Сто дней

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В ту ночь ветер устойчиво поворачивал, пока к двум склянкам на кладбищенской вахте не стал почти юго-западным, после чего усилился и понес их прямо через пролив: больше никаких "свистать всех наверх" на каждой склянке или двух, спокойный переход до самой Скалы, к их привычным стоянкам.

Стивен и Джейкоб были искренне рады этому, потому что состояние троих тяжелораненых серьезно ухудшилось: в одном случае ногу уже нельзя было спасти, в другом была необходима резекция, а в третьем трепанация на неподвижном столе была предпочтительнее той же операции на качающейся палубе. Эти и все остальные пациенты, кроме легкораненых, были доставлены в госпиталь, где в любом случае сейчас требовались дополнительные хирурги, так как один из огромных кранов на новом моле под тяжестью груза рухнул на группу рабочих.

Закончив работу, они сняли окровавленные фартуки и уже мыли руки, когда прибыл мичман с "Сюрприза" с запиской от коммодора, в которой он просил их немедленно прибыть на борт.

Гребцы в шлюпке, торопливо доставившей их к кораблю, мрачно молчали, а мичман, юный Адамс, выглядел особенно подавленным; оба хирурга тоже не произнесли ни слова, так как были ужасно измотаны, но Стивен заметил сигнал к срочному отплытию на верхушке мачты "Сюрприза", а также странный, потрепанный вид обычно подтянутой и более чем аккуратной "Помоны", – с невыровненными реями, обвисшими парусами, трепетавшими на ветру, незакрепленными тросами там и тут. Он никогда раньше не видел, чтобы военный корабль выглядел так уныло.

Когда они приблизились к флагману, то увидели капитанскую шлюпку у трапа по правому борту и поэтому подошли с другой стороны. К тому времени, как Стивен поднялся на палубу, – что заняло немало времени, так как фалрепов не было, – офицер уже попрощался с коммодором, и шлюпка отчалила.

– А, вот и вы, доктор, – сказал Джек. – Пойдемте, выпьем кофе. Как там наши люди?

– Боюсь, любезный друг, лишь настолько хорошо, насколько можно было ожидать после такого тяжелого плавания в сильном штормовом море. Но бедняге Томасу мы так и не смогли сохранить ногу. Мы отняли ее за считанные секунды, он и застонать не успел.

– Что ж, хорошая работа. У него будет свидетельство кока, если только у меня и моих друзей есть хоть какое-то влияние. Хотел бы я сообщить вам столь же радостные новости. Пока вы были в госпитале, на "Помоне" случилось большое несчастье. К величайшему сожалению, бедный Хью Помфрет чистил свои пистолеты, – ведь нам приказано немедленно выйти в море, – и по какой-то нелепой случайности один из них оказался заряженным. Выстрел вышиб ему мозги. Потом за мной послал адмирал. Он очень высоко оценил наши действия и отдаст нам должное в своей реляции, отправив ее с тем же курьером, который доставил ему приказ немедленно отправить эскадру в море: министерство очень обеспокоено настроениям балканских мусульман. Он был очень расстроен смертью Помфрета, но у него под рукой есть молодой офицер, Джон Во, который отличился при захвате и, самое главное, при вооружении скалы Дьяман[24] в четвертом году и которому давно следовало присвоить звание капитана; это тот человек, которого вы видели уходящим со шканцев, когда поднимались на борт. Его шлюпка доставит тело Помфрета на кладбище, но наши приказы настолько срочные, что о похоронах позаботятся адмирал и его штаб. Как только шлюпка вернется, мы снимемся с якоря и отправимся в Маон, где получим морских пехотинцев. Капитан Во снимет с "Помоны" траур и приведет корабль в порядок: вы же видели, что реи у них в полном беспорядке, как и безобразная бизань? Причины понятны, но зрелище неприятное.

Эскадра получила не больше повреждений, чем боцманы и плотники с некоторой помощью с верфи смогли починить за день; и к вечеру, заменив разбитую пушку на "Сюрпризе", они воспользовались благоприятным северо-западным ветром, чтобы отплыть в Маон, где должны были пройти более основательный ремонт, погрузить припасы и, прежде всего, получить самые последние разведывательные данные из Адриатики и Восточного Средиземноморья и узнать о конвоях, которые должны были охранять. К тому времени, как они потеряли из виду землю, ветер, дувший с запада-северо-запада, был таким стабильным, что судно развивало скорость десять узлов и более, без необходимости маневрировать парусами или даже прикасаться к брасам, так что вскоре на камбузе, в единственном месте на корабле, где разрешалось курить, собралась обычная компания.

Хотя большинство матросов "Сюрприза" уже давно плавали вместе, многие предпочитали жевать табак; были те, кому нравилось ловить рыбу через борт; и были те, кто был слишком застенчив, чтобы присутствовать на этом собрании, потому что это была встреча не для новичков, недавних сухопутных жителей или даже рядовых моряков, – не то, чтобы на корабле было таких много, – и не для тех, кто неуверенно себя чувствовал в разговоре, особенно в веселой беседе, оживленной разными историями.

И все же этот конкретный вечер начался весьма неудачно. Миссис Скипинг, несмотря на удивительную аккуратность в своей профессии, умудрилась споткнуться о стопку пыжей, служившую ей стулом, и опрокинула только что вскипяченный чайник на колени и живот Джошуа Симмонсу. Она попросила у пострадавшего прощения, вытерла его более или менее досуха, повесила его жилет на веревку и со смехом заверила, что теперь он, по крайней мере, местами чистый, а жилет вообще как новенький. Но Джошуа Симмонса, широко известного как Старый Ворчун, которого терпели только потому, что он служил на Ниле с Джеком Обри, потом под командованием Нельсона при Копенгагене и, наконец, при Трафальгаре, все это не могло ни позабавить, ни утешить, ни даже смягчить хоть немного. Через некоторое время он сказал:

– Что ж, отличное начало: это самая неудачливая эскадра из всех, какие когда-либо выходили в море. Эти чертовы ост-индские купцы не дали нам и медного фартинга, хотя мы спасли их жизни и денежки; а теперь на "Помоне" это проклятое самоубийство. Какая же удача может быть в таком плавании? Оно с самого начала обречено, будь оно проклято.

– К хренам собачьим, – сказал Киллик.

– Эй, не такой уж почтенный Киллик, – воскликнула Мэгги Чил, сестра жены боцмана, вынимая изо рта свою короткую глиняную трубку, так что при каждом слове изо рта у нее вылетал дым. – Давай-ка без этих грубостей в присутствии дам, здесь тебе не Севен-Дайалс[25].

– А откуда ты знаешь, что это было самоубийство? – спросил повар, дернув головой в сторону Симмонса. – Тебя там не было.

– Нет, не было. Но это ведь очевидно.

– Брехня, – закричал Киллик. – Если бы это было самоубийство, его бы похоронили на перекрестке дорог, и кол бы в сердце вбили. А его разве похоронили на перекрестке с колом в сердце? Нет, братишки, ничего подобного. Его зарыли по-христиански, на церковном кладбище, священник прочитал молитву в присутствии адмирала, с флагом на гробу и залпом из ружей. Так что катился бы Старый Ворчун со своим несчастьем куда подальше, – Симмонс презрительно фыркнул, снял с веревки жилет и пошел прочь, демонстративно ощупывая карманы и оглядываясь на своих спутников. – Как бы то ни было, – продолжал Киллик. – даже если бы он покончил с собой дюжину раз, у нас на борту есть джентльмен, который приносит огромную удачу. Настоящее везение! Я такого в жизни не видел. У него в каюте есть рог единорога, целый и невредимый, – настоящий рог единорога, который защищает от любых ядов, как хорошо известно некоторым людям, – Он взглянул на Полл, которая кивнула с очень выразительным и знающим видом. – и который стоит в десять раз дороже своего собственного веса в золоте. В десять раз! Представляете? И дело не только в нем, братишки, совсем не только. У него же еще и Рука Судьбы есть! Вот это я понимаю, вот что приносит удачу.

Все пораженные слушатели замолчали, и были слышны лишь звуки плывущего корабля.

– А что это за рука такая? – спросил кто-то боязливо.

– Ну, баран ты бестолковый, не знаешь, что такое Рука Судьбы? Ну, так я тебе скажу. Это один из самых главных аксессуаров вешателя.

– А что такое аксессуар?

– Ты что, и этого не знаешь? Ну ты и деревня. Уж такое-то надо знать.

– Это то же самое, что причиндалы, – сказал кто-то.

– Это навроде сувениров, – заметил другой голос.

– Конечно, есть сама веревка. Он может получить полкроны за короткий кусок веревки, на которой повесили настоящего злодея. А есть еще одежда, которую покупают те, кто думает, что обоссанные и обосранные штаны...

– Эй, Киллик, – воскликнула Полл. – здесь тебе не пивная и не забегаловка, так что следи за языком. Ты хотел сказать "испачканное белье".

– ... она стоит гинею, вроде как приносит удачу. Но самое ценное, что есть у вешателя, это Рука Судьбы. А все почему? Потому что она тоже ценится на свой вес в золоте... ну, в серебре.

– А что такое Рука Судьбы? – спросил боязливый голос.

– Это рука, которой совершили преступление – задушили молодую девушку или перерезали горло пожилому джентльмену, – и которую палач отсекает и поднимает. И у нашего доктора есть одна такая рука в банке, которую он прячет в каюте и рассматривает по ночам со своим помощником, тихо переговариваясь.

Напряженную тишину нарушил оклик впередсмотрящего на баке:

– Вижу землю! Земля по правому борту.

Это был остров Альборан[26], почти в точности там, где ему следовало быть, но немного раньше, чем ожидал Джек. Он немного изменил курс и направил корабль прямо к Маону.

В эскадре Джека Обри было несколько довольно медленных судов, и только во вторник днем они обогнули остров Эйр, направляясь к мысу Мола и узкому входу в гавань, а ветер дул им прямо впереди траверза, так что приходилось садить галсы по левому борту.

Коммодор хорошо знал Порт-Маон, и он вел свой корабль первым, отдав салют точно на нужном расстоянии от главных батарей и продолжая плыть до тех пор, пока его не окликнули с катера капитана порта, уведомив, что он может занять свою старую стоянку, а остальные суда могут встать позади него.

– Здесь мало что изменилось, – сказал он, пока они скользили по длинной бухте, с огромным удовольствием оглядываясь по сторонам и повышая голос, чтобы перекричать оглушительные раскаты орудий ответившего на приветствие форта, эхом разносившиеся от берега к берегу.

– Здесь все даже лучше, чем я помню, – сказал Стивен.

Они плыли все дальше, мимо лазарета, мимо госпитального острова; теперь теплый бриз, встретившийся с краем мыса Мола, дул в корму, но так слабо, что даже с поднятыми брамселями эскадре потребовалось около часа, чтобы достичь своих причалов в дальнем конце порта, прямо под поднимавшимся по крутому склону городом, на расстоянии кабельтова от главной набережной, куда с главной площади спускалась лестница Пигтейл-Степс. Весь этот путь они проделали под совершенно ясным небом, ярко-синим в зените и плавно переходящим в мягкий лазурит прямо над землей.

Они даже не плыли, а скользили по воде, и это было так прекрасно, как только можно вообразить. Обычно северная сторона этой огромной гавани выглядела несколько суровой, даже неприступной, но сейчас, в самый разгар средиземноморской весны, повсюду была восхитительная молодая зелень бесчисленных растений, и даже мрачные карликовые дубы выглядели счастливыми. А если бы они повернулись, чтобы полюбоваться гораздо более близкой, возделанной землей по левому борту, то увидели бы апельсиновые рощи с аккуратно остриженными маленькими деревцами, расположенными на равном расстоянии друг от друга, будто кто-то сделал красивейшую гигантскую вышивку; до них доносился аромат, одновременно от фруктов и распускающихся на дереве цветов.

Они молчали, лишь изредка показывая друг другу на знакомые дома или гостиницы, а Стивен один раз заметил сокола Элеоноры, и наконец оказались в конце большой пристани для военных судов, где Джек, обменявшись со Стивеном счастливой улыбкой, сказал штурману:

– Бросить якорь, мистер Вудбайн.

– Есть, сэр, – ответил Вудбайн и заорал боцману, уже стоявшему поблизости: – Всех наверх, бросить якорь!

Боцман и его помощники повторили приказ еще громче, подчеркнув его необычайно пронзительным свистом дудок, хотя вся команда уже и так стояла наготове с тех пор, как стали видны швартовные буи; им вторили крики и свистки по всей линии эскадры и даже на борту "Рингла", находившегося очень близко с подветренной стороны.

– Паруса свернуть, будьте любезны, мистер Вудбайн, реи выровнять брасами и топенантами.

Заметив вопросительный взгляд Бондена, Джек кивнул и обратился к Стивену:

– Надеюсь, вы составите мне компанию? Я должен засвидетельствовать свое почтение испанскому коменданту.

Всем на "Сюрпризе" было давно известно, что доктор отлично говорит по-иностранному, и к нему всегда обращались, когда надо было сказать важную речь; сегодня он должен был передать церемониальный привет от коммодора старшему офицеру на берегу, который представлял здесь суверенитет своей страны, хотя в настоящее время и чисто номинальный, поскольку с полного согласия своего испанского союзника британский военно-морской флот продолжал неограниченно использовать эту крупную базу.

Пока его катер спускали на воду, Джек задержался на шканцах, наблюдая, как другие корабли тоже сворачивают паруса и выравнивают реи. Это требовало значительных усилий, но зато потом суда выглядели очень аккуратно, и он надеялся, что это в какой-то степени скрасит этот слишком долгий вход в гавань.

– В общем, сэр, – сказал Киллик, стоявший рядом с ним. – все готово, включая вашу парадную саблю. Но, сэр, – Он понизил голос. – доктора нельзя выпускать на берег в таком виде. Иначе он опозорит корабль.

На Стивене и в самом деле был старый черный сюртук, в котором он, очевидно, оперировал или что-то препарировал без фартука; и хотя вчера поздно вечером Киллик тайком унес рубашку и шейный платок, лежавшие рядом с его койкой, доктор, очевидно, обнаружил, где они были спрятаны.

За несколько лет до этого отдел здравоохранения флота разработал специальную униформу для судовых хирургов: синий суконный сюртук с суконными лацканами, манжетами и вышитым воротником, тремя пуговицами на манжетах и карманах и белой подкладкой, белый суконный жилет и бриджи; такой костюм на борту был, его сшил портной Джека, но Стивен упрямо не замечал намеков на то, что ему следует надеть его, даже когда в кают-компании давали торжественный обед в честь мистера Кэндиша, их нового казначея.

Однако теперь доводы Джека о том, что ради их плавания по Адриатическому морю и всего, что с ним связано, они оба должны выглядеть как можно более серьезно и ответственно, тем более что после визита к испанцу они должны были встретиться с адмиралом Фэншоу, его секретарем и политическим советником, а хорошие отношения были важнее всего, – все это было высказано с большой серьезностью, – преодолели упрямство Стивена, и они оба перешагнули через борт по всем великолепии.

– Боже мой, – сказал Джек, останавливаясь перевести дух на верхней ступеньке лестницы Пигтейл-Степс. – надо снова начать взбираться на верхушку мачты хотя бы раз в день по утрам. Я старею и слабею, одышка начинается.

– Вы толстеете. Точнее, вы уже растолстели. Вы слишком много едите. Я обратил ососбенное внимание на то, с каким бесстыдством вы налегали на тушеную свиную голову на нашем празднике в честь мистера Кэндиша.

– Я делал это намеренно, чтобы ободрить его. Он немного стеснителен, хотя очень достойный человек. Я очень рад его появлению, хотя я не могу понять, почему мистер Смит решил предложить его кандидатуру.

– Как вы помните, когда капитаны конвоя были у нас в гостях, в каюте не хватало свечей.

– Да, и что с того?

– Возможно, мистер Смит слышал, как один из наших матросов воскликнул: "Если бы только у нас был настоящий казначей, нам не пришлось бы бегать каждый раз и орать, когда нам нужен огарок". А один из офицеров с торговых судов спросил: "А что, у вас нет настоящего казначея?"

– Что ни говори, а я все же рад, что он к нам присоединился. Если бы у нас еще был такой же компетентный помощник штурмана. Бедняга Вэнтедж. Он был одним из самых многообещающих молодых людей, которых я когда-либо встречал, прирожденный штурман. Он наизусть знал "Необходимые таблицы"[27], так что мог указать местоположение, даже не заглядывая в них. И он очень хорошо изучил сильные и слабые стороны "Сюрприза". Как же мне его не хватает! И все из-за этой проклятой бабы.

После заключения мира в 1814 году "Сюрприз", отправлявшийся якобы в экспедицию для обследования берегов Чили, вышел в море только с необходимой командой, без обычных мичманов и тем более юнг. На первом этапе плавания он доставил Софи Обри и ее детей, а также Диану Мэтьюрин и ее дочь в отпуск на Мадейру, и планировалось, что женщины и дети вернутся в Англию на пакетботе, когда "Сюрприз" отправится в Южную Америку. Но во время пребывания на этом острове юный Вэнтедж, гуляя по горам, встретил пастушку. Затем, после бегства Наполеона с острова Эльба, "Сюпризу" было приказано срочно следовать в Гибралтар. За отставшими были посланы отряды, стреляли из пушек, на мачте до самого отплытия развевался "Синий Питер"[28]. На борту собрался весь экипаж, кроме Вэнтеджа, и все считали, что пастух, не вовремя вернувшийся в горную хижину, убил его.

– Действительно, очень любезный молодой человек, – сказал Стивен. – Но я полагаю, что дон Хосе живет в этом большом доме, перед которым стоят два часовых.

Так оно и было, и дон Хосе оказался дома. Он принял их очень любезно; они со Стивеном обменялись столь характерными для испанцев изящными комплиментами, Джек время от времени кланялся, и дон Хосе проводил их до самой входной двери.

Так же дружелюбно их встретили адмирал Фэншоу и его секретарь. Джек представил Стивена, а адмирал сказал:

– Здравствуйте, сэр. Я хорошо помню, как вы лечили моего брата Уильяма после того жуткого боя у Альхесираса[29], – Стивен поинтересовался здоровьем своего бывшего пациента. – Очень хорошо, благодарю вас, доктор, – сказал адмирал. – Сейчас он вполне может обходиться без костылей, и ему изготовили седло, которое позволяет ему совершать такие прыжки, которые бы вас изумили.

Вскоре секретарь сказал:

– Я полагаю, сэр, что мне следует отвести доктора Мэтьюрина к мистеру Колвину.

– Да, конечно, а мы с коммодором поговорим о конвоях.

– Простите, сэр, – сказал Джек адмиралу и, понизив голос, обратился к Стивену: – Если ваш разговор затянется, давайте встретимся в "Короне".

Следуя по коридорам за секретарем адмирала, Стивен размышлял о том, как получилось, что Колвин оказался здесь, а не на Мальте. Это был человек, с которым Стивен довольно часто имел дело, почти всегда в Лондоне или Гибралтаре; не будучи друзьями, они были достаточно хорошо знакомы. Колвин, вероятно, намеревался свести их разговор исключительно к разведке, к вопросу об Адриатике, но не смог удержаться от некоторой серьезности, прозвучавшей в его словах "Надеюсь, я вижу вас в здравии?", и чуть более сильно, чем обычно, пожал ему руку.

Когда секретарь адмирала покинул их, они сели, и Колвин с несколько наигранной бодростью начал:

– Я рад сообщить, что, хотя министерство все больше и больше беспокоится о медлительности русских, о том, что мы теряем время, и о возможности этого неожиданного вмешательства, мы, по крайней мере, предприняли ряд шагов, которые помогут нам в вопросе с верфями на Адриатике. Из Анконы и Бана наш друг-банкир, человек необычайно энергичный для своего возраста, смог не только отозвать все займы, предоставленные мелким и отдаленным верфям, работающим с французскими судами, но и предупредил всех поставщиков, чтобы они настаивали на наличных деньгах: никаких расписок, никаких обещаний. Он и его партнеры на побережье тесно связаны с теми немногими местными банками, которые есть на турецкой стороне моря; они не создадут никаких трудностей, как, конечно, и никто из беев или пашей. Мистер Ди прекрасно знает, что у всех этих маленьких верфей почти нет собственного капитала – они работают на заемные деньги, – и что, когда приходит день зарплаты, а ее нет, рабочие очень часто становятся опасными, крайне опасными. Они в значительной степени зависят от приезжих квалифицированных рабочих, в основном итальянцев. Я не знаю, сэр, будете ли вы испытывать какие-либо угрызения совести по поводу того, что имеете дело с карбонариями, или даже с масонами, вступая, так сказать, в союз с такими людьми, – или мне следовало бы сказать, используя их в своих целях.

И Колвин, и Стивен были католиками, и, как большинство себе подобных, они были воспитаны на некоторых любопытных представлениях: в детстве те, кого они любили и уважали, уверяли их, что всякий раз, когда франкмасоны устраивают официальное собрание, среди них неизменно присутствует сам дьявол, иногда в более или менее замаскированном виде. После короткой паузы Стивен ответил:

– Что касается карбонариев, то лорд Уильям без колебаний заключил с ними сделку на Сицилии...

– Говорят, что в этих краях они странным образом связаны с франкмасонами, и некоторые из их обрядов схожи.

Стивен покачал головой.

– Я знал только одного настоящего масона, – сказал он. – члена моего клуба, и когда он проголосовал за казнь короля, своего брата, его попросили уйти в отставку. Подобные вещи порождают в значительной степени иррациональные предрассудки. Но для того, чтобы я отказался от каких-либо средств положить конец этой гнусной войне, угрызения совести должны быть по-настоящему жестокими. Как я понимаю, вы считаете, что эти люди могут быть нам полезны?

– Да, могут. Многие итальянские плотники на верфях и даже некоторые местные жители – карбонарии. В то же время наши друзья в Анконе и Бане имеют большое влияние на своих собратьев-масонов в портах Адриатики – я имею в виду банкиров и финансистов, – и помешают им вовремя выплатить деньги рабочим. В это время года древесина по своей природе легко воспламеняется, и, когда пройдет два дня, а плата так и не будет получена, не будет ничего удивительного в том, если верфи загорятся. Карбонарии очень склонны к поджогам из мести, – я полагаю, это связано с их мистическими верованиями, – и совсем небольшое побуждение или ощутимая поддержка со стороны более энергичных людей, несомненно, привели бы к блестящим результатам. Я могу почти пообещать вам настоящую вспышку энтузиазма.

Неприязнь Стивена к Колвину возросла, но, не меняя тона и выражения лица, он ответил:

– Насколько я понимаю, на некоторых верфях французские офицеры, которые руководят строительством, являются убежденными бонапартистами, на других – колеблются или прямо поддерживают короля. Потенциальную опасность представляют только первые, которые могут действовать либо как каперы на свой страх и риск, либо в рядах берберских пиратов, терзающих нашу торговлю. Совершенно независимо от любых других соображений, всеобщий поджог совершенно противоречил бы нашим интересам: вы должны учитывать, что некоторые суда могут перейти к нам добровольно, поддержав короля Франции, а на данном этапе даже несколько французских военных кораблей-союзников были бы чрезвычайно ценны здесь, в Средиземном море. Кроме того, такой пожар уничтожил бы возможность захватить в качестве призов любые почти достроенные или отремонтированные суда, которыми командуют убежденные бонапартисты. Сухопутному человеку трудно представить, с каким восторгом моряки смотрят на призовые суда или на те чудеса храбрости и находчивости, которые нужно проявить, чтобы их захватить. Есть ли у вас какая-нибудь информация о настроениях французов?

– К большому сожалению, нет. Из-за грубой неосторожности, допущенной агентом другой организации незадолго до моего прибытия, мой визит на турецкий берег был сочтен нежелательным. С другой стороны, у нас есть все подробности, которые вы могли бы пожелать, о географическом и финансовом положении верфей, а также о подарках, которые ожидают беи, паши и местные чиновники, чтобы делать необходимые одолжения или закрывать глаза на то, что нужно.

Эта "другая организация" была своего рода разведывательной службой, или, скорее, группой служб, находящихся в ведении армии, и ее агенты часто вмешивались в военно-морские вопросы, иногда нанося серьезный ущерб и всегда вызывая очень сильное недовольство.

– Я был бы очень признателен, если бы вы предоставили мне эту информацию, – сказал Стивен.

– Разумеется. Вы получите ее сегодня же вечером... – Колвин поколебался, а затем продолжил: – Хотя, если подумать, я вовсе не уверен, что бумаги у меня с собой, – Сделав еще одну паузу, он сказал: – Осмелюсь предположить, что вы были удивлены, обнаружив меня здесь, а не на Мальте или в Бриндизи?

– Отнюдь, – ответил Стивен.

– Из-за той неосмотрительности, о которой я упомянул, возникли некоторые неприятности, и я направляюсь либо в Гибралтар, либо, возможно, даже в Лондон, чтобы все уладить, и, зная, что эскадра коммодора Обри должна прибыть сюда, я решил подождать, чтобы рассказать вам об общем положении дел в районе Адриатического моря. Эти сведения, конечно же, будут в вашем распоряжении, как только вы прибудете на Мальту.

Стивен выразил необходимые благодарности, и они немного поговорили о коллегах в Уайтхолле, прежде чем он откланялся, сказав, что должен безотлагательно присоединиться к коммодору, – заставлять его ждать было равносильно смерти.

– Итак, сэр, – сказал Джек Обри, отрываясь от своих записей и подсчитывая квитанции, которые позволили бы офицерам, отвечающим за снабжение, обеспечить эскадру всем поразительным разнообразием предметов, которые могли бы ей понадобиться, от ружейных кремней до юферсов, шкотовых колец и распорок для матросских коек. – Я думаю, нас это очень поддержит, огромное вам спасибо. А теперь, сэр, с вашего позволения я бы хотел откланяться. У меня назначена встреча с моим хирургом в "Короне", а, как известно, никогда не следует раздражать человека, которого вы в следующий раз можете встретить, лежа на столе на нижней палубе, где он будет стоять над вами со скальпелем. Обычно он не особенно вспыльчив, но я знаю, что сегодня ему не терпится навестить того самого инженера.

– Джеймса Райта, этого ученейшего человека? Я бы дал пять фунтов за то, чтобы посмотреть, как они будут беседовать.

На самом деле это зрелище того не стоило, особенно поначалу. Доктор Мэтьюрин, держа в руке свою визитную карточку, собирался постучать в дверь дома мистера Райта, когда она распахнулась изнутри и сердитый голос крикнул:

– Что вам еще от меня нужно? А? Что вам надо?

– Мистер Райт? – спросил Стивен с легкой улыбкой. – Меня зовут Мэтьюрин.

– Да хоть сам Вельзевул, – сказал мистер Райт. – До конца месяца вы не получите от меня ни гроша, как я уже сказал этому назойливому ублюдку, вашему начальнику.

– Мой дорогой сэр, – воскликнул Стивен. – клянусь честью, я осмелился обратиться к вам как к члену научного общества, а не в качестве настойчивого кредитора, будь они все прокляты.

– Вы из Королевского научного общества? – спросил Райт, наклоняясь с верхней ступеньки и подозрительно вглядываясь в лицо Стивена прищуренными глазами.

– Конечно же, я член общества, – сказал Стивен, на этот раз несколько мягче. – Более того, мистер Уотт когда-то оказал мне честь, представив нас. Я сидел рядом с ним, а с другой стороны был старый Болтон. Это было в тот вечер, когда вы читали доклад о сверлении.

– О, простите – сказал озадаченный Райт. – пожалуйста, проходите, прошу прощения, я потерял очки. По вашему костюму мне показалось, что ко мне пожаловал пристав. Прошу меня простить. Прошу вас, проходите, – Он провел Стивена в большую, хорошо освещенную комнату с аккуратными чертежами на стенах, на высоких столах и на паре валиков, на которых можно было рассмотреть устройство любого уголка порта или верфи. Он нашел свои очки – одну из пар, которые валялись на стульях и столах, – и, надев их, посмотрел на Стивена. – Сэр, – сказал он, теперь уже более вежливо. – могу я спросить, что это за форма? Кажется, я такой раньше не видел.

– Сэр, – ответил Стивен. – это мундир, который некоторое время назад ввели для хирургов Королевского военно-морского флота, и его редко носят.

Обдумав услышанное, мистер Райт склонил голову набок, став похожим на какую-то умную собаку, и спросил, чем он может быть полезен своему посетителю, которого он теперь вспомнил по их встрече в "философском клубе", перед официальным заседанием научного общества.

– Я позволил себе посетить вас, сэр, – сказал Стивен. – потому что некоторые из наших наиболее выдающихся коллег, особенно в области механики и математики, заверили меня, что вы больше, чем кто-либо из ныне живущих, знаете о физических свойствах веществ, присущей им прочности и способах ее увеличения, их устойчивости к атмосферным воздействиям. Потому, если позволите, я хотел бы спросить, приходилось ли вам когда-нибудь в ходе ваших исследований сталкиваться с рогом нарвала?

Произнося последнее предложение, Стивен заметил на пожилом лице собеседника полное отсутствие внимания и не удивился, услышав, как мистер Райт воскликнул:

– Доктор Мэтьюрин, доктор Мэтьюрин, конечно же, я становлюсь все более забывчивым день ото дня, но теперь я помню нашу встречу еще более отчетливо. И, что гораздо важнее, я вспоминаю письмо от моей юной кузины Кристины, до замужества Кристины Хизерли, а теперь она вдова губернатора Сьерра-Леоне Вуда. Это было ее обычное письмо с поздравлениями с днем рождения, и среди прочего она сообщала, что подготовила сочлененный скелет какого-то существа, которое вас заинтересовало, – она всегда была замечательным анатомом, даже в детстве, – и спрашивала, стоит ли отправить этот образец в Сомерсет-Хаус[30]?

– Как это любезно с ее стороны. У меня сохранились самые приятные воспоминания о дорогой миссис Вуд. Без сомнения, она говорила о моем бесхвостом потто, одном из самых интересных приматов, который, увы, прожил так недолго.

– Итак, я ей ответил, что непременно стоит его отправить в Сомерсет-Хаус: Робертшоу и его сотрудники проявляют величайшую заботу об образцах, присланных членам общества. Но, если я не ослышался, сэр, вы говорили о нарвале. Прошу вас, объясните, что это за нарвал?

– Китообразное из далеких северных морей, небольшой кит длиной около пяти метров; у самца есть рог, который может быть длиной в половину тела. Я говорю "рог", сэр, потому что так обычно его называют; но на самом деле этот объект состоит из кости.

– И его носят только самцы?

– Так мне говорили китобои и те немногие, кому выпало счастье препарировать это создание.

– Тогда мы с ними похожи, потому что и у нас рога носят только самцы, – Через мгновение мистер Райт рассмеялся, и низкий, скрипучий звук продолжался довольно долго. – Простите меня, – сказал он наконец, снимая очки и протирая их. – Временами я люблю пошутить. Вы говорили о кости?

– Да, сэр, об особенно плотном и твердом костяном бивне. У детеныша нарвала всего два зуба, оба в верхней челюсти. Тот, что справа, обычно остается в зачаточном состоянии, а другой превращается в сужающийся бивень, который может выступать на полтора-два метра и весить килограмм шесть или семь.

– Для чего он используется?

– Это пока остается неизвестным. Нет никаких сообщений о его использовании в качестве оружия, и ни одна лодка никогда не подвергалась нападению; и хотя были замечены нарвалы, скрещивающие свои клыки над поверхностью воды, за этим не следовало драки, и считалось, что они таким образом играют. Что касается его предполагаемого использования в качестве остроги, то животное, у которого нет лап, вряд ли смогло бы переложить свою пронзенную добычу в пасть; кроме того, у самок нет бивней, но они не умирают с голоду. Существует бесчисленное множество предположений, и все они основаны на очень скудных знаниях. Но есть один несомненный, сразу заметный факт – очень любопытная форма самого рога. На нем не только большое количество параллельных спиралей, поднимающихся несколькими оборотами влево от основания почти до голого, гладкого кончика, но и несколько гораздо более крупных выступов или волнообразных витков, поднимающихся в том же направлении. Все это меня чрезвычайно озадачивает, хотя я в большей степени физиолог, занимающийся сравнительной остеологией; и мне бы очень хотелось спросить, предназначены ли эти особенности бивня для его укрепления, без увеличения его и без того значительного объема, и помогают ли гораздо более крупные выступы животному, которое очень быстро плавает, уменьшить турбулентность, с которой оно должно сталкиваться при каждом гребке. Я знаю, сэр, что турбулентность – одна из главных областей интересов джентльменов вашей профессии.

– Турбулентность. Да, турбулентность, – сказал мистер Райт, качая головой. – Любой человек, который собирается построить маяк, мост или пристань, должен учитывать турбулентность и ту огромную силу, которой обладает движение бурлящей воды. Но как трудны такие расчеты, как много в них неопределенности! На первый взгляд, сэр, ваши предположения кажутся разумными: рифленая поверхность часто повышает устойчивость к определенным формам нагрузок; и, возможно, ваши выступы могут оказывать благоприятное воздействие, направляя спиральный поток мимо движущегося тела и противодействуя вращательной силе, – ведь ваше животное плавает с помощью хвоста, не так ли?

– Именно так. Горизонтально расположенного хвоста, разумеется, как и других его сородичей.

– Это интересный вопрос, но любое предположение, которое я мог бы выдвинуть, основываясь исключительно на словесном описании, каким бы подробным оно ни было, вряд ли стоило бы потраченного времени. Если бы я мог увидеть рог, измерить глубину и угол наклона спирали и более крупных выступов, я мог бы, вероятно, составить более содержательное мнение.

– Сэр, – сказал доктор Мэтьюрин. – если вы согласитесь составить нам компанию за обедом, скажем, завтра, я был бы рад показать вам свой бивень – небольшой, но превосходный экземпляр.

Джек и Стивен встретились снова, почти на самых ступенях "Короны".

– Рад вас видеть, брат мой! – крикнул Джек еще издалека.

Стивен вгляделся в лицо коммодора и его походку: он что, пьян?

– Вы выглядите на редкость бодрым, мой дорогой друг, – сказал он, ведя его по направлению к лестнице Пигтейл-Степс. – Надеюсь, вы не встретили какую-нибудь покладистую молодую особу, очарованную золотыми кружевами на вашем мундире?

– Нет, ну что вы, – ответил Джек. – Всем на флоте известно, что меня прозвали Обри-монах. Правда, я действительно встретил молодую особу, но такую, которая бреется, когда может себе позволить. Стивен, вы, наверное, помните, как я рассказывал о том, что нам не хватало помощников штурмана, и как я мечтал заменить беднягу Вэнтеджа?

– Да, вы ведь каждый день упоминали об этом не менее десяти раз.

– Речь идет не о тех мичманах, которые получают звание помощника штурмана только для того, чтобы по окончании срока службы сдать экзамен на лейтенанта, – вы, конечно, знаете, что они должны предъявить сертификаты, подтверждающие, что они прослужили в этом звании два года, – нет, нет, это настоящий помощник штурмана, если вы понимаете меня, единственная цель которого – самому стать штурманом, опытным навигатором и судоводителем, но в качестве офицера, получившего патент от военно-морского совета, а не офицерский приказ от короля. Правда, у нас есть Сэлмон, но как же мне хотелось получить еще одного, хотя бы для того, чтобы облегчить работу бедному, уставшему старому Вудбайну! Наши мичманы – хорошие молодые ребята, но они не математики, и в навигации они слабы, очень слабы, – Бдительный наблюдатель на борту "Сюрприза" уловил размашистые жесты коммодора, призванные проиллюстрировать то, насколько мичманы слабы в навигации, и его шлюпка немедленно направилась через гавань. Ей потребовалось некоторое время, чтобы пробраться сквозь множество кораблей и судов, – вся эскадра грузила припасы и ремонтировалась с максимальной скоростью, – и Джек продолжил: – Ну, молодого человека, которого я встретил, зовут Джон Дэниел, – Он вгляделся в лицо Стивена, надеясь увидеть хоть какой-то проблеск узнавания этого имени, но ничего такого не увидел. – Джон Дэниел, – повторил Джек. – мы некоторое время плавали вместе на "Ворчестере". Потом он служил на "Агамемноне". Вудбайн его хорошо знает, как и многие другие офицеры. Его рассчитали после заключения мира, и он нанялся на каперское судно.

– Сэр, сэр, о, сэр, будьте любезны, – пронзительно крикнул мальчик с покрасневшим от бега лицом. – адмирал передает вам наилучшие пожелания, и у меня послание доктору Мэтьюрину.

– Мое почтение адмиралу, – ответил Джек, беря письмо и передавая его Стивену. – и вы можете передать ему, что его приказы выполнены.

Они спустились по ступенькам к ожидавшей их шлюпке, и пока они шли, Стивен задумчиво вертел в руках письмо.

– Прошу вас, не обращайте на меня внимания, – сказал Джек, но матрос на носовом весле – старый моряк, хорошо знавший Стивена, – уже был рядом, чтобы помочь ему одним решительным шагом перемахнуть через планширь.

Когда коммодор уселся на банку, Бонден оттолкнулся от берега и крикнул: "Эй, там, уступите дорогу", и катер плавно пронесся сквозь хаос мелких суденышек и с обычной совершенной точностью встал к борту фрегата.

В каюте Стивен сказал:

– Джек, боюсь, я позволил себе пригласить мистера Райта пообедать на борту, не посоветовавшись с вами. Мне очень интересно услышать его мнение о воздействии воды, текущей по всей длине рога, который вы давным-давно так любезно мне привезли, о природе турбулентности, создаваемой завитками или извилинами, и о влиянии более тонких восходящих спиралей.

– Вовсе нет, что вы, – сказал Джек. – Я бы сам очень хотел его послушать, уверяю вас. Несмотря на то, что большую часть своей жизни я провел в море, я, к сожалению, ничего не смыслю в гидростатике, за исключением нескольких практических наблюдений. Мы могли бы пригласить Джейкоба и сыграть. Я знаю, что мистер Райт, как и некоторые другие математики, любит послушать фуги. Кстати, Стивен, позвольте мне вернуться к Джону Дэниелу, который заменит Вэнтеджа: он в настолько плачевном виде, что его нельзя просто так отправить в каюту мичманов. Он низкий, сгорбленный, тщедушный, невзрачный человечек, очень похожий на... иными словами, вы – единственный взрослый человек на борту, чья одежда подошла бы ему по размеру. Вы, конечно, получите ее обратно, как только он сможет найти что-нибудь, в чем можно появляться на шканцах.

– Киллик, – позвал Стивен, почти не повышая голоса, поскольку знал, что их незаменимый общий слуга подслушивает за дверью. Киллик был немного простужен, и его тяжелое дыхание было слышно на достаточно большом расстоянии. – Киллик, будь так добр, принеси приличную белую рубашку, синий сюртук, на котором ты менял пуговицу, шейный платок, парусиновые бриджи, чулки, туфли с пряжками и носовой платок.

Киллик открыл было рот, но, к изумлению капитана Обри, снова закрыл его, помолчал и ответил:

– Так точно, сэр, приличная белая рубашка, синий сюртук, шейный платок, бриджи, чулки, туфли с пряжками, носовой платок, – И он поспешил прочь. Стивен не удивился: это был всего лишь еще один пример той странной деликатности, которую проявляли окружающие, – подобно тому, как относятся к людям, приговоренным к смерти.

– Джек, пожалуйста, расскажите мне об этом помощнике штурмана, – попросил он.

– Его зовут Джон Дэниел, родом он из Леоминстера, где его отец был мелким книготорговцем; он получил неплохое образование в лавке своего отца и в городской школе. Но мистер Вудбайн, чья семья жила там, рассказывал мне, что это был совсем не читающий город, и из-за спада торговли клиенты перестали оплачивать свои счета. Дела в лавке пошли плохо, становилось все хуже и хуже, и, чтобы уберечь своего отца от долговой тюрьмы, юный Дэниел взял вознаграждение добровольца и поднялся на борт вербовочного корабля в Помпи[31]. Его отправили на "Аретузу" с партией такого безнадежного отребья, что он был единственным, кто мог написать свое имя. Эдвард Николлс, первый лейтенант "Аретузы", не питал в отношении него особых надежд – не моряк, слишком слаб, чтобы тянуть за шкоты, никакого ремесла не знает, – и уже собирался зачислить его в нестроевики, когда случайно спросил его, что, по его мнению, тот мог бы делать полезного на борту корабля. Дэниел ответил, что изучал математику и умеет вести счета. Николлс задал ему несколько вопросов и, убедившись, что тот говорит правду, сказал, что, если Дэниел может писать аккуратным почерком, он мог бы помогать казначею, секретарю капитана и, возможно, штурману. Так он и сделал, и получалось неплохо, но как только они вышли из Ла-Манша, у казначея и секретаря не нашлось для него работы, и большую часть времени он проводил с штурманом, Окхерстом. Вы же помните Окхерста, Стивен? Он служил на "Эуралисе", в брестской эскадре, большой знаток Луны. Однажды он обедал с нами и обрушился с критикой на всех этих невежественных бездельников, которые полагаются на хронометры.

– Я припоминаю, что он был довольно эмоциональным, даже вспыльчивым собеседником.

– Да. Но он был добр к Дэниелу, который был очарован всеми прелестями навигации – небесными светилами, вращением звезд, планет и Луны, – и который, получив старый квадрант, постоянно измерял высоту или расстояния между Луной и различными звездами. Этот молодой человек восхищался красотой математики, был в восторге от исчислений... Более того, когда весь экипаж "Аретузы" оказался на "Несгибаемом", его перевели в разряд обычных матросов, и, поскольку он был маленького роста и легкий, его назначили в грот-марсовую команду.

– Вероятно, ему там пришлось нелегко.

– Уверен, что так оно и было, и я не могу себе представить, о чем думал их первый лейтенант, – конечно, у них был жестокий недокомплект матросов, но все же... Однако он смог освоиться. Он уже некоторое время провел в море, бежал на палубу, когда свистали всех наверх, и привык к жизни на флоте; он был не чужаком, но популярным матросом, который нравился товарищам, и они помогали ему. Примерно через год – а он был способным учеником, – у него появилось неплохое представление о том, как обращаться с парусами и управлять кораблем. Но он был очень рад, когда "Несгибаемый" встал в док на ремонт, и Окхерст попросил своего капитана назначить Дэниела помощником штурмана на "Бегемоте". А потом, после заключения мира, – конечно, как и на большинстве военных кораблей, – команда "Бегемота" был списана на берег; он провел некоторое время, пытаясь найти хоть какое-то место, а потом присоединился к каперу, который готовили для преследования и поимки берберийских пиратов. Однако этот злополучный корабль мало подходил для этой задачи, и один из первых встреченных им пиратов, корсар из Танжера, так их потрепал, что они едва смогли добраться до Орана, где сели на мель и едва не пошли ко дну. Он нанялся на генуэзскую тартану, чтобы вернуться в Маон, где надеялся найти кого-нибудь из своих знакомых, но по пути его обобрали до нитки. Когда я его встретил, он сидел в одной из галерей в последней рубашке и босой. Что касается обеда, я поговорю со своим поваром, и, если мистер Райт согласится, мы могли бы сыграть ему фугу Зеленки[32], которую мы втроем репетировали в воскресенье, – совершенно прелестная пьеса.

Обед, данный на фрегате для мистера Райта, прошел на удивление удачно: повар капитана, у которого все деликатесы Менорки были под рукой, постарался на славу, и они поели с аппетитом, выпив много легкого местного красного вина из Форнелса[33], а затем немного выдержанной мадеры. Но что особенно понравилось Стивену, так это то, как быстро этот великий инженер, обычно угрюмый и трудный в общении человек, проникся симпатией к Джеку Обри и еще больше к Джейкобу. Они с интересом обсудили местные разновидности новогреческого и любопытные варианты турецкого, которые появились среди народов, подвластных огромной Османской империи.

– В школе я неплохо читал тексты Гомера, – сказал Райт, поднимая бокал. – кстати, athesphatos oinos[34], но когда меня пригласили построить причалы и волнорез в Хиле, я, к своему ужасу, обнаружил, что мой греческий совсем никуда не годился, я ничего не понимал и был вынужден нанимать драгомана на каждом шагу. Несомненно, сэр, вы больше подготовлены к посещению восточного Средиземноморья?

– Что ж, сэр, с моей стороны это были не столько прозорливость или опыт, сколько чистая удача, ведь я провел свои юные годы – время, когда язык проникает в наше сознание без особых умственных усилий, – среди турок, греков и людей, говорящих на многих разновидностях арабского и берберского, а также на архаичном иврите евреев Бени-Мзаб[35]. Мои предки были торговцами драгоценностями, которые жили в основном в Леванте, но очень часто путешествовали, даже в Могадор[36] на Атлантическом побережье, с одной стороны, и Багдад – с другой.

– Послушайте, доктор, – сказал Джек. – Это, должно быть, опасное занятие, бродить по горам и пустыням с драгоценными камнями в кармане или седельной сумке? Не говоря уже о диких зверях, – львах, рыщущих в поисках добычи, – должны быть еще и бандиты, разве нет? Об арабских землях можно услышать печальные истории, и я хорошо помню, как на Святой земле, где люди, без сомнения, были намного лучше, чем сейчас, добрый самаритянин наткнулся на бедолагу, которого избили и ограбили на большой дороге. Чуть позже, в течение этой вахты, я собираюсь отправить два хорошо вооруженных корабля для охраны нескольких торговых судов, которые направляются в Лондон, а они ведь нагружены только смирнскими фигами и тому подобным, не то чтобы жемчугами или бриллиантами. Что касается меня, я бы никогда не осмелился бродить по пустыне с драгоценными камнями без отряда конной охраны.

– Мне бы тоже не хватило смелости выходить в море на хрупком деревянном суденышке, дрейфующем по воле ветров; но, вам известно, сэр, лучше, чем мне, при небольшой практике все это оказывается почти безопасным, даже обыденным делом. Конечно, и горы, и пустыни могут быть смертельно опасны для того, кто не привык к ним, но спустя несколько поколений они уже кажутся немногим опаснее путешествия в Брайтон.

К коммодору Обри подошел мичман и осторожно передал наилучшие пожелания от мистера Хардинга, а также сообщил, что офицер, командующий конвоем, просит разрешения отправиться.

– Джентльмены, прошу меня извинить, – сказал Джек, поднимаясь. – Я скоро вернусь.

Долго он действительно не задержался, но оживленный разговор продолжался без него, и Джейкоб с некоторым ударением повторял слово "Мзаб" мистеру Райту, который наклонился вперед, приложив ладонь к уху.

– Прошу прощения, сэр, – сказал Джейкоб. – я просто объяснял, как поколения кочевников, торгующих драгоценностями, учатся выживать: сеть надежных партнеров, часто связанных родственными узами; обычай путешествовать небольшими семейными группами – женщины средних лет, маленькие дети; несколько охранников, и те на расстоянии; скромное количество простых лошадей или верблюдов в качестве единственной видимой собственности. Особое внимание уделяется маленьким и предпочтительно грязным, оборванным детям: глядя на них, никто и не подумает о богатстве. И я сделал это отчасти для того, чтобы объяснить доктору Мэтьюрину, как я познакомился с зенетским диалектом берберского языка и архаичным ивритом Мзаба.

– Поистине завидное знакомство, – сказал Джек.

Джейкоб поклонился и продолжил:

– Мои кузены из Александрии взяли меня с собой, и я в совершенстве играл роль немытого ребенка; но когда мы пришли к их обычному месту отдыха посреди Бени-Мзаб, меня так сильно укусил верблюд, – долго не заживало, – что они были вынуждены уехать далеко на важную встречу, оставив меня с двоюродной тетей. Именно там я выучил двойной гортанный говор иврита Бени-Мзаб и полностью освоился с трехбуквенными корнями берберского языка, – Он привел множество примеров из иврита, о котором идет речь, и из берберской грамматики, проиллюстрировав их цитатами из Ибн Хальдуна[37].

– Если позволите, сэр, – крикнул Киллик к огромному облегчению Джека, который не только уже был готов уделить внимание вареному пудингу с изюмом, но также опасался, что интерес мистера Райта к архаичным вариантам иврита, и так небольшой, быстро начал угасать.

Однако, несмотря на почтенный возраст, его интерес к еде был таким же большим, как у самого Джека, и через некоторое время он сказал авторитетным тоном:

– Французы могут говорить, что им заблагорассудится, а Апиций[38] с его муренами, которых откармливали рабами, был, конечно, знатоком своего дела, но мне кажется, что цивилизация достигла своего апогея в этом блестящем, испещренном изящными пятнами пудинге, политом ароматным соусом.

– Совершенно с вами согласен, сэр, – воскликнул Джек. – Позвольте мне отрезать вам кусочек от этой полупрозрачной части с правого борта.

– Что ж, не смею отказываться, – сказал мистер Райт, охотно пододвигая тарелку.

Постепенно пудинг исчезал, графины совершали свой торжественный обход стола, и Джек Обри заговорил о музыке.

– До недавнего времени, – заметил он. – я никогда не слышал о богемском композиторе по фамилии Зеленка.

– Его зовут Дисмас, кажется.

Джек поклонился и продолжил:

– Но мне подарили его "Ричеркар для трех голосов"[39], который мы уже сыграли несколько раз и который, я подумал, мы могли бы предложить вам к кофе, если, конечно, вы не предпочитаете трио в до-мажор Локателли[40].

– Если честно, дорогой коммодор, я бы предпочел Локателли. В этом трио есть что-то по-настоящему бесстрастное и как бы геометрическое, что меня трогает, – примерно так же, как ваша статья о колебании земной оси и прецессии равноденствий, рассмотренных с точки зрения морского навигатора, в "Альманахе Королевского научного общества". Но сначала могу я попросить доктора показать мне его рог? Тогда, пока я буду слушать музыку, находясь в то же время в физическом контакте с этим невероятным китовым зубом, возможно, интуиция поможет мне найти решение его вопроса, как это уже случалось в трех или четырех очень удачных случаях.

Джек Обри упомянул о кофе, и, конечно,его появление было так же неизбежно, как заход солнца; но пока люди более крепкого телосложения все еще поглощали остатки пудинга, и все присутствовавшие, даже матросы, по-прежнему пили мадеру, – особенно матросы, поскольку Киллик, его помощник и юнга, который им помогал, очень любили это выдержанное и благородное вино и пили его с удовольствием, достигнув совершенства в искусстве заменять полупустой графин полным в конце каждого своего появления. Юнга выносил первый графин, разливал его целиком в бокалы, которые все трое затем осушали торопливыми глотками, как только представлялась возможность.

Стивен уже некоторое время наблюдал за их действиями, – в любом случае, он был хорошо знаком со склонностью Киллика доедать все, что убирали со стола, и даже поощрять преждевременное убирание некоторых блюд, хотя она редко проявлялась в такой замечательной степени. Стивена мало волновал моральный аспект происходящего, но он заметил, что, похоже, юнга – щуплый, низкорослый негодник, – уже явно хватил лишнего, ведь возможностей у него было больше, чем у двух других, а выносливости, разумеется, гораздо меньше. Поэтому Стивен испытал некоторое облегчение, когда убрали последний графин, из которого они выпили тост за короля, и Джек, мистер Райт и Джейкоб выжидательно посмотрели на него.

– Киллик, – сказал он. – будь так добр, зайди в мою каюту и принеси футляр для смычка, который висит за дверью.

– Слушаюсь, сэр, – заорал Киллик, более бледный, чем хотелось бы доктору, и пучивший глаза. – Есть принести футляр для смычка.

Но футляр для смычка они так и не увидели. Киллик счел нужным вынуть из него рог, и вот на мгновение его можно было увидеть в открытой двери, когда, скорчив рожу, он делал какие-то странные движения острием рога в сторону юнги, который допивал остатки вина.

– О-грхм! – захрипел тот, задыхаясь, и в приступе подросткового опьянения рухнул вперед, извергая невероятные потоки мадеры, схватил Киллика за колени и повалил. Стюард упал на палубу, крепко прижимая к груди рог, который с резким треском сломался посередине, и от него отлетел длинный осколок, влетевший в большую каюту.

Все это происходило в небольшой проходной каюте ближе к носу по левому борту, обычно используемой в таких случаях. Джек пересек ее, переступив через два тела, и громким голосом позвал боцмана, матросов с швабрами и оружейника.

Бонден, мгновенно оценив ситуацию и молча сдерживая холодную ярость, вытолкал потерявшего дар речи Киллика наружу, в то время как оружейник потащил несчастного обмякшего юнгу к ближайшему насосу. Нестроевики, опытные мастера своего дела, принялись за уборку без единого слова, с необычайной быстротой, без каких-либо комментариев, вычистили все и еще до того, как палуба совсем высохла, вернули каюте совершенно чистый и цивилизованный вид.

Мистер Райт сидел на широком рундуке, который тянулся поперек капитанской каюты "Сюрприза", как раз у ряда кормовых окон, когда Стивен вернулся, неся свою виолончель и партитуры. Старый джентльмен аккуратно разложил куски рога нарвала рядом с собой, составив вместе сломанные части, а почти полуметровый осколок так точно вставил на место, что на первый взгляд рог казался целым.

– Дорогой доктор Мэтьюрин, – сказал он. – боюсь, вы, должно быть, очень огорчены.

– Ничуть, сэр, – сказал Стивен. – Ничего страшного.

Райт с мгновение поколебался, а затем продолжил:

– Но поверьте, это одна из немногих вещей, которые я умею делать действительно хорошо. Этому осколку было суждено показать мне структуру внутреннего вещества рога; трещины идеально чистые; и у меня есть цемент, который срастит их так, что бивень сохранит всю свою первоначальную прочность. Этот цемент принес бы дантистам целые состояния, будь он менее вреден для здоровья. Прошу вас, разрешите мне взять его с собой домой.

– Я был бы вам бесконечно благодарен, сэр, но...

– Много лет назад я так же склеивал кости для скелетов кузины Кристины. И пока вы играете, я буду размышлять о нижней части бивня, в которой эти завитки и спирали особенно отчетливо видны. Это действительно интереснейшая загадка.

– Вы все еще собираетесь сыграть, Стивен? – прошептал Джек ему на ухо.

– Непременно.

– Бонден, – позвал Джек. – поставь пюпитр и принеси мою скрипку, слышишь?

– Есть, сэр, подать пюпитр и принести скрипку, сэр.