил мне свой отчет о Рагуза-Веккьо, где находится бонапартистский фрегат. Как вы знаете, он пришвартован у мола напротив старого замка. Им очень не хватало припасов и снастей, но теперь, кажется, их снабдили алжирские друзья; в настоящее время с ним еще два судна, полакры, оба вооружены и имеют, возможно, по два десятка орудий на каждого – шести-, девяти-, или, самое большее, двенадцатифунтовых. Есть две береговых батареи по шесть пушек каждая, калибр неизвестен. Теперь, если, как мы думаем, у них есть весь необходимый такелаж, они, скорее всего, выйдут в море вместе со своими алжирскими спутниками: нынешняя ситуация заставляет некоторых людей думать, что Наполеон очень скоро захватит власть. Поэтому я считаю, что мы должны сейчас же разделаться с этим фрегатом. Мы подготовимся к бою, подойдем к ним и предложим сдаться; если они не подчинятся, тем хуже для них. А, может, и для нас: они несут восемнадцатифунтовые. Сегодня постный день, но я распорядился подать говядину вместо сушеного гороха, чтобы лучше подготовиться к бою. Вы можете принять это к сведению.

– Я тоже прикажу подать мясо, сэр, – сказал Во.

– При таком ветре и устойчивом барометре, думаю, мы должны подойти к Рагуза-Веккьо в четыре или пять склянок послеполуденной вахты. Но есть еще береговые батареи, мистер Хьюэлл сообщает, что там по одной на каждом конце мола. Посмотрите на карту, вот здесь. Он не смог определить, какие пушки там установлены, но даже девятифунтовые орудия, которые грамотно наводят, – а вообще-то французская артиллерия очень хороша, – смогут сильно нам досадить на подходе, повредив рангоут и даже мачты. У вас на борту, полагаю, полный комплект морских пехотинцев?

– Да, сэр, под командованием очень способного и опытного офицера, лейтенанта Тернбулла.

– Что ж, на двоих у нас шестьдесят пять солдат. И я подумал, что если мы высадим их здесь, – Он указал на небольшую бухту к югу от Рагуза-Веккьо. – они смогут перебраться через небольшое возвышение на следующий пляж и атаковать батареи с тыла. Мол защитит их от пушек фрегата, как только они доберутся до него. Пусть офицеры морской пехоты ознакомятся с этим планом и сообщат нам свои соображения. Ваш мистер Тернбулл из них старший, судя по всему?

– Да, сэр, и он провел несколько успешных вылазок на суше.

– Очень хорошо. Пусть они все обдумают, пока мы будем заправлять картузы и ставить защитные экраны. Я думаю, нам следует сняться с якоря примерно в четыре склянки: это даст нам достаточно времени, чтобы спокойно пообедать и подготовиться к бою без излишней спешки.

На самом деле, спешки было так мало, что, когда незадолго до назначенного времени Стивен вернулся на корму с бака, где он наблюдал за стаей далматинских пеликанов, – предположительно, летевших из Скутари[54], – он обнаружил Джека Обри, играющего на скрипке в каюте, где уже было довольно пусто, хотя окончательная подготовка фрегата к бою еще не началась.

Джек выслушал его рассказ о многочисленных пеликанах и их любопытном поведении, – несомненно, связанном с брачным сезоном, – а затем сказал:

– Как вам известно, я мало что знаю о птицах, но позвольте мне рассказать вам о замечательном примере проявления человечности среди особей нашего собственного вида. Офицеры морской пехоты пришли ко мне, чтобы высказать свое мнение о предполагаемой атаке на береговые батареи. Они сочли, что план превосходный, и им очень понравилась идея подобраться поближе под прикрытием мола. Но они предложили, чтобы в этом случае, ради исключения, поскольку погода была на редкость жаркой, их люди надели штаны, а не узкие бриджи и гетры, и чтобы им разрешили снять воротники.

Громко и отчетливо пробило четыре склянки, и было слышно, как мистер Хардинг еще громче отдал приказ крепить рычаги на кабестан. С этого момента не было смысла играть на скрипке или даже разговаривать, потому что, хотя кабестан на шканцах и не был прямо у них над головой, его рычаги, теперь уже установленные, доходили почти до штурвала, и как только несущий трос был закреплен на якорном канате и туго натянулся, а боцман крикнул "И, взяли!", маленький, сморщенный пожилой баковый матрос вскочил на кабестан с флейтой и заиграл песню "Идем по кругу, и по кругу, и по кругу, давайте, ребята, поможем друг другу", и все вокруг заполнилось невероятным хаосом звуков, в котором преобладали ритмичные шаги матросов у рычагов, прерываемые бесчисленными криками, а также неописуемый шум, с которым огромный намокший канат втягивался на корабль, прикреплялся зажимами к тросу, а затем тяжело опускался на нижнюю палубу, где самые сильные матросы сворачивали его в бухты и укладывали.

Фрегат заскользил по воде довольно быстро, затем все медленнее и медленнее, пока боцман не крикнул: "Цепь распрямилась, сэр", а вахтенный офицер не ответил: "Готовы поднять якорь", что мгновенно в глубине корабля своим необычайно пронзительным голосом повторил Эдди Соумс, – матрос-евнух, который всегда был готов посмеяться.

Моряки, которые проделывали все это сотни раз, проворно подняли и закрепили якорь на борту; выполнив это, они поспешили на свои посты, чтобы поднять паруса, но никаких приказов с кормы не последовало. И Джек, и Сомерс видели, что не такие умелые матросы "Помоны" испытывали трудности с кат-гаком, а кто-то даже упал с кат-балки в море.

– Готовы свалиться в воду, – крикнул Эдди Соумс. – Ха-ха-ха!

Однако, похоже, их быстро выловили, потому что вскоре "Помона" расправила большую часть имевшихся у нее парусов, а несколько позже заняла подобающее положение на расстоянии кабельтова за кормой флагмана, и оба корабля медленно пошли вдоль побережья. Теперь они были полностью готовы к бою: все ненужное было убрано в трюм, ядра уложены у орудий, над пороховыми картузами установлены защитные экраны, палуба полита водой и посыпана песком, абордажные топоры и пистолеты заточены и готовы к использованию. В это же время внизу был подготовлен операционный стол Стивена (морские сундуки мичманов, связанные вместе и накрытые туго натянутой парусиной), на потолке в нужном месте подвешен фонарь, а перевязочные материалы, жгуты и бинты были разложены поверх окованных кожей цепей, необходимых для некоторых операций. С одной стороны лежали пилы, ретракторы, крючки, скальпели, бистури (острые и тупоконечные), щипцы, трепаны, односторонние ножи для ампутации и хирургические ножи с двойным лезвием, аккуратно разложенные Полл и ее подругой, сестрой жены боцмана, а на них обеих были накрахмаленные фартуки, нагрудники, рукава и белые шапочки. Конечно же, наготове были ведра и большое количество губок и тампонов.

Они плыли почти прямо в фордевинд, не самый удобный ветер для "Сюрприза", но зато движение корабля почти не ощущалось; а идеальная равномерность легкой качки во многом усиливала впечатление того, что они находились во сне. Чувство времени их покинуло, если не считать череды ударов склянок, и, несмотря на свой воинственный вид, плотно пообедавшая команда остановившимся взглядом смотрела на ровный пустынный берег, медленно проплывавший совсем рядом, и даже начинала подремывать. При таком неспешном движении корабль издавал мало звуков, и было слышно, как Нейсби, запертый в трюме, завывает от скуки.

Джек, штурман и Стивен находились на носу; штурман держал в руках азимутальный компас.

– У меня сложилось впечатление, – сказал Джек. – что, обогнув этот мыс, мы окажемся в мелководной бухте, с противоположной стороны которой открывается вид на Рагуза-Веккьо. А что вы скажете, доктор? Вы ведь там дважды бывали.

– Если посреди нее есть низкий остров, на котором в это время года полно крачек, то я уверен, что вы правы, – сказал Стивен. – потому что даже с середины дальнего склона видна башня разрушенного замка – точнее, самая ее верхушка.

– Мой прибор не так точен, как хотелось бы, – сказал мистер Вудбайн. – но я склонен с вами согласиться.

Оба корабля обогнули мыс, и перед ними, по правому борту, открылась та самая мелководная бухта с низким островом посередине; даже отсюда можно было различить бесчисленных птиц, и Стивен, не удосужившись даже попросить разрешения, взял подзорную трубу коммодора, и, положив ее на кат-балку, начал перечислять виды:

– Чайконосая крачка... Каспийская, ого! Еще одна. Пестроносая... много обычных крачек, прекрасные создания... черная... Полагаю, да, это она, это же белокрылая черная крачка. Я удивлен.

Он повернулся, чтобы поделиться своим удивлением, но рядом уже никого не было. С обоих кораблей уже спускали шлюпки, в которые собирались садиться морские пехотинцы в ярких алых мундирах, со сверкавшими на солнце ружьями.

Шлюпки отчалили, нагруженные по самые борта, – на катере с "Помоны" даже обмотали тряпками весла, – и направились к берегу прямо под тем местом, где башня разрушенного замка едва выделялась на фоне ровного горизонта.

Они высадили солдат, которые на таком расстоянии было едва заметны на берегу, а затем, когда лодки направились к северной оконечности залива, Джек прибавил парусов, чтобы догнать их, и пошел прежним курсом. Через пять минут показалась Рагуза-Веккьо, вымирающая деревушка к северу от разрушенного замка, а в центре залива – тот самый фрегат и два алжирских судна. Лодки сновали взад и вперед по гладкой воде, а легкий морской бриз все еще дул с юго-юго-запада.

На "Сюрпризе" и "Помоне" пробили боевую тревогу. Джек приказал поднять флаг и сказал штурману:

– Мистер Вудбайн, подведите нас на расстояние двадцати метров от их левого борта, а затем обстените марсели. Доктор, прошу вас, будьте готовы переводить.

На борту французского фрегата царила большая суматоха, и казалось, что там пытались отдать причальные канаты. Полакр уже поднял свой единственный якорь, а его спутник вытягивал якорный канат. "Сюрприз" проплыл между ними и французом, обстенил два марселя и остановился, слегка покачиваясь. Джек приветствовал французский корабль обычным морским окриком "Что это за корабль?", а Стивен Мэтьюрин повторил его слова.

Удивительно красивый молодой человек на шканцах в форме капитана и треуголке, которую он приподнял, ответил:

– "Ардент", из императорского флота.

При этих словах раздался необычайно впечатляющий крик "Да здравствует Император!", который издала вся команда "Ардента".

– Мой дорогой сэр, – продолжал Джек, ответив на приветствие. – Францией сейчас правит Его Христианское величество Людовик XVIII, союзник моего государя. Я вынужден попросить вас поднять соответствующий флаг и сопровождать меня на Мальту.

– Мне жаль разочаровывать вас, сэр, – сказал капитан "Ардента", побледнев от ярости. – но это противоречило бы моему долгу.

– Мне жаль настаивать, но если вы не подчинитесь, мы будем вынуждены применить силу.

За время этой беседы, затянувшейся из-за необходимости перевода, алжирские суда не теряли времени даром: теперь они заходили с левого борта "Сюрприза" по носу и корме, а люди на их палубах выкрикивали приказы.

– Открыть порты на обоих бортах, – крикнул Джек.

Орудийные расчеты давно ждали команды, и теперь все разом подняли выкрашенные в красный цвет крышки портов, а через две секунды из них с глухим гулким стуком выкатились орудия.

То же самое произошло и на борту французского фрегата.

– Господа англичане, – обратился к ним капитан "Ардента", – Стреляйте первыми[55].

Кто на самом деле выстрелил первым, так и осталось невыясненным, потому что, как только на борту полакра с косыми парусами прогремел случайный выстрел, обе стороны открыли огонь так быстро, как только могли, и раздался оглушительный грохот, эхом отразившийся от замка и мола, а выстрелы орудий закрыли ближайший берег плотной завесой белого дыма, который то и дело пронизывали ярко-оранжевые языки пламени.

Поначалу стрельба "Сюрприза" была довольно медленной, – у него не хватало матросов, чтобы стрелять с обоих бортов одновременно, – но очень скоро алжирцы поняли, что их легкие суда не выдержат тяжести его ядер, и отступили за пределы досягаемости.

В начале боя грохот канонады со стороны "Ардента" был значительно усилен береговыми батареями, стрелявшими из восемнадцатифунтовых орудий; но даже в суматохе боя матросы "Сюрприза" скоро уловили, что скорость вражеской стрельбы резко снизилась, и те, у кого были свободные секунды, кивали друг другу, улыбались и говорили:

– А, пехтура подоспела.

И едва морские пехотинцы заставили замолчать последнее орудие батареи, как три метких выстрела, выпущенных из ближних к корме орудий "Сюрприза" на опускающейся волне, пронзили борт "Ардента", поразив его крюйт-камеру. Раздался небольшой взрыв, вызвавший пожар, а затем, через несколько секунд, прогремел второй взрыв, гораздо более мощный. Огромный столб дыма и пламени взметнулся в небо, закрыв солнце.

Вся кормовая часть французского фрегата была полностью разрушена, обломки сразу же затонули, а за ними последовала и остальная часть корабля, медленно кренясь и оседая на дно, так что скоро на поверхности воды виднелась только фор-стеньга. Но еще до того, как судно упокоилось на дне, в море обрушились падающие обломки – грот-марс с несколькими метрами мачты, множество крупных кусков рангоута, почти неповрежденных, бесчисленные блоки и огромные тлеющие куски древесины; большая часть всего этого упала на берег, но еще несколько мгновений спустя мелкие осколки продолжали дождем сыпаться с неба, причем некоторые из них дымились.

– Прекратить огонь! – крикнул Джек в наступившей непривычной тишине. – Орудия на место. Мистер Хардинг, спустите те шлюпки, которые у нас остались, – Баркас был пробит насквозь. – и попросите "Помону" подойти на расстояние оклика.

Он побежал вниз, где Стивен как раз выпрямился после того, как наложил шину на разодранную и сломанную руку, которую Полл быстро и умело перевязывала.

– Доктор скоро тебя поправит, Эдвардс, – сказал он пациенту и, отведя Стивена в сторону, спросил его наедине, насколько срочной, по его мнению, является их миссия в Спалато.

– Срочность величайшая, – сказал Стивен.

Джек кивнул и ответил:

– Хорошо. Какие у нас потери?

– Харриса убило ружейной пулей. Шесть ранений осколками, одно тяжелое, и двое ранены упавшими блоками.

В целом, счет у мясника был очень скромный. Джек перекинулся словом с каждым из матросов, ожидавших помощи, и вернулся на палубу. "Помона" уже была рядом.

– Капитан Во, – крикнул он. – У вас большой урон?

– Нет, сэр, небольшой для такой жаркой схватки, хотя она и была короткой. Четыре пороховых ожога, одно орудие перевернулось, четыре пары вант оборвано, повреждения в бегущем такелаже. Несколько раненых упавшими блоками и осколками. Но все шлюпки целы.

– Тогда спустите их на воду, пожалуйста. Подберите уцелевших, кого сможете, и заберите морскую пехоту. Высадите пленных в Рагузе, – новой Рагузе дальше на побережье, – а затем, не теряя ни минуты, следуйте за мной в Спалато.

На последнем этапе их путешествия в Спалато, которое было довольно утомительным из-за капризных ветров, варьировавших от яростного бора, с воем налетевшего с севера и сорвавшего фор-стеньга-стаксель с ликтроса, до легких бризов, дувших прямо в корму и часто сменявшихся полным штилем, а также из-за опасного побережья Далмации с его многочисленными островами, не говоря уже о зловредных рифах, Стивен проводил большую часть своего времени наверху, на грот-салинге. Постепенно он привык сам подниматься на грот-марс, хотя никто на борту не мог спокойно смотреть, как он туда забирался, каким бы спокойным ни было море; и он утверждал, что, несомненно, мог бы подняться еще выше, на салинг, совершенно безопасно для здоровья. Однако это так и не было ему позволено, и Джек просил Джона Дэниела сопровождать доктора, когда тот решал понаблюдать за чем-нибудь с большей высоты, чем лафет носового орудия.

Дэниел когда-то плавал в этих водах на корабле из эскадры Хоста[56], и однажды, преодолев свою застенчивость, не только назвал Стивену различные мысы и островки, но и описал некоторые схватки, в которых он принимал участие, часто приводя точное число потраченных ядер и вес израсходованного пороха.

Стивену понравился этот открытый, искренний и дружелюбный молодой человек, и как-то раз, когда они сидели наверху, он сказал:

– Мистер Дэниел, я полагаю, вы придаете особое значение числам?

– О, да, сэр. Мне кажется, что числа лежат в основе всего.

– Я уже слышал такое утверждение, а один джентльмен, которого я знал в Индии, сказал мне, что в простых числах есть совершенно особая прелесть.

– Безусловно, – кивнул Дэниел. – они божественно прекрасны.

– А вы можете объяснить, почему они вам так нравятся?

– Нет, сэр, но я чувствую это всем сердцем.

– Число как восприятие количества, без сомнения, является прискорбно узким пониманием его истинной природы; но сколько, по-вашему, метров отсюда до палубы?

– Что ж, сэр, – ответил Дэниэл, взглянув вниз. – Полагаю, метров тридцать шесть. Или, скорее, тридцать семь, ведь это простое число, – Он посмотрел на доктора, ожидая увидеть на его лице то же удовольствие, что испытывал и он сам, но Стивен только покачал головой.

– Есть такие несчастные люди, которым музыка не приносит никакого удовольствия; боюсь, что я подобным же образом лишен не только радости от простых и иррациональных чисел, но и от математики в целом. Хотелось бы мне, чтобы все было иначе. Я бы хотел пообщаться с такими математиками, как Паскаль[57] или Кардано[58]...

– О, что вы, сэр, – воскликнул Дэниел. – я не математик в таком возвышенном смысле. Мне просто нравится работать с числами: определять местоположение корабля на основе ряда наблюдений, стараясь допустить как можно меньшую погрешность, вычислять скорость судна, высчитывать сложный процент с десяти фунтов, вложенных тысячу лет назад под два и три четверти процента годовых, и тому подобное.

– В одном из старых бестиариев, – сказал Стивен после долгой паузы. – один мой знакомый антиквар как-то показал мне изображение амфисбены, змеи с головами на каждом конце тела. Я забыл моральное значение этого создания, но я помню его внешний вид и его завидную способность смотреть сразу на нос и на корму, – Он слегка подчеркнул использованные морские слова и продолжил: – Всю последнюю склянку я крутился и вертелся, как душа в муках ада, пытаясь разглядеть "Помону" позади и "Рингл", да благословит его Господь, вместе с легендарным городом Спалато, впереди. Нижняя часть моего тела теперь болит и зудит.

– Хорошо, сэр, – сказал Дэниел. – Полагаю, я мог бы предложить решение, если бы вы сказали мне, что бы вы хотели увидеть первым.

– О, без сомнения, "Рингл".

– Тогда я повернусь и буду смотреть за корму, и если "Помона" покажется в поле зрения до захода солнца или когда бы вы ни решили спуститься на палубу, я дам вам знать. Но прежде чем я повернусь, позвольте мне попросить вас еще раз взглянуть на Браззу, большой остров, расположенный далеко за мысом Лесина. Слева от Браззы вы увидите низменную местность, а когда мы подойдем немного ближе, – узкий проход между ней и Браззой. На самом деле, его уже можно увидеть в подзорную трубу.

– Да, я его различаю: очень темный и узкий пролив.

– Ну, судя по тому, как убирают паруса, я полагаю, мистер Вудбайн намерен провести нас по нему, несмотря на ветер на траверзе. Ему эти воды очень хорошо известны. Он не очень длинный, слава Богу, и корабль у нас маневренный, а когда мы его пройдем, прямо перед нами будет Спалато.

И действительно, скоро ужасы очень темного и крайне узкого прохода были забыты, и перед ними открылся Спалато, а заходящее солнце отбрасывало слабый, но удивительно красивый отблеск на огромный прямоугольник дворца Диоклетиана.

И прежде чем "Сюрприз" успел полностью выйти из прохода, раздался громкий голос впередсмотрящего на фор-марсе:

– Эй, на палубе. На палубе! По правому борту вижу "Рингл".

Джек немедленно отдал несколько приказов, и прежде чем фрегат достиг открытой воды, он уже двигался с голыми реями, направляемый к берегу лишь легким течением. К тому времени, как "Рингл" подошел к борту "Сюрприза" и Рид с доктором Джейкобом поднялись на борт, уже стемнело, и над водой можно было видеть множество светлячков.

Джек отвел их обоих вниз, но у Джейкоба так сильно текла кровь из раны, которую он ухитрился нанести себе, когда поднимался по борту, вероятно, острым концом треснувшего планширя, что Стивену пришлось увести его в лазарет, где он зашил ему рану, а затем попросил Полл перевязать ее, замочить бриджи в холодной воде и найти пару чистых парусиновых брюк, которые подошли бы по размеру. Во время всей этой суматохи Джейкоб спросил:

– Я полагаю, вы не получали моих сообщений?

– Нет, ни одного. Посланцы братства уже отправились в путь?

– Три дня назад. Ваши друзья в Кутали приняли меня очень благосклонно и многое мне рассказали. Позвольте поведать вам о главном. Во-первых, шейх Азгара пообещал необходимую сумму для наемников: весть об этом пришла больше недели назад. Русские и австрийцы все еще медлят, и говорят, что с обеих сторон присутствуют подозрения и недоброжелательность. Энтузиазм бонапартистов среди мусульман достиг высшей точки, когда паломник, возвращавшийся из одной из шиитских святынь в дальнем Атласе, сообщил, что, проезжая через Азгар, он видел, как в присутствии Ибн Хазма взвешивали золото. Главы братства встретились в мусульманской деревне, разрешили все трудности, связанные с личными неприязнями и соперничеством, и выбрали пятерых своих наиболее значительных членов, двое из которых были влиятельными фигурами в Константинополе. Они едут в Дураццо, получая лошадей от местных пашей, а там сядут на один из быстроходных хуарио Селима и отправятся в Алжир. Там они будут умолять дея перевезти деньги, то есть сокровище, обещанное шейхом. Возможно, удастся перехватить их между Пантеллерией и Келибией[59].

Джек открыл дверь лазарета и заглянул внутрь.

– Простите, что прерываю вас, – сказал он. – но я лишь хотел спросить доктора Джейкоба, где находится французский фрегат.

– У Марсы, сэр, возле широкого северного пролива. Там недалеко еще стоят несколько торговых судов с берберийского побережья.

– А сколько на нем орудий?

– К сожалению, сэр, я не смог этого узнать, но, по словам его секретаря, достаточно, чтобы он не мог достойно сдаться маленькому фрегату с девятифунтовками.

– Я понимаю, – сказал Джек. – Благодарю вас, доктор.

– Боюсь, я его обидел, – сказал Джейкоб, когда дверь закрылась.

– О, ни в коем случае, коллега, – ответил Стивен. – Прошу вас, продолжайте.

Но Джейкоба так потряс этот холодный неприязненный взгляд, что ему потребовалось несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями.

– Да, – сказал он. – что ж, я взял на себя смелость известить нашего друга в Анконе и организовать встречу с главами карбонариев, как только вы прибудете. Надеюсь, я правильно поступил?

– Разумеется. Время уже назначено?

– Как только взойдет луна.

– А в котором часу это будет?

– Полагаю, ночью, конечно, но, боюсь, точнее сказать не могу.

– Я видел луну и днем, несмотря на то, что в присутствии солнца у нее довольно бледный вид. Однако я спрошу у коммодора.

– Любезный коммодор, – спросил он некоторое время спустя. – не знаете ли вы, когда сегодня взойдет луна?

– Через тридцать три минуты после полуночи, и она находится всего на пять градусов ниже планеты Марс. И, Стивен, позволь мне кое-что вам сказать: "Помона" уже находится в проливе, недалеко у нас за кормой. Будь я один, я бы послал офицера, говорящего по-французски, на борт французского фрегата, чтобы сообщить его капитану, что тридцатипушечный фрегат "Помона" с восемнадцатифунтовыми орудиями и "Сюрприз" с двенадцатифунтовыми войдут в гавань завтра с первыми лучами солнца, и что они дадут полдюжины бортовых залпов холостыми с близкого расстояния, на которые он ответит, тоже холостыми. А затем, когда все приличия будут соблюдены, мы все должны будем поднять паруса, выйти широким северо-западным проливом, – если попутный ветер сохранится, как я ожидаю, – и направиться на Мальту. Но не помешает ли это вашим планам?

– Ничуть, и, если хотите, я сам передам ваше предложение на "Цербер".

– Это будет очень любезно с вашей стороны, Стивен. Стоит ли мне все записать?

– Да, прошу вас.

Джек немного поскрипел пером по бумаге и, передавая лист, сказал:

– Вы увидите, что я каждый раз подчеркиваю слово "холостыми", но в своем волнении бедняга может и не додуматься разрядить все орудия до первого выстрела. Если позволите, я бы попросил вас ему об это напомнить... только очень тактично, если вы меня понимаете.

– Какое время было бы подходящим для этого визита? – спросил Стивен, не подавая ни малейшего вида, что услышал его, а размышляя о крупном, четком, немного округлом и даже женственном почерке своего друга, о его способности мгновенно принимать решения в критические моменты и о том, как часто он делал совершенно неуместные замечания.

– Как только вы наденете приличную форму, а Киллик найдет ваш лучший парик. Шлюпка и боцманский стул будут вас ждать.

Капитан и офицеры "Цербера" были интеллигентными господами, а поскольку капитаны обычно собирают вокруг себя единомышленников, все они были крайне недовольны нынешним положением дел. Им не терпелось поскорее выбраться из этого двусмысленного положения, и все они были весьма обрадованы, увидев, как из узкого входа в Порте-ди-Спалато выходит шлюпка, явно с военного корабля. Они долго изучали ее в ночные подзорные трубы, и когда стало ясно, что гости намереваются подняться к ним на борт, вахтенный офицер приказал подать боцманский стул, ведь они уже были свидетелями одной почти фатальной попытки доктора Джейкоба подняться на палубу.

Они окликнули шлюпку подобающим образом и были несколько удивлены, когда в ответ прозвучали слова "сообщение от английского коммодора", хотя и сказанные по-французски, но явно не голосом Джейкоба. Тем не менее, они спустили стул за борт, и Стивен поднялся на борт со всей грацией, какая только возможна в таком транспортном средстве, но, по крайней мере, в приличном, а главное, сухом виде.

Он ответил на приветствие первого лейтенанта и сказал, что хотел бы поговорить с капитаном, после чего его провели в главную каюту.

Капитан Делалан принял его с подчеркнутой вежливостью и молча выслушал. Когда Стивен закончил, он сказал:

– Будьте так добры, передайте коммодору мои наилучшие пожелания и скажите, что я согласен на все его предложения, отвечу на холостые залпы его судов такими же холостыми выстрелами, пойду за ним через Канале-ди-Спалато, а затем проследую на Мальту, – Он кашлянул, немного расслабился и предложил выпить кофе.

Когда они выпили по две чашки и съели по паре далматских миндальных печений, напряжение спало настолько, что Стивен спросил, известны ли капитану случаи, чтобы салют или что-то подобное сопровождались непроизвольным выстрелом боевым ядром, по причине того, что орудие забыли разрядить.

– Нет, сэр, ответил Делалан. – Мне о таком неизвестно. Когда мы отдаем салют или что-то в этом роде, мы стараемся, чтобы орудие производило как можно больше шума. И с этой целью мы достаем ядра из стволов – ведь они, уверяю вас, сами по себе достаточно ценны, как считает наше министерство, – и заменяем их пыжами, а иногда и парой деревянных дисков.

Стивен поблагодарил его и откланялся, сопровождаемый лейтенантом, и не только на шканцах, но и на шкафуте корабля он заметил одобрительные, даже дружеские взгляды матросов. Он пришел к выводу, что секретность была редкостью на борту корабля не только в Королевском военно-морском флоте.

– Мой дорогой Уильям, – сказал он, без происшествий вернувшись на палубу тендера. – полагаю, луна скоро взойдет?

– Примерно через полчаса, сэр, – сказал Рид.

–Тогда, если это возможно, не будете ли вы так любезны одолжить мне вашу маленькую лодку и надежного, серьезного, трезвого матроса, который доставит нас с доктором Джейкобом на берег, скажем, минут через двадцать?

– Разумеется, сэр, буду очень рад помочь.

– Джек, – сказал он, входя в каюту, где коммодор и его секретарь разбирали счетные книги. – прошу прощения за это несвоевременное...

– Завтра утром, мистер Адамс.

– ...но сначала я должен сообщить вам, что капитан Делалан полностью принимает ваши предложения и будет ждать вас завтра с первыми лучами солнца.

– О, я так...

– С другой стороны, посланцы братства уже выехали в Алжир. Сейчас мне нужно написать короткий отчет для Мальты, а потом у меня встреча на берегу. До завтра, брат мой.

– Доктора съезжают на берег, – сказал Джо Плейс своему старому другу Баррету Бондену.

– Я их понимаю, – ответил Бонден. – Я бы и сам осмотрел достопримечательности Спалато. Думаю, они хотят там свечку какому-нибудь святому поставить.

– Это ты вежливо выразился, – отозвался Плейс.

В шесть склянок ночной вахты, когда из всех орудий левого борта и большей части пушек правого достали ядра и зарядили их одним порохом, который Джек хранил для салютов, доктора вернулись на борт. Дюжие матросы любезно помогли им взобраться на борт, и они, усталые и измученные, поплелись к своим койкам.

– Хорошо погуляли, – сказал помощник канонира. – Боже мой, да они едва ноги передвигают.

– Что ж, все мы люди, – ответил парусный мастер.

– А, вот и вы, джентльмены, – окликнул их коммодор, стоявший у штурвала. – Я вижу, вы снова на борту. Я бы вам советовал хоть немного поспать, а то скоро здесь поднимется большой шум.

– Верп-анкер поднят, – крикнул Хьюэлл с бака.

– Закрепите его поскорее, мистер Хьюэлл, – ответил Джек, обращаясь к стоящему позади него канониру, спросил: – Вы готовы, главный канонир?

– Да, сэр, все готово, – ответил канонир, этот могучий бык Башана[60].

– Мистер Вудбайн, – обратился Джек к штурману. – сейчас мы начнем движение, поднять только марсели. Вы же видите огни на французском судне, полагаю?

– О, да, сэр.

– Тогда подведите нас к точке, находящейся на расстоянии кабельтова от него за кормой, а затем подойдите к их левому борту на расстояние пятидесяти метров. Но к тому времени я уже снова буду на палубе, – Он прошел на нос и окрикнул "Помону".

– Сэр? – ответил капитан Во.

– Я собираюсь начать движение.

– Очень хорошо, сэр.

– Матросам поднимать паруса, – сказал штурман боцману, который немедленно подал нужный сигнал. – Марсели, – приказал штурман.

Почти в полной тишине матросы, назначенные управляться с сезнями, шкотами, гитовыми, бык-горденями, бриделями, фалами, а затем и с брасами, выполняли свои задачи практически молча, с удивительной скоростью, которая являла бы собой прекрасный пример точного расчета времени, координации и давно отработанного мастерства, если бы на борту был кто-то, кто не воспринимал бы их мастерство, как нечто само собой разумеющееся.

Марсели были подняты и наполнились ветром, шкоты выбрали, и корабль начал движение с теплым бризом, дувшим с кормы по левому борту. Через несколько мгновений судно набрало минимальный ход, и вода заструилась вдоль бортов так же тихо, как легкий ветер посвистывал в снастях; выйдя из укрытия в бухте Браззы, фрегат начал слегка покачиваться, как бы возвращаясь в к жизни после пребывания в дрейфе.

Была полная темнота, если не считать слабого пятна луны за очень высокими облаками, ни одной звезды, и лишь кое-где виднелись фонари на кораблях далеко по правому борту и одинокие огни на причалах. Тишина и мрак: так темно, что даже марсели терялись в темноте уже на высоте салингов.

Вдоль всего правого борта стояли безмолвные орудийные расчеты, едва различимые в свете затененных боевых фонарей, за ними мичманы или помощники штурмана, и лейтенанты на каждом отряде.

Мистер Вудбайн не сводил глаз с освещенной кормы "Цербера" с того момента, как они миновали пролив, и огни становились все больше и ярче. Он взглянул на коммодора, который кивнул.

– Приведись к ветру, – скомандовал Вудбайн матросу у штурвала, а затем, когда, повернув, "Сюрприз" стал параллельно "Церберу", сказал: – Так, очень хорошо, вот так, – И он выровнял фрегат на этом курсе.

Когда нос корабля поравнялся с кормовой частью французcкого фрегата, штурман обстенил грот-марсель, замедляя ход судна, и Джек крикнул:

– Огонь!

Мгновенно раздался оглушительный бортовой залп, и огромная стена дыма озарилась яркими вспышками; дым понесло на "Цербер", ответивший еще более громким – хотя и, как с удовлетворением отметил Джек, не таким слаженным, – залпом.

После бесчисленных часов переговоров, в основном на славянских языках, которые он понимал не больше, чем турецкий, и которые приходилось переводить, – причем все они проходили в душных помещениях, в то время люди на улице из всех сил играли на дудках, чтобы их никто не подслушал, в тональностях и с интервалами, совершенно ему не известными, – Стивен Мэтьюрин чувствовал себя невероятно измотанным и, едва добравшись до койки, повалился в нее, мгновенно погрузившись скорее в тяжелое оцепенение, чем в настоящий сон.

Из этого забвения его вырвал первый же оглушительный грохот, и когда он пришел в себя, то обнаружил, что сидит у двери, напрягшись, как испуганный кот. Понимание и осознание происходящего пришли вместе с ревом следующего бортового залпа; он узнал свою тускло освещенную каюту и ощупью выбрался на палубу, оказавшись там как раз перед очередным ответом французских орудий. Над стелящимся по воде дымом весь низкий свод неба был ярко освещен, и было видно, как алжирские торговые суда лихорадочно поднимают паруса, как мелькают бесчисленные огни на берегу, как весь город озаряется мгновенными вспышками света.

"Сюрприз" ушел вперед, и теперь настала очередь "Помоны", ее восемнадцатифунтовые орудия издавали еще более шокирующий грохот, невероятно громкий; снова и снова, с обеих сторон, небо озаряли почти одновременные вспышки, и можно было заметить перепуганных морских птиц, которые дико метались по небу.

– Ну что ж, доктор, – сказал коммодор, стоявший рядом с ним. – боюсь, вам не удалось вздремнуть, но мы скоро закончим... Мистер Вудбайн, я думаю, мы можем начать поворот оверштаг, – И, обращаясь к Стивену, пока боцман подавал сигнал "Свистать всех к повороту", продолжил: – Вон та большая шебека из Кутали, которая удирает в страхе, как будто за ей сам черт гонится, ха-ха.

– Все это действительно весьма похоже на преисподнюю, – сказал Стивен и пробормотал: – ...день суда и воздаянья в прах повергнет мирозданье[61].

Теперь они повернули на другой галс, осторожно двигаясь параллельно "Церберу"; настала очередь орудий левого борта, и на этот раз они были так близко, что несколько тлеющих пыжей с французского фрегата оказались на палубе, где их потушили под громкий смех и возмущенные, сердитые окрики мичманов "Тишина на носу и на корме!"

Еще один поворот, еще одна серия сокрушительных бортовых залпов, сопровождаемых апокалиптическим грохотом, после которых на берегу возобновились крики, суматоха и беготня, послышались отдаленные звуки барабанов и труб, звон церковных колоколов, и, отдав приказ перезарядить орудия настоящими ядрами и вкатить обратно в порты, Джек продолжил путь, прокладывая курс в Канале-ди-Спалато, за ним следовали "Цербер" и "Помона", а "Рингл" шел с подветренной стороны. Он приказал зажечь кормовые и марсовые фонари, попросив мистера Хардинга отпустить вахту правого борта, как только будут установлены нижние паруса, а сам спустился вниз, зачем-то передвигаясь на цыпочках. В каюте – той самой, которую они делили столько лет, – он нашел Стивена, но совсем не спящим мертвым сном, а пишущим за столом.

– Надеюсь, что я вам не помешал.

– Отнюдь. Я всего лишь составляю краткий отчет о своей беседе с некоторыми организациями в Спалато для офицера разведки адмирала на Мальте; и как только это будет сделано, мой долг, считаю, заключается в том, чтобы как можно быстрее отправиться в Алжир.

– Как вы считаете, что нам следует делать?

– Очевидно, я не могу диктовать коммодору, но что касается главной цели, – предотвратить вмешательство бонапартистских наемников, это потенциально "чрезвычайно опасное вмешательство", как выразился госсекретарь, – я думаю, нам следует пройтись вдоль побережья, внимательно осматривая верфи, на которых находятся суда в любом состоянии готовности, и затем, как только мы осмотрим Дураццо, сразу же отправиться в Алжир, стараясь как можно внимательнее следить за возможным появлением хуарио в районе между Пантелларией и Келибией. Затем, поскольку предполагается, что мы вряд ли догоним это судно, я должен буду отправиться на "Рингле", чтобы отговорить дея от перевозки обещанного сокровища, в то время как вы останетесь видимой угрозой на горизонте – знаменитым мощным фрегатом, который видят все суда, которые приходят в порт и уходят из него.

– Без "Помоны"?

– Ее восемнадцатифунтовые очень впечатляют, но это уже не вопрос огневой мощи. Мы разобрались с двумя опасными тяжелыми фрегатами, и я – должен сказать, за баснословную сумму, – предпринял ряд мер, которые избавят нас от нескольких небольших, но опасных судов, находящихся в ремонте или почти готовых – военных бригов, корветов, трех канонерских лодок. Отправить "Помону" на Мальту с ее спутником кажется мне достойным завершением кампании.

Немного подумав, Джек сказал:

– Хорошо, так мы и поступим. Как только вы закончите свой отчет, я отправлю его на "Помону", которая доставит его в Валлетту.

Сильный десятиминутный ливень очистил небо, почти не ослабив попутный бриз; на востоке разгорался ясный день, и, взглянув на своих спутников, он увидел, что "Цербер" поднял французский королевский флаг.

– Мистер Роджер, – обратился он к сигнальному мичману. – Передайте на "Рингл": прислать шлюпку на борт флагмана

Молодой человек много раз присутствовал на артиллерийских учениях, но никогда не бывал в чем-либо, столь похожем на настоящее сражение, чем это, и все еще плохо слышал и туго соображал от недосыпания. Джек повторил приказ чуть громче, но седой старшина сигнальщиков услышал его с первого раза, и все нужные флаги уже были у него наготове.

– Стивен, – сказал Джек. – я совсем не хочу вас торопить, но как только вы закончите, шлюпка доставит пакет на "Помону". Может, мне тоже отправить послание, сообщив о наших намерениях?

– Это не помешает, только добавьте: "...было решено, что..." Ваше письмо будет в отдельном конверте.

Он придвинул к себе свечу, растопил воск и запечатал свой отчет, потом ловко завернул его в промасленный шелк, сунул все это в сверток из парусины, еще раз запечатал и передал Джеку.

– Удивляюсь, как такой неуклюжий во многих вещах человек может быть таким же аккуратным, как умелая швея, когда дело доходит до посылок или, если уж на то пошло, до вскрытия животов, – заметил Джек, наблюдая за ним.

– Все зависит от практики, – ответил Стивен.

– О, молчу, молчу, – воскликнул Джек. – Я был нем, как лебедь.

Шлюпка с "Рингла" подошла к борту. Молодой офицер почтительно принял посылку, а Джек развернул свой корабль и направился обратно к побережью при ветре на траверзе, сопровождаемый "Ринглом". Проходя мимо судов, направляющихся на Мальту, они обменялись приветствиями, – официальными со шканцев и шутливыми и даже непристойными из открытых орудийных портов. Коммодор намеревался соблюсти древнюю военно-морскую традицию и поднять сигнал, состоящий из книги, главы и стиха. "О, если бы записаны были слова мои! Если бы начертаны были они в книге"[62] – с такой цитатой когда-то на Балтике обратился к нему самому адмирал Гамбье, когда он сильно промедлил с подвозом припасов, но прежде чем он успел придумать что-нибудь подходящее, по шканцам разнесся поистине божественный запах кофе и копченой селедки.

– Мистер Роджер, – обратился он к сигнальному мичману. – не желаете ли позавтракать в моей каюте?

– О, да, сэр, с удовольствием.

– Передайте мои наилучшие пожелания мистеру Хардингу и пригласите его к нам присоединиться.

Завтрак был веселым и обильным, какими всегда были завтраки у Джека Обри, когда он оказывался где-нибудь поблизости от цивилизованного побережья; его нынешний повар, Франклин, был старым ветераном Средиземноморья, который гениально умел торговаться, используя местный лингва-франка, жестикулируя и весело повторяя все громче и громче, пока бедный иностранец (в данном случае далматинец) не понимал, что от него требуется. Копченую рыбу они, конечно, привезли с собой, но совершенно свежие яйца, масло, сливки и телячьи котлеты были с самого острова Бразза, а новый мешочек настоящего мокко – с дружественного турецкого судна, встреченного у берегов Бока-ди-Каттаро.

Хардинг служил в Адриатическом море с Хостом в 1811 году, помощником штурмана на "Активном", 38 орудий, и, поскольку теперь через кормовые окна по правому борту они могли видеть остров Лисса, он без лишних подсказок очень красочно поведал им об этом знаменитом сражении, – одном из немногих боев в истории войны, в котором участвовали сразу десять фрегатов, не считая небольших судов, – иллюстрируя передвижения эскадр корками хлеба[63].

В тот день завтрак и так был поздним, а из-за очень подробного описания боя с таким количеством кораблей, находящихся в постоянном движении, он еще больше затянулся. "Фаворит" только что сел на мель в ужасающей неразберихе, когда вошел мичман и, попросив прощения у коммодора, спросил, может ли он передать доктору Мэтьюрину, что доктор Джейкоб хотел бы с ним поговорить.

– Надеюсь, что я ненадолго, – сказал Стивен. – Я бы не хотел пропустить ни одного маневра.

– Я поступил неправильно, позвав вас? – спросил Джейкоб. – Я подумал, вам будет интересно ознакомиться с первыми результатами наших переговоров в Спалато, – При ярком солнце пламя было видно слабо, но огромный столб дыма, тянувшийся на запад-северо-запад, был очень красноречивым. – Это на верфи Бертолуччи, конечно, – сказал Джейкоб. – Там была наполовину законченная "Нереида"... Как называется судно меньше фрегата?

– Корвет.

– Да, именно так, корвет. Рабочим там не платили уже три недели... Кажется, я видел, как французские матросы пытались потушить пламя.

– Не хотели бы вы подняться вон на ту платформу с подзорной трубой?

– О, нет, что вы. Кроме того, нас ждет утренний обход, и мы уже так опоздали. Вы же не забыли о вашем ангеле-хранителе, мистере Дэниеле?

Команда с такой отличной выучкой, как на "Сюрпризе", обычно могла быстро дать несколько бортовых залпов, не понеся никаких потерь, но на этот раз, почти исключительно из-за легкомыслия и небрежного отношения к делу, в лазарете оказались три или четыре матроса, некоторые из-за ожогов тросами, полученных, когда они пытались остановить отдачу орудия, а другие с ушибами от самих лафетов. Исключением был Джон Дэниел, единственная настоящая боевая потеря: капитан Делалан, как и его противник, предпочитал, чтобы стрельба его корабля, какой бы формальной она ни была, производила много шума, и он тоже зарядил пушки деревянными дисками. Один из таких дисков, опередивший пыж, попал бедному Дэниелу в грудь, сломав ключицу и оставив огромный синий кровоподтек.

Стивен, разумеется, не забыл о нем; но позже тем же утром, когда все пациенты были перевязаны и получили необходимую помощь (а в случае Дэниела – достаточную дозу настойки опия), он был рад возможности подняться на грот-марс без обычного сопровождения, пока фрегат шел (или, скорее, полз, ловя стихающий бриз) между Саббиончелло и Меледой[64].

Верфи Пападопулоса с одной стороны и Павелича с другой уже были уничтожены: лишь небольшой дымок поднимался над мостками и почерневшими корпусами, остатками сараев для парусины и такелажа. Он пристально смотрел на южную оконечность Саббиончелло, где, согласно его списку, находилась небольшая верфь, принадлежавшая некоему Бокканегре. Но поскольку Бокканегра, сицилиец, имел тестя, довольно влиятельного среди карбонариев и их иногда очень необычных союзников, Стивен не был уверен, что его верфь тоже войдет в число жертв их замысла. Фокусируя и наводя трубу Джека, он со все возрастающим напряжением наблюдал за берегом, пока фрегат плавно двигался по спокойным водам Адриатики; какой-то отдаленной частью своего сознания он отмечал, как пробило восемь склянок, как офицеры проводили полуденное наблюдение, как боцманские дудки возвестили о начале обеда для матросов, а затем в одну склянку прозвучал ожидаемый, но все же очень приятный сигнал о том, что грог готов.

Радостные крики и стук деревянных тарелок о столы, которыми команда приветствовала его появление, все еще были слышны далеко внизу, когда взволнованный юнга в ярко-синей куртке, номинальный слуга доктора Мэтьюрина, взобрался на мачту и закричал:

– О, сэр, будьте добры... о, сэр, пожалуйста... мистер Киллик просил меня напомнить вам, что коммодор, его честь, сегодня обедает в кают-компании, а вы весь грязный. А он уже напудрил ваш лучший парик.

– Спасибо, Питер, можешь сказать ему, что передал сообщение, – сказал Стивен. Он взглянул на свои руки. – Не сказал бы, что такой уж грязный, – пробормотал он. – Но я действительно забыл об этом.

Хотя Питеру Киллик покою не давал, он еще не вернул себе даже и половины той власти, влияния или уважения, которые были у него до того, как он сломал рог, – ни в каюте, ни на нижней палубе, – но теперь он все же довольно сварливо напоминал, что джентльмены уже все собрались, что они ждали только коммодора и что чистые бриджи доктора Мэтьюрина, его лучший вычищенный сюртук и только что напудренный парик лежали вон на том стуле, и у него не было времени даже на то, чтобы просто ополоснуть лицо в этом тазу с теплой водой, и как ему удалось привести себя в такой вид?

– Мы никогда не успеем вовремя, о, Боже, ну за что мне такое наказание?

Однако они успели вовремя, и за пять или даже за десять секунд до того, как вошел коммодор, Стивен уже сидел на своем месте между Хьюэллом и штурманом, его слуга стоял за стулом, а доктор Джейкоб был напротив него. Они обменялись спокойными, ничего не выражающими взглядами, когда дверь открылась и вошел коммодор. Все встали.

– Прошу садиться, джентльмены, – воскликнул Джек. – Я так сильно опоздал, что не заслуживаю такой любезности. Для того, кто склонен взывать к пунктуальности больше, чем к вере, надежде или милосердию, это очень серьезная провинность. Как ни странно, я искал свою подзорную трубу; я заглянул во все мыслимые места, но ее нигде не было. Но вот то, что меня утешит, – Он осушил стакан хереса.

Стивен похолодел: именно он без разрешения взял трубу капитана и, повесив ее на шею, почти как настоящий моряк, поднялся с ней на грот-марс, а потом, когда его застало врасплох появление Питера, оставил ее лежать на стопке аккуратно сложенных стакселей. Чтобы скрыть свою вину, он сказал:

– Мы часто слышим, как люди называют своих дочерей Надежда, Любовь, или даже Вера, но никогда Справедливость, Стойкость или Воздержанность, а тем более Пунктуальность, хотя я уверен, что в этих качествах есть своя прелесть.

Он положил себе супу, и разговор продолжился. Никто не сказал ничего особенно остроумного или мудрого и не ляпнул по-настоящему запоминающейся глупости, но это была приятная дружеская беседа, сопровождавшаяся неплохой едой и более чем достойным вином.

Когда они выпили тост за короля, Стивен извинился, пояснив присутствующим, что "кое-что забыл", и избегая смотреть Джейкобу в глаза. Так оно и было на самом деле, но он совершенно упустил из виду, что для тех, кто не относится к более проворным видам приматов, лазание по мачтам в обтягивающих бриджах, ботинках с пряжками и красивом длиннополом сюртуке сопряжено с некоторыми трудностями. В спешке он снова и снова поскальзывался, потому что корабль, теперь уже замерший в штиле с подветренной стороны очередного мыса, кренился и качался самым постыдным и нехарактерным образом. Иногда он повисал на обеих руках, извиваясь, чтобы снова поставить ноги на выбленки, а иногда – даже на одной. Он как раз замер в этой нелепой позе, пребывая в сильном смятении, когда Бонден взбежал по вантам, подхватил его своей железной рукой, перевернул на обращенную к морю сторону вант и, вняв его тихой, хриплой просьбе, доставил его наверх, где отдал ему туфлю с пряжкой, которая упала на палубу. Он не задавал вопросов и не давал советов, но очень задумчиво посмотрел на подзорную трубу коммодора: в конце концов, он был рулевым Джека Обри.

– Баррет Бонден, – сказал Стивен, отдышавшись. – я действительно тебе очень признателен. Очень благодарен, честное слово. Но тебе не стоит говорить об этой подзорной трубе коммодору. Я собираюсь сам отнести ее вниз и объяснить, что...

– А, вот она где! – воскликнул коммодор, приподнимая свою мощную фигуру над верхним краем платформы. – Вот моя труба. А я-то ее обыскался.

– Мне очень жаль, я причинил вам ненужное беспокойство... спасибо, Бонден, за твою очень своевременную помощь. Пожалуйста, будь так добр, передай доктору Джейкобу, что я, возможно, опоздаю на несколько минут, – Когда Бонден исчез, Стивен продолжил: – Этот добрый малый протянул мне руку помощи, когда она была особенно желанна: бриджи и туфли меня ужасно стесняли. Дело в том, что... – Он на мгновение заколебался. – Дело в том, – продолжил он более уверенно, – что на берегу было нечто, что меня чрезвычайно заинтересовало. Я не мог быть ни в чем уверен, не рассмотрев берег поближе, поэтому, увидев, что ваша труба висит на своем обычном месте, а вас рядом нет, я позволил себе, возможно, неоправданную вольность, схватил ее и поднялся на мачту так быстро, как только позволяли мои силы. И, клянусь, мои усилия были вознаграждены. Хотя, наверное, не стоило бы так говорить, но моя вольность тоже оказалась оправдана.

Все это время – довольно долгое, поскольку смущение превратило обычно быструю речь Мэтьюрина в сбивчивый монолог с частыми остановками, – Джек ревниво рассматривал свою драгоценную трубу, один из ахроматических шедевров Доллонда[65], но, обнаружив, что она совершенно не пострадала, сказал:

– Что ж, я рад, что вы увидели, что хотели. Не сомневаюсь, что это был двуглавый далматинский орел.

– Видите облачко дыма над мысом, немного левее?

– Да. Похоже, будто они сжигают дрок на дальнем его конце, хотя делать это весной было бы странно. Мыс Сан-Джиорджио, я полагаю. Вы заметили, как иностранцы часто перевирают английские имена?

– Бедняги, но я надеюсь, что это имя, хоть и искаженное, станет добрым предзнаменованием. На дальней стороне этого небольшого выступа находится деревушка Сопопея с ее железистыми источниками, а в глубокой, защищенной бухточке, скажем, метров двести к югу от нее, находится верфь Саймона Маккабе, жалкого негодяя, который строил канонерскую лодку, пока его рабочие, не получив оплату, не сложили свои инструменты. Я думаю, что они сожгли верфь несколько часов назад, и этот стелющийся дым, которого стало значительно меньше с тех пор, как я впервые его увидел, поднимается уже только от оставшейся золы.

Стивен не был уверен в том, как его друг воспримет такую форму ведения войны, но когда корабль обогнул мыс, открыв взору верфь Маккаби, мрачные почерневшие руины которой Джек рассматривал в подзорную трубу с пристальным вниманием, то прежде чем сложить ее, он сказал:

– Хьюэлл видел недавно сгоревшую верфь на побережье Курзолы. Ее не было в нашем списке, но вон та есть, и сейчас я должен был бы заняться ей, отправив "Рингл" или шлюпки, если потребуется.

– В таком случае, вы бы тоже сожгли эту наполовину построенную канонерскую лодку. Даже если бы у нас было время, – которого у нас, безусловно, нет, – такой жалкий приз не стоил бы потраченного времени. Джек, должен сказать вам по секрету, что у нас есть союзники на берегу, довольно своеобразные люди, которые, признаюсь, руководят этими действиями. Полагаю, даже почти уверен, что вы увидите еще много сожженных верфей, прежде чем мы доберемся до Дураццо. Я понимаю, что этот способ ведения войны вам не по душе: в нем нет ничего славного. Но, как вы видите, он очень эффективен.

– Не думайте, что я такой кровожадный, Стивен. Я не стремлюсь к славе любой ценой. Поверьте, я предпочел бы увидеть, как первоклассный линейный корабль сгорит до ватерлинии, чем как будет убит или изувечен самый последний матрос, – Перегнувшись через поручень, он отдал приказы, которые начали уводить фрегат подальше от берега. – Давайте спустимся и посмотрим на список Кристи-Пальера с вашими дополнениями, – сказал он. – И могу я попросить вас расстегнуть ваши бриджи на коленях, оставить сюртук на этих стакселях, чтобы юнга забрал его позже, и спуститься в это отверстие? Я буду направлять ваши ноги.

Список был значительно дополнен секретными данными, полученными Стивеном и Джейкобом, и, когда ветер изменился на западный и усилился до той степени, чтобы можно было поставить брамсели, они направились вдоль побережья с приличной скоростью. Не проходило ни одной ночи, чтобы они не увидели хоть одного пожара, большого или не очень, по левому борту; и Стивен заметил, что Джек и штурман даже тщательнее обычного рассчитывали пройденное расстояние и что всякий раз, когда корабли оказывались напротив одной из верфей, Джек Обри оказывался на фор-марсе, а Рид поднимался повыше по такелажу шхуны, и они с мрачным удовлетворением рассматривали руины. Он также заметил, что атмосфера в кают-компании стала напряженной и на удивление сдержанной; они знали, что в работе разведчиков есть что-то такое, что не следует открыто обсуждать, хотя Сомерс, страстный рыбак, однажды выразился, что пылающий остов недостроенного корвета был больше похож на покупку лосося на рынке, чем его ловлю на хорошо насаженную мушку.

И все же они чувствовали и радость, и она достигла своего апогея у самого Дураццо, где все семь верфей (считая те, что находились в пригородах) были охвачены пламенем, озарявшим небо, и где мачты и реи небольшого фрегата и двух корветов пылали, как огромные факелы.

– Что ж, – сказал Джек, – может, это и не очень славно, Стивен, но, клянусь Богом, ваши союзники чудесно очистили все побережье; и хотя мы потеряли из-за этого небольшое количество призовых денег, они сэкономили нам кучу времени. Не зря ведь говорят, что святой Георг[66] приносит удачу.

----------