Сто дней

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Путь действительно был долгим и утомительным, в закрытых местах они увязали в мелком песке, а сады на окраинах Алжира, до которых они, наконец, добрались, представляли собой само запустение: вся зелень поникла, была изорвана и опалена, но по большей части ее просто сорвало ветром, и повсюду валялись кучи уже пожухших листьев. Взглянув в подзорную трубу с поворота горной дороги, откуда открывался прекрасный вид на порт и обе гавани, Стивен понял, что "Рингла" возле мола не было. Не было его и нигде в пределах видимости; у него едва хватило духу оглядеть горизонт в поисках более крупных и заметных парусов "Сюрприза", но он все же целую минуту провел за этим занятием, прежде чем разочарованно сложить трубу.

– Мой дорогой Амос, – сказал он через некоторое время. – прошу вас, рассчитайтесь с нашим проводником и этими любезными турками, устройте для них прощальное угощение в любом месте, которое вы сочтете наиболее подходящим, и наградите их подобающими подарками, а затем присоединяйтесь ко мне в консульстве. Уже отсюда я вижу его крышу и флагшток.

Джейкоб выглядел нерешительно, но согласился, и они расстались на следующем перекрестке. Стивен едва ли мог заблудиться, несмотря на тревогу, – как объяснимую, так и беспричинную, – которая все время нарастала в его сердце, потому что для его кобылы это были родные места, и она, перейдя на приятную иноходь и пробираясь сквозь все увеличивающееся число ослов, верблюдов, быков и коней, привезла его к воротам, где он спешился, а лошадь сама направилась в свою конюшню.

Несмотря на беспокойство, Стивен, углубившись в город, заметил, что в городе царит оживление: группы людей разговаривали громче обычного, глазели по сторонам, делали жесты, смысл которых ускользал от него. Людей было так много, что иногда они почти загораживали дорогу, и обычно смирной кобыле приходилось проталкиваться сквозь толпу. Однако никто не кричал недовольно в ответ, радостное волнение пересиливало все остальные эмоции. Стивен, который сохранил свой головной убор, использованный для защиты от сирокко, вполне мог сойти за местного жителя, однако его сразу же узнал тот самый незадачливый молодой человек в приемной. Он попросил его присесть и тут же отправился за леди Клиффорд.

– Дорогой мистер Мэтьюрин, – воскликнула она. – как я рада вас видеть. Боюсь, в пути вам пришлось ужасно трудно. Во время этого жуткого сирокко даже йоркширские болота казались настоящим раем.

– Да, вы правы, однако могу ли я поинтересоваться, как поживает сэр Питер?

– О, очень хорошо, благодарю вас, я никогда не видела в нем такой перемены, и не знала, что бывают такие чудодейственные пилюли. Я сама теперь принимаю две в день, утром и вечером. Но вы же зайдете к нему? Он остается в своей комнате, потому что у него много работы, а люди так надоедливы, и к тому же его главный секретарь болен.

Консул вскочил – не совсем как лев, но гораздо проворнее, чем можно было ожидать от человека, совсем недавно страдавшего от чего-то, очень похожего на обострившийся ишиас.

– Доктор Мэтьюрин, – воскликнул он, беря Стивена за обе руки. – я очень признателен вам и вашему коллеге за ваши драгоценные лекарства. Последние три дня я почти не вспоминал об этой жуткой боли. И – прости, дорогая, – такое мягкое и целительное облегчение. Садитесь же, прошу вас. Вам, должно быть, в дороге пришлось нелегко. Вы встретили два или три эскадрона всадников по пути обратно?

– Нет, сэр.

– Вероятно, они поехали по нижней дороге. Но скажите, как прошла ваша поездка? Милая, – обратился он к леди Клиффорд. – ты же нас извинишь, правда?

– Конечно, а если захотите чаю, позвоните в колокольчик.

– Прежде всего, – сказал Стивен, открывая перед ней дверь. – могу я спросить, что стало со шхуной "Рингл"? У меня очень важное сообщение, которое я должен передать коммодору Обри.

– Увы, в конце этой ужасной бури коммодор, подав сигнал с огромного расстояния, вызвал шхуну к себе. От тех, кто разговаривал с корсарами, которым удалось проникнуть в гавань, я узнал, что какой-то военный корабль лишился мачт и был сильно поврежден, и Обри понадобилась шхуна, чтобы помочь спасти его и отбуксировать, предположительно, в Маон. Мне очень жаль сообщать вам такие плохие новости.

– Действительно, без особенно богатого воображения трудно было бы придумать более плохие вести. Давайте я расскажу вам, как прошла моя миссия, и вы сможете судить сами. Мы с доктором Джейкобом добрались до охотничьего домика в оазисе, и, как вы и говорили, дея там не было, он охотился на львов дальше в Атласе. Но, как вы и предсказывали, там был визирь, поэтому я показал ему ваше письмо и рассказал о своей цели, – кстати, он в совершенстве владеет французским. Он заверил меня, что эти слухи совершенно беспочвенны, сославшись на религиозные разногласия и ненависть дея к Бонапарту. В конце концов, он предложил мне поговорить с Омаром-пашой и услышать еще более убедительное опровержение от него самого. Так я и сделал, с помощью Джейкоба, и дей тоже сказал, что все это полная чушь: он поносил Бонапарта и говорил о его неизбежном падении. Он также выражал свое восхищение сэром Сидни Смитом и британским военно-морским флотом и пригласил меня следующим вечером вместе с ним подстеречь льва, взяв одно из пары очень красивых ружей, которые он недавно приобрел. Ничего политически важного не произошло до следующего дня, когда он действительно убил льва, но только вторым выстрелом, так что, когда совершенно неожиданно появившаяся львица бросилась на него, он был беззащитен, и я убил ее с очень близкого расстояния. Он был так благодарен, что наговорил мне много лестных слов и сказал, что отдаст визирю прямой приказ, чтобы золото не могли отправить через Алжир; а на обратном пути в охотничий домик, случайно заглянув в свой багаж, я обнаружил ружье, из которого стрелял, спрятанное под запасной рубашкой. Немного позже задул сирокко. Он быстро усиливался, и мы добрались до охотничьего домика очень поздно, когда визирь был уже в постели. Доктора Джейкоба определили переночевать в комнате его знакомого и, по-моему, собрата-каинита, который показал ему копию письма визиря шейху ибн Хазму...

– Правителю, который должен был заплатить балканским наемникам?

– Совершенно верно. В этом письме ему предписывалось отозвать свой караван и погрузить сокровища на борт одной из шебек дея в Арзиле, к юго-западу от Танжера; шебека уже была в пути, и капитану было приказано принять сокровища на борт и пересечь пролив ночью при сильном восточном течении и благоприятном ветре, взяв курс на Дураццо под всеми возможными парусами, – а это самая быстрая шебека во всей Берберии. Эту информацию я и хотел передать коммодору, который хорошо знает пролив и смог бы перехватить судно.

– Мне действительно очень жаль, что вы сейчас никак не можете связаться с коммодором. Я также вынужден сообщить вам, что позже этим вечером или, возможно, завтра будет провозглашен новый дей, а Омар-паша к тому времени будет задушен палачами, посланными в долину Хадна с теми кавалерийскими отрядами, о которых я упоминал ранее, – задушен так же, как и его предшественник. Не того юношу он посадил на кол. Я не думал, что он совершит такую ошибку.

Сэр Питер позвонил в колокольчик; подали чай, и Стивен, отпив глоток, спросил:

– Как вы думаете, визирь был посвящен в этот заговор?

– Я в этом ничуть не сомневаюсь. Во-первых, они были совершенно несовместимы: визирь презирал Омара-пашу как безграмотного грубияна, а дей терпеть не мог визиря как коткона, несмотря на его многочисленный гарем, коллекцию оружия и статус крупного акционера в больших корсарских союзах. Более того, визирь втайне восхищался Бонапартом и рассчитывал получить огромные комиссионные за доставку золота ибн Хазма. Но даже в таком маленьком дворе, как алжирский, секретность – настоящая конфиденциальность – едва ли существует. При случае я могу оказать кое-кому услугу, и у меня есть несколько добровольных информаторов.

– Не уверен, что мне знакомо слово "коткон", – заметил Стивен.

– Возможно, сейчас оно уже устарело, но мы жили в отдаленной части Йоркшира, и мой дедушка часто его употреблял: большинство его соседей были котконами, особенно те, кто не любил охотиться на лис или зайцев. Он имел в виду, что они были несколько женоподобны, увлекались вышиванием и, возможно, были склонны к содомии, словом, были немногим лучше вигов.

После некоторого размышления Стивен сказал:

– Мне жаль Омара-пашу. Он обладал прекрасными качествами, был по-настоящему щедр, а я был к нему постыдно несправедлив.

– Войдите, – крикнул консул.

– Сэр, – сказал посыльный. – вы просили меня предупредить вас, как только покажется шхуна. Мусса говорит, что на севере только что показался ее корпус.

– Давайте посмотрим, – предложил сэр Питер. – У меня на крыше есть телескоп.

– А как же ваша бедная нога?

– С тех пор, как "Рингл" ушел, она меня не подводила.

Почти все крыши в городе, включая и эту, были побелены известью для защиты от палящего солнца, так что это создавало впечатление какой-то огромной поляны, на которой было разложено белье для сушки и беления, но все внимание Стивена обратилось к прекрасному массивному телескопу, стоявшему на бронзовой треноге, отягощенной для равновесия свинцовыми болванками; рядом с ним стоял чернокожий мальчик в алой феске, который торжествующе улыбался.

Сэр Питер поспешил к нему, пригнувшись от ветра, но двигаясь еще проворнее, чем когда взбирался по лестнице, и Стивен мысленно поклялся до конца своих дней никогда не спешить с диагнозом.

– Она, несомненно, несет продольное парусное вооружение, – сказал сэр Питер. – Но из-за этого проклятого ветра изображение нечеткое. Взгляните сами, вот это винт для фокусировки.

Стивен вглядывался, опустив голову и прикрыв глаз обеими руками. Из-за ветра действительно было трудно что-либо хорошо разглядеть. Что-то белесое появилось на горизонте, потом стало почти прозрачным, а затем полностью растворилось в мерцании.

– Жаль, что у меня нет окуляра поменьше, – сказал сэр Питер. – В такой атмосфере невозможно сделать необходимое увеличение.

– Вижу! – воскликнул Стивен. – Вижу ее... но, увы, это не "Рингл". На ней латинский парус, и на каждом галсе ее относит все дальше.

– Мне очень жаль, – сказал консул. – сожалею, но, по крайней мере, это доказывает, что все же есть какой-то шанс попасть в гавань. Давайте пока этим и удовлетворимся, и, возможно, утром мы увидим, как ваша шхуна стоит на своем привычном месте у мола.

– Сэр Питер, – раздался голос на уровне их ног, потому что говоривший неуверенно стоял на раскачиваемой ветром лестнице. – доктор Джейкоб шлет вам свои наилучшие пожелания и спрашивает, можете ли вы его принять?

– Сэр Питер, – сказал Стивен. – прошу прощения, но мой коллега, хотя и прекрасный врач, – "Помилуй Господи нас обоих", мысленно добавил он. – и лингвист, но совсем не моряк. Давайте спустимся и поговорим с ним в менее опасном месте.

– Разумеется, – сказал консул и протянул Стивену руку, чтобы помочь ему перебраться через ужасную пропасть между парапетом крыши и верхней частью лестницы.

– Сэр Питер, – воскликнул Джейкоб, вскакивая с места. – прошу прощения за вторжение, но я подумал, вам будет интересно узнать, что жребий пал на Али-бея.

– Не на Мустафу? Я поражен.

– Как и он сам, сэр; и боюсь, его ждет удавка: его куда-то увели. Но я осмелился прийти к вам таким неформальным образом, чтобы сообщить, что Али провозгласят деем сразу после вечерней молитвы.

– Я весьма вам обязан, доктор Джейкоб. И, как я уже сказал, я поражен: из всех кандидатов Али больше всех поддерживал союзников и был противником Бонапарта. Возможно, я неправильно оценил ситуацию... – Он задумался, а затем продолжил: – И я был бы еще более признателен, если бы вы и доктор Мэтьюрин от моего имени – все еще считают, что здоровье не позволяет мне выходить из дома, – первыми поздравили нового дея. У нас здесь есть все церемониальные одежды. А после этого, надеюсь, вы оба останетесь со мной и леди Клиффорд до тех пор, пока этот проклятый южный ветер не стихнет настолько, чтобы ваши корабли смогли зайти в порт. Такие штормы очень редки, но, как только они начинаются, то обычно длятся шесть или семь дней. Хотя, по размышлению, я тоже пойду с вами. Я буду опираться на палку, а вы будете меня поддерживать. Это будет отличный ход.

Джейкоб взглянул на Стивена и, уловив в его взгляде согласие, откашлялся и сказал:

– Сэр, мы были бы очень рады пойти с вами, поскольку всем известно, что мы являемся вашими врачами. Но что касается вашего чрезвычайно любезного и радушного предложения, то, со своей стороны, я хотел бы отказаться. Произнеся все необходимые поздравления, я хотел бы удалиться в один неприметный ночлежный дом неподалеку от Ворот Скорби, в котором на некоторых из моих менее презентабельных алжирских и берберских друзей никто не обратит особого внимания, в то время как их появление здесь вполне могло бы скомпрометировать официальную резиденцию.

– Как вам будет угодно, – сказал консул. – И мистер Мэтьюрин может делать все, что ему заблагорассудится, – обедать и ночевать у нас, а днем гулять с вами и встречаться с вашими, без сомнения, очень интересными друзьями; и я уверен, что он будет следить за барометром и горизонтом с таким же усердием, как мы с Изабель, или даже с большим... заседание дивана состоится, я полагаю, около семи?

– Да, через полчаса после объявления о приходе к власти нового дея.

В городе, находившемся в состоянии сильного, но все еще несколько сдерживаемого возбуждения, перед вечерней молитвой стало удивительно тихо, и не было слышно ничего, кроме завывания южного ветра в пальмах, но едва муэдзинами были произнесены последние слова, едва были скатаны маленькие молитвенные коврики, как раздался оглушительный рев салютующих батарей на алжирских укреплениях, и когда затихло последнее эхо пушечных выстрелов, тысячи янычар и все те граждане, которые дорожили своим благополучием, выкрикивали имя Али, стараясь перекричать бесчисленные резкие звуки разнообразных труб и барабанов.

Город тем временем перешел к открытому ликованию, на узких улочках или на нескольких больших площадях царили веселье и безудержная болтовня, и карета сэра Питера, запряженная четверкой, медленно, но с подчеркнутой церемонностью направилась ко дворцу. Здесь врачи консула, одетые в великолепные мантии, проводили сэра Питера в зал заседаний, где его, первого представителя иностранного государства, прибывшего на прием, с большой любезностью встретил новый дей, велев подать ему особое кресло с глубокими подушками. Он с видом глубокого удовлетворения внимательно выслушал полную изящных комплиментов приветственную речь, которую Джейкоб произнес на беглом и звучном турецком, дополненную персидскими стихами и пословицами. Это была превосходная, а главное, не слишком долгая речь, и когда после ее завершения Стивен вручил дею ритуальную саблю, тот в ответ поблагодарил гостей, пожелав, чтобы Господь хранил короля Георга и его державу. Затем дей хлопнул в ладоши, и четверо могучих чернокожих слуг понесли сэра Питера в его мягком кресле к карете под троекратный рев труб, громче которых Стивен никогда в жизни не слышал.

К этому времени уже стемнело, и экипаж проехал мимо фейерверков, ликующих толп, костров, через которые прыгали дети, а вокруг постоянно гремели выстрелы из ружей, однако дым, увы, все еще несло на север, и, возможно, даже быстрее, чем раньше.

– Боже мой, – сказал Стивен, когда они с Джейкобом, сменив парадные костюмы на более повседневную одежду, спустились вниз, чтобы пообедать в консульстве. – такого ошеломляющего богатства красок, света, шума и разнообразных эмоций я, кажется, никогда раньше не видел; и я даже не подозревал, что в Северной Африке может быть так много людей. И все же, несмотря на ужасное беспокойство по поводу "Сюрприза" и "Рингла", – время тянется ужасно медленно, – я чувствую, что тревога не особенно повлияла на мой аппетит.

– Даже если бы это и произошло, я верю, что мои новости смогут вас взбодрить. Сиди Хафиз, которого я знаю уже много лет, сказал мне, что огромные массы русской конницы, пехоты и артиллерии застряли в Подолии из-за наводнений, и авангард их ждет, поэтому момент опасной близости армий наших союзников – момент, когда наши бонапартистски настроенные балканские мусульмане смогут нанести удар и по тем, и по другим, вызвав неразбериху, недоброжелательность, задержки, недоверие и тому подобное, – откладывается как минимум на неделю. Это стало известно из абсолютно надежного донесения, доставленного по суше из Турции.

– Хвала небесам! – воскликнул Стивен. – Я все следил за календарем и видел, как быстро бежит этот проклятый месяц, и каждое изменение формы этой мерзкой луны разрывало мне сердце.

– За последнее время вы действительно похудели.

– Однако сегодня вечером я голоден, как волк. У нас появилась целая неделя! Благодарю вас за такие хорошие известия, любезный Амос. Возможно, нам подадут баранину.

На обед у леди Клиффорд действительно была баранина, отварная баранина на английский манер, с соусом из каперсов. Для тех, кто привык к подобным блюдам, она была по-своему вкусной (и после нескольких других изысков за ней последовал по-настоящему сытный пудинг, о котором можно было сказать то же самое), но все же она не шла ни в какое сравнение с нежной бараниной, запеченной на вертеле в неприметных покоях Джейкоба рядом с Воротами Скорби. Стивен обедал там ежедневно, когда не всматривался в морской горизонт и не гулял с Джейкобом по Алжиру, но вечером возвращался в консульство, чтобы поужинать с Клиффордами. Как раз в один из таких свободных, ничем не занятых дней, которые им подарила благосклонная судьба, они с Джейкобом проходили по теперь снова действующему, возрожденному рынку рабов, и Джейкоб, увидев знакомого, попросил Стивена подождать его. Джейкоб происходил из семьи торговцев драгоценностями, и эта профессия, дремавшая в его душе, всегда была готова пробудиться; он сохранил не только глубокие познания в драгоценных камнях, но и горячую любовь к некоторым из них, и захотел, чтобы этот знакомый обменял маленькую изящную чашу из яшмы на несколько мелких бриллиантов, которые он обычно носил с собой, надежно спрятанными в бумажном свертке, как раз для таких случаев.

– Я ненадолго, – сказал он. – Давайте встретимся в кофейне с голубым куполом, вон там, в дальнем углу.

– Хорошо, – ответил Стивен. Он медленно брел по этому месту, полному скорби и отчаяния, которые здесь казались вполне терпимыми потому, что были такими привычными и происходили каждый день, как на рынке скота, когда услышал, как полный страдания голос произнес: "О, ради всего святого", – по-ирландски, совсем не громко и без особого выражения. Он обернулся и увидел двух маленьких детей, мальчика и девочку, – некрасивых, грязных и худых. Они были слишком юными, чтобы носить обычные цепи, но их связали вместе куском веревки, левую руку к правой.

Жизнерадостный торговец обратился к Стивену, сначала по-арабски, а затем на лингва-франка, где большинство слов было испанскими, говоря, что он может купить их за бесценок, что они совершенно здоровы и через несколько лет, если их хорошо кормить, будут способны к тяжелому труду и что даже сейчас, ха-ха-ха, их можно было использовать для отпугивания ворон или для удовольствия господина.

– Я с ними поговорю, – ответил Стивен и обратился к детям. Мальчик сказал, что они были двойняшками, Кевин и Мона Фитцпатрики, из Баллидонегана[86], где их отец работал у мистера Маккарти; они отправились на остров Дарси с кузеном Рори на лодке за крабами, и сильный северный ветер с дождем унес лодку в море, пока Рори был со своей возлюбленной на берегу. Утром их подобрали берберийские пираты. Они совершали набеги вдоль побережья, но захватили только одного человека, Шона Келли, и тот джентльмен – он кивнул на торговца, – продал его вчера. Шон рассказывал им, что жители Дангарвана[87] и другого места где-то на севере убили две дюжины мавров.

Какой-то человек с внешностью, напоминавшей секретаря, которого Стивен вполне мог видеть в свите нового дея, поговорил наедине с торговцем, слушавшим его с явным уважением. Когда он ушел, Стивен сказал обычным безразличным тоном человека, покупающего лошадей:

– Я хотел бы знать, по какой цене такие товары продаются в этом городе.

Торговец ответил:

– Четыре гинеи за мальчика, сэр, – обычная плата, и я добавлю девочку бесплатно из уважения к вам.

– Хорошо, – ответил Стивен, нащупывая в кармане деньги. – Но вы должны дать мне квитанцию.

Торговец поклонился, что-то написал на листке бумаги, поставил печать, получил монеты, перерезал веревку и официально передал детей покупателю, сказав традиционное благословение и еще раз поклонившись. Стивен ответил на любезность, сказал детям, что купил их, и предложил им взять его за руки. Они повиновались, не говоря ни слова, и он повел их через рынок к голубому куполу.

– Амос, – сказал он. – как вы думаете, у обитателей этого дома найдется что-нибудь подходящее для этих детей? Я только что их купил.

– А зубы у них есть?

– Кевин и Мона, у вас есть зубы?

Они очень серьезно кивнули и показали свои прекрасные здоровые зубы с обычными для их возраста промежутками.

– Тогда я закажу сладкий йогурт и свежий хлеб. Скажите, на каком языке вы с ними говорили?

– Это ирландский, на котором говорят многие, если не большинство жителей Ирландии.

Джейкоб махнул рукой, сделал заказ и спросил:

– Эти дети не говорят по-английски?

– Я спрошу их, когда они поедят. Если их начать расспрашивать сейчас, они могут заплакать.

Дети набросились на йогурт и большую ковригу мягкого хлеба и через несколько минут стали выглядеть гораздо более похожими на людей. И когда после второй порции вопрос был им задан, Мона сказала, что знает очень мало английских слов, хотя и могла бы произнести большую часть "Аве Мария", а Кевин лишь опустил голову.

– Как вы думаете, та добрая женщина в доме у Ворот Скорби смогла бы вымыть этих детей, найти для них приличную одежду и даже причесать?

– Фатима? Конечно. Может, она даже найдет для них обувь.

– Сомневаюсь, что они когда-либо носили обувь, – Он спросил их об этом, и оба покачали головами. – Даже на мессу? – Они снова замотали головами, а на глаза у них навернулись слезы. – Я знаю, что может им подойти, – сказал Стивен. – Туфли, которые мы называем эспарденьями, они сделаны из парусины, с мягкой плетеной подошвой и ремешками для крепления. Как вы думаете, их можно здесь купить? Я бы не хотел вести их в посольство босыми.

– Разумеется, их можно здесь купить. Вы их найдете в южном конце этой площади.

В этих туфлях (красных у одного, синих у другой) они с комичной гордостью заковыляли к сомнительному пристанищу Амоса Джейкоба; к тому времени, когда они добрались до него, они уже шагали довольно свободно, а их измученные лица приняли почти человеческое выражение, и на них даже стали появляться улыбки. Фатима – умная и опытная женщина – посмотрела на них скорее печально, чем с неодобрением; после продолжительной паузы она привела их обратно вымытыми, одетыми, причесанными, накормленными и почти неузнаваемыми, но во вполне дружелюбном настроении.

– Ну, вот, совсем другое дело – сказал Стивен. – Кстати, вы заметили, что вой ветра стал тише? Но они никогда в жизни не смогут подняться по всем этим адским ступеням. Как вы полагаете, могли бы мы заказать экипаж?

– Конечно, можно, я пошлю за ним Ахмета, если угодно.

– Будьте так любезны.

– И, да, я тоже заметил, что постоянный рев ветра стал тише; раньше от него в тугой узел сжималось все нутро в человеке, – диафрагма, солнечное сплетение, перикард, – а теперь все это немного расслабилось. Если мы возьмем экипаж, нам придется сделать большой крюк, чтобы добраться до консульства, и две трети пути мы будем любоваться морем...

И вот перед ними раскинулось огромное пространство моря с белыми крапинками, горизонт которого отодвигался все дальше и дальше по мере того, как они поднимались; но даже к тому времени, когда они добрались до консульства, на нем так и не появилось ни одного паруса. Стивен оставил озадаченных детей с Джейкобом под пальмами и вошел внутрь; ему сказали, что сэр Питер на совещании консульства, и он, улыбнувшись этой новости, попросил сообщить о своем прибытии леди Клиффорд.

– О, доктор Мэтьюрин, – воскликнула она. – мне так жаль, что сэр Питер занят: он на одной из этих отвратительных встреч, которые продолжаются бесконечно и без всякого толку.

– Мне так его жаль, честное слово, – сказал Стивен. – Но у меня дело скорее к вам, чем к нему. Сегодня утром я купил на невольничьем рынке двух детей, мальчика и девочку, двойняшек лет шести-семи. Хотя они не говорят ни слова по-английски, кроме молитвы "Аве Мария", они самые настоящие британские подданные, попавшие в беду. Их подобрали с дрейфующей лодки алжирские пираты, совершавшие набеги на побережье Манстера, привезли сюда и продали в рабство. Могу я попросить вас приютить их на два-три дня, пока я распоряжусь об их отправке домой?

– Доктор Мэтьюрин, – сказала она, не меняя ни выражения лица, ни тона. – я хотела бы быть вам полезной, но дети вызывают у моего мужа отвращение, абсолютное отвращение: он совершенно их не выносит.

– Да, я слышал, что так часто бывает с мужчинами.

– Это как некоторые люди не выносят котов: он терпеть не может, когда они в доме. Но если, как я полагаю, исходя из их происхождения и из того, что они, как вы говорите, католики, то вы можете обратиться в конгрегацию Святейшего Искупителя[88].

– Благодарю вас, ваша светлость, – сказал Стивен, вставая. – Мои наилучшие пожелания сэру Питеру.

На улице его радостно встретили его новые рабы, которые показали ему пальмовую ветку, упавшую с дерева, и он с большим удовольствием увидел, что Джейкоб задержал экипаж.

– Я зря потратил время, придя сюда, – сказал он. – Леди Клиффорд не желает оставлять детей у себя. Меня просто поразила ее откровенность.

– Действительно? – спросил Джейкоб, с любопытством взглянув на него. – Тем не менее, мы можем прекрасно провести время и в нашем пристанище, но мне жаль, что вы были разочарованы.

Он на самом деле был разочарован, и это значительно поколебало его веру в собственные суждения. Послав в консульство записку с извинениями, что не придет на ужин, он провел приятный вечер: вместе с Фатимой они кормили детей, этих простодушных маленьких созданий. Джейкоба не было, он навещал двоюродного брата-ливанца, который также торговал драгоценными камнями, хотя и в гораздо более крупных масштабах, и давал деньги в рост. Вернувшись, когда Стивен был уже в постели, Джейкоб спросил, спит ли он.

– Я не сплю, – сказал Стивен.

– Тогда позвольте сказать вам, что мой двоюродный брат получил известие о том, что караван ибн Хазма повернул обратно только вчера. Местность там труднопроходимая, и им понадобится десять дней, чтобы добраться до Азгара, не говоря уже о том маленьком порте, название которого ускользает от меня.

– Арзила, как я помню.

– Действительно, Арзила. Таким образом, благодаря Богу, у нас в запасе еще две недели или даже больше.

– Отличные новости, я очень этому рад.

– А Абдул Рейс, руководитель одной из корсарских флотилий, говорит, что завтра ветер стихнет. Если мы захотим посмотреть на какие-нибудь из его галер, нас будут ждать во внутренней гавани, но только пораньше, потому что, если ветер будет дуть так, как он думает, он может отплыть на Сардинию еще до полудня. Сейчас все хотят выслужиться перед новым деем.

– Конечно. Послушайте, Амос, вы когда-нибудь читали автора, который сказал: "Никогда не стоит недооценивать способность женщины к ревности, какой бы нелогичной, непоследовательной или даже разрушительной она ни была"?

– Не думаю, но это мнение довольно широко распространено среди тех, кто считает, что мужчины и женщины принадлежат к двум разным нациям, и тех, кто хочет выглядеть глубокомысленными.

Тем не менее, поведение леди Клиффорд озадачило Стивена, и, засыпая, он снова и снова прокручивал этот случай в голове, так и не найдя удовлетворительного ответа. На рассвете его разбудили, но это был не обычный шум в доме, где часто царит беспорядок, и не ровный, настойчивый храп доктора Джейкоба, а голос маленькой девочки, который шептал ему на ухо, спрашивая, есть ли здесь коровы, которых нужно подоить.

Дойных коров в доме не было, но с помощью Фатимы можно было набрать воды, умыться, помолиться и съесть совершенно восхитительный завтрак в маленьком скрытом дворике позади дома: детей особенно поразили бананы и финики, а еще был мягкий хлеб, поджаренный на жаровне, которая служила для подогрева кофе, и намазанный медом.

– Дети, вам не холодно в одних рубашках? – спросил он.

– Вовсе нет, и это не просто рубашки, а настоящая одежда: у Ахмета, хотя он и довольно старый, больше ничего нет, – ответили они. – А вот и другой джентльмен. Доброго вам утра, сэр, храни вас Бог.

Джейкоб благословил их на иврите, отхлебнул большой глоток кофе и сказал Стивену:

– Когда вы легли спать, для вас пришла посылка. Я не хотел вас будить, но она здесь, в нашей комнате. Когда я окончательно проснусь, я за ней схожу. Насколько лучше выглядят дети после ночного сна: их уже трудно принять за полуголодных обезьян.

Через некоторое время к Джейкобу вернулось его добродушие, и он принес посылку, присланную из консульства. В европейском понимании этого слова она была не очень похожа на посылку: ни бумаги, ни бечевки, а роскошный темный халат, обернутый шелковыми шарфами и скрывавший под собой ружье, из которого Стивен убил львицу. К нему было приложено письмо от визиря с изящными объяснениями по поводу ошибки, допущенной слугами в обозе, его вежливыми извинениями и надеждой, что если о пропаже ружья сообщили его высочеству, то и о его возвращении стоило бы упомянуть. А после подписи на европейский манер следовал гораздо более красивый отрывок на арабском.

– Пожалуйста, не могли бы вы прочитать это для меня? – попросил Стивен.

– Это благословение, даже несколько благословений для вас и ваших близких, в которых упоминаются многие качества Бога, милостивого, сострадательного... У меня сложилось впечатление, что визирь был совершенно уверен в том, что его друг Мустафа будет избран деем, и решил, что сможет безнаказанно делать все, что пожелает, а теперь он сдался вам, связанный по рукам и ногам.

Стивен немного подумал, кивнул, а затем, достав другой листок, сказал:

– Могу я попросить вас прочитать и это тоже?

– Здесь подтверждается получение четырех английских золотых монет соответствующего веса в качестве оплаты за двух юных франков, мужского и женского пола, гарантированно девственных; бумага датирована, скреплена печатью и подписана в установленном порядке.

– Благодарю вас, я бы не хотел, чтобы их отобрали, забрали обратно, они и так достаточно натерпелись, – Он некоторое время с восхищением смотрел на свое ружье, а затем спросил, когда они должны встретиться с корсаром Абдулом Рейсом.

– Мы можем отправиться, когда вам будет угодно. Внутренняя гавань – всего в нескольких шагах от Ворот Скорби.

– Тогда мы можем взять собой и детей. Я оставлю его на попечение доброй Фатимы, – Он погладил сверток с ружьем. – а потом мы можем отправиться.

Улица была очень узкой, и балконы почти касались друг друга; часть ее была забита овцами, козами, всадниками и алжирскими детьми, игравшими в игру, в которой требовалось много бегать и визжать. Многие из них были удивительно похожи на Мону и Кевина, которые были из черноволосых ирландцев, и носили такие же туники. Затем, осторожно обойдя трех тяжело нагруженных и на редкость сварливых верблюдов, Стивен, Джейкоб и дети внезапно оказались за воротами, и над ними раскинулось бескрайнее небо, а море простиралось вдаль, все еще покрытое барашками, но уже гораздо более спокойное. И на самом дальнем северном краю горизонта был различим "Рингл", продвигавшийся галсами к берегу, едва видимый со стены внутренней гавани, но узнаваемый для того, кто очень хорошо его знал.

Дети, испугавшись при виде галер, заполнивших внутренний рейд, замолчали, и каждый из них схватил Стивена за руку. Рейс, грозного вида рыжебородый мужчина, был очень дружелюбен с Джейкобом, показывая ему устройство и оснастку своего красивого судна; он почти наверняка отправится на Сардинию, когда парусный мастер привезет новый латинский парус.

– То есть они не собираются идти на веслах? – спросил Стивен, когда ему перевели.

– О, нет, они пускают в ход весла только тогда, когда не дует попутный ветер, а сейчас ветер самый подходящий для любого плавания на северо-восток, прямо на север и на северо-запад, особенно учитывая, что волнение с каждым часом становится все меньше.

– Любезный Амос, прошу вас, спросите его, достигнет ли в конце концов этого порта то судно на горизонте, которое сейчас так отважно поворачивает на ветер.

Вопрос Джейкоба, обращенный к Рейсу, был прерван появлением угольно-черного парусного мастера с двумя бледными рабами из славян, закованными в легкие цепи, но сгибавшимися под тяжестью груза; но, в конце концов, когда новый латинский парус был установлен на очень длинный, сужающийся к концам рей, Абдул посмотрел на море и улыбнулся, увидев, как судно ловко повернуло на левый галс, а потом сказал:

– Та маленькая американская шхуна... Я видел ее раньше, тендер фрегата. Да, ветер стихает, и она сможет достичь порта к восходу луны, или в любом случае в начале ночи.

Стивен сказал:

– Джейкоб, если я не ошибаюсь, она скоро будет почти точно на пути галеры, взявшей курс на Сардинию. Если Рейс доставит нас на ее борт, я заплачу ему любую сумму, которую вы сочтете подходящей. У нас каждый час на счету.

– Я так уверен в этом, что поспешу обратно, рассчитаюсь с Фатимой и привезу наши вещи, – ответил Джейкоб. Сложив руки, он задал соответствующий вопрос, ответом на который послужила дружелюбная улыбка, и поспешил прочь.

Послышались приказы и крики, по интонации довольно сильно напоминавшие те, что можно было услышать в Королевском военно-морском флоте, но иногда с добавлением мавританского завывания; и как только Джейкоб с помощью Ахмета погрузил на борт их скудный багаж, галера начала плавно скользить к выходу из гавани; дети стояли молча, прижавшись к Стивену, потому что, хотя это и не был рейд пиратской галеры, полной вооруженных бандитов, а обычный коммерческий рейс, уменьшившаяся команда судна по-прежнему состояла из настоящих корсаров, для которых привычная звериная свирепость на лицах была такой же частью экипировки, как ножи и пистолеты на поясах.

Они вышли в открытое море, Рейс поставил руль прямо, ослабил шкот и стал слушать дальнейшие объяснения Джейкоба. Засмеявшись сквозь рыжую бороду, он сказал:

– Если ваш друг гарантирует, что шхуна не откроет по нам огонь, то я, если Аллах будет милостив, доставлю вас на борт.

Когда ему перевели это, Стивен несколько раз поклонился Рейсу и сказал Джейкобу:

– Могу я взобраться на какое-нибудь возвышение и помахать, скажем, платком, когда мы будем ближе, чтобы показать наши мирные намерения?

– Разумеется, если вы сможете найти такое возвышение и удержаться на нем, несмотря на всю эту отвратительную качку.

Стивен окинул взглядом незнакомый такелаж: на верхушке мачты было что-то вроде ящика, но, похоже, добраться до него можно было, только прибегнув к левитации. На вантах, конечно, были выбленки, по которым можно было карабкаться, как по лестнице, но между самой верхней поперечиной и ящиком была ужасающая пропасть, которую, возможно, и могли преодолеть опытный корсар или обезьяна, но никак не доктор медицины.

– Я буду стоять на носу, наблюдая в подзорную трубу, и, когда мы подойдем достаточно близко, я начну делать соответствующие жесты.

С носа галеры, идущей в фордевинд, было не слишком удобно наблюдать за происходящим, особенно если учесть, что дети, которые ни за что не хотели оставаться одни, запутались в вулингах бушприта; в конце концов, все трое довольно удобно уселись вдоль короткого носового переднего планширя, и Стивен показывал им, как пользоваться его маленькой подзорной трубой. Этим они занимались до тех пор, пока два судна не сблизились настолько, что он смог отчетливо разглядеть сверкающий стальной крюк Уильяма Рида, которым тот уцепился за ванты фок-мачты "Рингла" по правому борту. Стивен помолился про себя, чтобы все обошлось, и помахал носовым платком; юный помощник штурмана, стоявший позади капитана шхуны с гораздо более мощной подзорной трубой, немедленно сообщил об этом, и Рид помахал в ответ. Стивен велел детям встать – их присутствие объяснило бы ситуацию, – и только по милости Божьей смог уберечь их от падения в море, когда галера накренилась. Однако их рубашечки оказались достаточно прочными, и он втащил их обратно на борт, задыхаясь и глубоко сожалея о своей неосторожности.

Время, которое с самого утра тянулось утомительно долго и без видимой пользы, внезапно ускорило свой бег; он видел и узнавал лица, слышал знакомые голоса. Стивен поспешил на корму, развязал свой сверток, завернул ружье в несколько рубашек и пару длинных шерстяных подштанников и прижал к груди роскошный халат, подаренный визирем. Когда два судна осторожно соприкоснулись бортами, матросы "Рингла" закрепили галеру и перебросили мостки для своего неуклюжего хирурга, который вручил Абдулу великолепное одеяние вместе с потоком сердечных благодарностей, переведенных Джейкобом, а затем осторожно перебрался на шхуну, держа детей за руки.

– О, сэр, как хорошо, что вы здесь! – воскликнул Рид, приветствуя его на палубе. – Как я рад вас видеть и как будет счастлив коммодор. Он там, в Маоне, совсем извелся. Прощайте, сэр, – крикнул он Абдулу Рейсу. – и огромное спасибо вам и вашей прекрасной галере.

Эти последние слова и ответ Рейса уже не были слышны, так как два судна стремительно расходились: "Рингл" направлялся на Менорку, а галера – на Сардинию, но они продолжали махать друг другу, пока не скрылись из виду.

– Эти дети, – сказал Стивен. – Мона и Кевин Фитцпатрики из Манстера. Мона, сделай реверанс капитану, Кевин, шаркни ножкой, – Это было сказано по-ирландски. – Корсары подобрали их в лодке у побережья, привезли сюда и продали на невольничьем рынке. Я их купил и собираюсь отправить домой на следующем корабле, которым командует какой-нибудь знакомый и который направляется в залив Корк. Как только мы окажемся на борту "Сюрприза", Полл позаботится о них, но где мы можем их здесь разместить? И чем мы их будем кормить?

– О, у нас вдоволь молока, свежих яиц и овощей, – ну, относительно свежих, поскольку мы так долго бились против этого проклятого ветра, но они пока съедобны, – а что касается сна, то мы повесим для них койку в каюте: эти двое поместятся в одну, еще и место останется.

– Может быть, теперь им дадут что-нибудь на камбузе и покажут, где отхожее место? Я чувствую в них некоторое беспокойство, знакомое мне с детства.

– Обязательно, – ответил Рид. – Они говорят по-английски?

– Почти нет, но они выучили удивительно много арабских слов, – сказал Стивен, глядя на Джейкоба, который кивнул.

– Тогда я передам их Берри: у него есть свои дети, и он несколько лет был рабом в Марокко.

Позвали довольно пожилого, добродушного моряка, и он увел детей, а Стивен сказал:

– Но прошу меня, ради Бога, извинить, Уильям, давайте перейдем к самому главному. Расскажите мне о "Сюрпризе" и коммодоре.

– Кофе готов, сэр, не хотите ли выпить его в каюте? – спросил стюард.

– Конечно. Господа врачи, не спуститься ли нам вниз? – Наливая кофе, он собрался с мыслями, а затем продолжил: – Ближе к вечеру того дня, когда начался этот ужасный ураган, коммодор был далеко в море, помогая одному пострадавшему кораблю, "Льву", у которого от всех мачт осталось метра три бизани, и мы едва различили его сигнал, вызывавший нас. Итак, мы отдали швартовы, спустили на палубу брам-стеньги, подняли штормовые паруса и вышли из гавани. Очень скоро мы могли только нести штормовой фока-стаксель и еще несколько небольших парусов. Когда мы прибыли на место, ориентируясь по выстрелам из орудия, которые раздавались с минутным интервалом, то едва могли видеть на расстоянии пятидесяти метров из-за песка и летящих брызг, но нам удалось разглядеть, что "Сюрприз" смог взять "Лев" на буксир и немного повернуть его, чтобы он мог поднять часть обломков и установить временный рангоут, чтобы давать хотя бы минимальный ход. Я подошел к фрегату с подветренной стороны, ожидая приказаний, и пока мы переговаривались, на нас вылетело тяжелое голландское торговое судно с почти голыми мачтами, входившее в разбросанный штормом конвой; торговец заметил нас в самый последний момент, переложил руль под ветер, оборвал буксирный канат и врезался в "Сюрприз" сразу за кат-балкой правого борта, снеся бушприт, гальюн, форштевень, большую часть руля и выбив Бог знает сколько стыковых планок обшивки, – Хирурги слушали, пораженные: они достаточно знали о море и об этом конкретном шторме, чтобы понять, в каком ужасном положении оказались три корабля, о которых шла речь. Оба молчали, лишь качая головой. – Трудно поверить, что мы смогли пережить эти Бог знает сколько дней, но, по крайней мере, "Рингл" не пострадал и мог помогать, и у всех было довольно хорошо с припасами. И, к счастью, хотя погода и была самой отвратительной, какую только можно себе представить, было не холодно: ведь все койки на борту "Сюрприза" пришлось использовать, чтобы закрыть течь, в которую первые два дня вливалась вода, несмотря на все наведенные пластыри. Течи на кораблях с такими острыми носовыми обводами очень трудно заделывать. Всем пришлось очень нелегко, постоянно приходилось качать воду, и я никогда не видел, чтобы такое большое количество грога было выпито с таким незначительным эффектом. И матросы – по крайней мере, наши матросы, – проявили себя превосходно: ни разу ни одного недовольного слова. Со временем "Льву" удалось поставить временный рангоут, достаточный для того, чтобы развивать скорость в пять узлов; ветер немного ослаб, как и наша течь, и во вторник утром мы кое-как добрались до Маона, который возник на горизонте прямо по курсу. Мы высадили раненых, – в основном, растяжения, грыжи и травмы от упавших блоков, – коммодор осмотрел "Рингл" и признал его готовым выйти в море, мы приняли на борт кое-какие припасы, и, когда ветер переменился ровно настолько, чтобы мы могли выйти из Маона, нас отправили за вами, а капитан и все плотники с верфи, которые не были заняты на "Льве", круглосуточно трудились над ремонтом "Сюрприза". Мы отправились в путь с тяжелым сердцем, особенно когда ветер снова переменился на южный, и мы боялись, что больше никогда не увидим Африку. И я не думал, что когда-нибудь снова буду благословлять южный ветер, ведь сейчас он – все, чего только можно пожелать.

Действительно, теперь дул самый приятный бриз, и с его помощью поздним утром следующего дня они прошли по длинной бухте Порт-Маона, где с военно-морской верфи доносился гулкий стук молотков конопатчиков, работавших над корпусом "Льва". А в главном фарватере стоял "Сюрприз", выглядевший таким же подтянутым, как и всегда, а его капитан в лодке под свежевыкрашенным носом фрегата указывал своему столяру, где именно разместить последние прямоугольники сусального золота на верхней части форштевня.

Увидев "Рингл", он послал своего столяра обратно на палубу, развернул лодку и быстро поплыл через гавань. Он был в простой рабочей одежде, но на "Рингле" его заметили издалека и приняли со всеми церемониальными почестями, на которые имеет право любой коммодор, и с гораздо большим удовольствием и доброжелательностью, чем те, что ждали бы большинство других офицеров.

– Сердечно всех вас приветствую! – воскликнул он. – Я никогда не думал, что увижу вас так скоро, с таким стабильным ветром с юга.

– И вы бы нас не увидели, сэр, – сказал Уильям Рид. – если бы не необыкновенно удачное стечение обстоятельств. Мы никак не могли продвинуться вперед, все лавировали в виду Алжира, и в последний день на каждом галсе нас относило все дальше; но тут появилась корсарская галера, которая неслась во всю прыть по ветру, расставив свои латинские паруса с обеих сторон, а на борту был доктор Мэтьюрин со своими рабами и доктор Джейкоб.

– Господа хирурги, – сказал Джек, пожимая им руки. – как я рад вас видеть. Давайте проследуем со мной на корабль, и мы все вместе пообедаем; будут гости, среди них адмирал, и мы наводим там идеальный порядок.

– Мона, – сказал Стивен. – сделай реверанс коммодору, Кевин, шаркни ножкой.

Джек в ответ поклонился обоим детям и спросил:

– Так это и есть ваши рабы, я полагаю?

– Именно так, – сказал Стивен. – Могу ли я взять их с собой на фрегат и поручить заботам Полл?

– Разумеется, можете, – сказал Джек. – Уильям, подведите шхуну борт к борту, это будет удобнее, чем сновать туда-сюда в шлюпках.

Это было очень похоже на возвращение домой, и, оглядывая безупречно чистую палубу, безукоризненно выровненные реи и сверкающую краску, не говоря уже о невероятном блеске каждого куска металла, который можно было заставить сиять, Стивен почувствовал, будто снова оказался на борту фрегата, только что сошедшего со стапелей верфи Сеппингса и прибывшего на Мадейру, где он у нового мола ожидал визита главнокомандующего и леди Кейт, а не на корабле, который пережил такой жестокий шторм, что едва не пошел ко дну со всем экипажем. Однако Джек Обри выглядел на двадцать лет старше и сильно похудел, а следы тяжелой работы и усталости были заметны на большинстве – хотя и улыбающихся – лиц, которые он видел. Он даже не узнал одну серую, ссутулившуюся фигуру, пока она не приблизилась, не коснулась своей шляпы и не сказала:

– Поздравляю с возвращением, сэр.

– Киллик! – воскликнул он, освободившись от Моны и пожимая ему руку. – надеюсь, ты в добром здравии?

– Грех жаловаться, сэр, а вы сами выглядите свежим, как огурчик, если позволите. Я там на вашей койке разложил чистую одежду.

– А мне что, нужно переодеться?

– Вы же не хотите опозорить корабль всей этой грязью, – Киллик указал на несколько небольших пятен ружейного масла. – А к нам сам адмирал на обед приедет.

Стивен смирился с неизбежным и сказал:

– Киллик, пожалуйста, сделай мне еще одно одолжение и отведи этих детей к Полл, попроси ее вымыть, причесать и привести их в надлежащий вид, накормить подходящей едой, и, прежде всего, быть с ними очень доброй и нежной. Они пока не говорят по-английски, но Геган переведет.

– Доброй и нежной, сэр? – Он фыркнул и добавил: – Что ж, я ей все передам.

Стивен объяснил все это детям, но он сомневался, что при таким количестве новых и необычных встреч и впечатлений они хоть что-либо поняли из его слов. Однако они подали руки Киллику и последовали за ним к кормовому люку, бросая на доктора усталые и встревоженные взгляды.

Он застал Джека и Хардинга за пристальным рассматриванием нового трапа, установленного для именитых гостей.

– Джек, – сказал он. – прошу прощения, но мне нужно поговорить с вами. Вы нас извините, мистер Хардинг? – В каюте он продолжил: – Меня просто распирало от новостей, а на борту "Рингла" не было ни одного подходящего момента. Как вам прекрасно известно, одной из главных целей нашего путешествия было не допустить попадания золота к мусульманам на Адриатике, – Джек кивнул. – Тогдашний дей согласился не пропускать его через Алжир, но его убили и предали, и золото скоро окажется или уже находится на борту очень быстроходного судна в порту Арзила. Это судно, – насколько я помню, галера, – должно попытаться пересечь пролив ночью при благоприятном ветре. В таком случае можем ли мы ждать здесь, ничего не предпринимая? Я узнал все это в Алжире и места себе не находил от того, что не мог сообщить вам об этом из-за этого жестокого южного ветра, а дни все шли и шли.

– Я прекрасно понимаю ваши страдания, дорогой Стивен, – сказал Джек, положив руку ему на плечо. – Но вам следует помнить, что такие же южные ветры дули и в других местах, даже далеко к западу от Канарских островов. Они удерживали почти все суда на западном побережье Испании и Португалии в портах, и до прошлого понедельника даже крепкие, недавно построенные линейные корабли не пытались пересечь пролив с его опаснейшим подветренным берегом. Эта ваша арабская галера или шебека никогда бы не отважилась выйти в море в такую погоду. Не переживайте, брат мой. Выпейте немного джина, чтобы восстановить аппетит, и наслаждайтесь обедом. Приедет адмирал, и его политический советник, и ваш друг мистер Райт – он часто спрашивал о вас.

– Теперь я могу вздохнуть с облегчением, Джек. – Стивен некоторое время сидел, глубоко дыша; он выглядел таким бледным, что Джек сразу налил ему джина, добавил сок лимона и посоветовал пить маленькими глотками, а потом уже переодеваться.

Прежде чем стакан доктора опустел, кто-то постучал в дверь каюты. Это был Симпсон, корабельный цирюльник, в чистом белом фартуке и с кувшином горячей воды.

– Симпсон, сэр, – сказал он. – Киллик говорит, что доктору, кажись, надо будет побриться.

Стивен провел рукой по подбородку, как обычно делают мужчины в таких случаях, – как известно, даже у папы римского замечали такой же жест, – и молча согласился. Таким образом, незадолго до назначенного часа чисто выбритый, причесанный и вполне прилично одетый доктор Мэтьюрин стоял на палубе позади коммодора, его первого лейтенанта и офицера морской пехоты, которые являли собой образцы аккуратности и сияли во всем великолепии своих мундиров, синих с золотом и алого с золотом, соответственно. Когда наиболее добросовестные часы Маона приготовились отбить положенный час, адмирал Фэншоу вышел из кареты в сопровождении своего секретаря и советника по политическим вопросам; и прежде чем он ступил на палубу, команда сняла головные уборы, боцман засвистел сигнал, а морские пехотинцы синхронно отсалютовали оружием.

Некоторое время спустя пожилой джентльмен, одетый в потрепанную одежду прошлого века, в сопровождении двух носильщиков, которые несли медную трубу, нерешительно направился к трапу; с некоторым трудом поднявшись на борт, он сказал вахтенному офицеру:

– Сэр, меня зовут Райт, капитан Обри любезно пригласил меня, но, боюсь, я немного опоздал.

– Вовсе нет, сэр, – ответил Хьюэлл. – Могу я проводить вас в каюту и позаботиться о вашем грузе? Уилкокс, Прайс, возьмите трубу, будьте добры.

– Вы очень любезны, сэр, – сказал мистер Райт и последовал за Хьюэллом на корму.

Но носильщики не собирались расставаться со своей ношей и продолжили путь, войдя с трубой в и без того уже переполненную каюту. Не обращая внимания на скатерть, бокалы и серебро, они положили трубу на стол и громко заявили:

– Один шиллинг и четыре пенса, сэр, будьте любезны.

– А? – воскликнул мистер Райт, уже занятый разговором с коммодором и доктором Мэтьюрином.

– Один шиллинг и четыре пенса, или мы ее понесем обратно.

Хардинг обошел вокруг стола, дал им по полкроны и тихим, но очень сердитым голосом приказал им покинуть корабль. Киллик и его помощник Гримбл вместе с более представительными слугами из кают-компании разгладили белоснежную скатерть, расставили бокалы и столовое серебро и наблюдали, как мистер Райт, совершенно не обращая внимания на их недовольство и суету, распечатал один конец трубы, дал другой подержать коммодору и вынул сверкающий рог нарвала, в совершенных изгибах и спиралях которого нельзя было разглядеть и намека на недавний ремонт.

– Я не вижу ни одного шва! – воскликнул Стивен. – Это шедевр. Благодарю вас, сэр, от всего сердца благодарю.

Все это, к великому огорчению повара коммодора, привело к опасной задержке начала обеда, но в конце концов все расселись по местам. Джек был во главе стола, адмирал Фэншоу справа от него, затем Рид, офицер морской пехоты, секретарь адмирала, Хардинг в конце стола, затем Стивен с мистером Райтом, потом советник адмирала и, наконец, доктор Джейкоб – довольно большая компания для такого маленького фрегата, но все же, так как орудия были выкачены из каюты, а стол поставили поперек, всем хватило места. Обед прошел с большим успехом. Новость о великолепном возрождении рога и о том, что он стал еще прекраснее, чем раньше, – мистер Райт со своими изящными сверлами и полировкой придал ему прелестный блеск старой слоновой кости, – быстро распространилась по фрегату: талисман удачи снова был на борту. Неприятное, сварливое лицо Киллика снова сияло, его товарищи (его почти уже исключили из общества) теперь улыбались, подмигивали и кивали ему в каюте и хлопали по спине, когда он ходил на камбуз и обратно.

Хорошее настроение – это очаровательно заразительное состояние где угодно, а особенно на борту корабля, которому недавно пришлось нелегко и который сейчас стоял в порту, прочно пришвартованный к причалу. Разговор за столом вскоре стал очень громким, и мистеру Райту пришлось напрягать свой дрожащий старческий голос, чтобы рассказать Стивену о многочисленных математических расчетах и даже тщательных натурных испытаниях в условиях сильного напора воды, которые он провел, чтобы определить влияние спиралей и наростов на роге нарвала на движение животного. Но все они были безрезультатны – пока безрезультатны; но у столь значительного объекта должна быть функция, почти наверняка гидродинамическая, и либо упорная научная работа, либо одно из тех прекрасных вспышек интуиции – или, возможно, мистеру Райту следовало бы сказать "внезапных озарений", – должны были подсказать решение. Хардинг и секретарь адмирала пришли к полному согласию. Хотя офицеру морской пехоты и Уильяму Риду, сидевшим рядом, поначалу было трудно продвинуться дальше фразы "На редкость хороший день, сэр", они каким-то образом выяснили, что в детстве вместе учились в школе мистера Уиллиса. И с этого момента, за исключением тех случаев, когда правила хорошего тона требовали, чтобы они сказали что-нибудь своим соседям или выпили вина со знакомыми по другую сторону стола, с их стороны только и слышно было, как "Старина Томас и его бешеный бульдог... помните, как те добрые девушки раздавали вчерашний холодный пудинг из кухонных окон на заднем дворе... а та знаменитая взбучка, которую устроил Смит Мейджору Хабблу". Адмирал знал Джека с незапамятных времен, и у них было много флотских новостей и общих воспоминаний для разговора, в то время как Джейкоб и советник неплохо поладили, как только они нашли нейтральную тему, на которую могли говорить, не опасаясь кого-либо скомпрометировать, и в которой ни одно неосторожное слово не могло бы причинить никому вреда.

– Боже милостивый, – сказал Джо Плейс, болтавшийся на шканцах, чуть позади штурвала. – какой там стоит шум, право слово. Можно подумать, что ты субботним вечером попал в кабак Уильяма в Шелмерстоне.

– Не волнуйся, приятель, – сказал его кузен Бонден. – графины с портвейном только что поставили на стол, и как только они выпьют за здоровье короля, то сразу же станут вести себя потише. Они двух целых молочных поросят съели, от такого отяжелеешь.

Действительно, после того, как все присутствующие провозгласили "Да благословит его Господь" и выпили вина, наступила пауза; и когда разговор перешел на более умеренные тона, Джейкоб сказал советнику:

– Я полагаю, моему коллеге не терпится перекинуться с вами парой слов.

– И мне тоже, как вы можете себе представить: с тех пор, как начался шторм, мы почти не получали вестей с той стороны.

В достаточно осторожных выражениях, которые другие люди – их соседи и слуги, стоявшие за их стульями, – не поняли бы, они договорились о личной встрече чуть позже в тот же день, но все их профессиональные хитрости оказались бесполезны, когда трапеза подошла к концу и адмирал совершенно открыто попросил Стивена поговорить с ним о его впечатлениях на берберийском побережье и о нынешнем положении дел в самом Алжире.

Доктор так и сделал, в самых простых и прямолинейных выражениях, и адмирал Фэншоу слушал серьезно, с пристальным вниманием, ни разу не перебив.

– Что ж, – сказал он, когда Стивен закончил. – мне жаль Омара-пашу: это был симпатичный негодяй. Но это один из рисков, на которые идет любой дей, и с политической точки зрения, я думаю, главнокомандующий посчитает, что мы только выиграем от этих перемен. Али-бей всегда был более благосклонен к нам, чем кто-либо другой, и у многих английских купцов были причины быть благодарными ему за сдержанность, а иногда и настоящую доброту. Но, боюсь, вам, должно быть, там пришлось нелегко.

– Что ж, сэр, это тоже один из рисков, связанных с моей профессией, но зато я увидел много интересного в горах Атласа. Единственное, о чем я действительно очень сожалел, – это о том времени, когда тендер "Сюрприза" тщетно боролся с этим ужасным встречным ветром, а мне так отчаянно нужно было сообщить свои новости в Маон. Однако даже это крайнее волнение улеглось, когда капитан Обри заверил меня, что тот же самый шторм, должно быть, заставил корсарскую галеру остаться в порту, так что для моих страданий не было особенных причин.

– Действительно, шторм был жестокий. Все суда из Ост-Индии и Турции были заблокированы в Лиссабоне, и лорду Бармуту едва удалось добраться до Гибралтара.

– Лорду Бармуту, сэр?

– Ну, да, он сменил лорда Кейта, и именно ему вам следует направить свой доклад.

– Лорд Бармут! – воскликнул Стивен, утратив свою обычную невозмутимость. – Да, разумеется. Я помню, как леди Кейт говорила капитану Обри, что ее муж не желает долго оставаться на этой должности и что они хотели переехать в дом рядом с губернаторской резиденцией, пока погода в Англии не станет более сносной. Но я не предполагал, что это произойдет так скоро. И не думал, что его заменит лорд Бармут.

– Вы чем-то недовольны, доктор Мэтьюрин? – с улыбкой спросил адмирал.

– Прошу меня извинить, сэр, – сказал Стивен. – У меня нет ни малейшего права на собственное мнение по этому вопросу, но я знал, что лорд и леди Кейт давно дружат с капитаном Обри, и я надеялся, что адмирал сделает все возможное и невозможное, чтобы усилить его потрепанную эскадру и сделать захват галеры из Арзилы более вероятным.

– О, я уверен, что лорд Бармут сделает все, что в его силах, – ответил адмирал Фэншоу. – Но, как вы знаете, силы, находящиеся в его распоряжении, крайне малочисленны. И все же, – помолчав, добавил он и встал. – я желаю вам всяческих успехов и, по крайней мере, попутного ветра в вашем плавании.

----------