Сто дней

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В Дураццо они повернули в открытое море, оставив пожары на берегу по левому борту, и поплыли по пустынным водам при неплохом бризе, позволявшем поднять брамсели. Но два дня спустя, вскоре после семи склянок на последней собачьей вахте, слабый северный ветер, который унес их так далеко, в последний раз вздрогнул и стих, и те, кто хорошо знал эти воды, говорили: "Теперь нас ждет настоящий левантер, приятель".

Джек смотрел на небо, а его офицеры, боцман и бывалые матросы смотрели на Джека, и никто не удивился, когда как раз перед обычным сигналом "Приготовиться к отбою" коммодор поднялся на палубу и распорядился натянуть лось-штаги, установить рей-тали, подготовить штормовые кливер и стаксели, а также закрепить пушки вдоль бортов так тщательно, чтобы лафеты скрипели, – все, за исключением медного носового орудия, которое использовалось для вечернего выстрела.

Матросы безропотно бросились выполнять эти приказы, какими бы неприятными они ни были для вахты внизу, собиравшейся спать, и работали с поразительной быстротой, понимая все с полуслова, поскольку все ветераны "Сюрприза" были действительно умелыми моряками, – отчасти потому, что вахта левого борта хотела поскорее улечься в койки после тяжелого рабочего дня, а отчасти потому, что все они знали, насколько жестокими, внезапными и коварными могут быть эти средиземноморские ветры.

Когда, наконец, прогремел вечерний выстрел и боцман засвистел сигнал к отбою, первый порыв левантера пронесся по воде с низкой тучей брызг; он налетел на "Сюрприз" с кормы с такой силой, что нос фрегата глубоко зарылся в воду, и он резко накренился, как лошадь, перелетающая через изгородь и обнаруживающая, что земля на противоположной стороне гораздо ниже, чем она ожидала. Это движение было настолько сильным, что Стивена и Джейкоба отбросило на другую сторону кают-компании вместе с их доской для игры в нарды, игральными костями и шашками.

– Это тот самый, давно ожидаемый грозовой шквал, – сказал Стивен.

– Я не в том положении, чтобы противоречить вам, коллега, поскольку я ваш подчиненный, – сказал Джейкоб. – но, по-моему, это первый удар левантера. И мне кажется, что Шекспир говорил о том, что "Громы в небе – лишь для грозы"[67].

– Не буду утверждать, что разбираюсь в Шекспире, – ответил Стивен.

– Я тоже. Мне лишь известно, что у него была "вторая самая лучшая кровать"[68].

– Я чувствовал, что вы разозлились, проиграв два раза подряд, но чтобы до такой степени... Я удивляюсь, что азартные игры сохранились так долго, ведь они вызывают такое сильное негодование. Даже я не люблю проигрывать в шахматы.

Джейкоб, собравший c палубы последние кости, уже собирался сказать что-то очень резкое, когда вошел Сомерс.

– Что ж, джентльмены, – сказал он. – я ни за что на свете не позволил бы вам выйти на палубу без штормовки и зюйдвестки. Я промок до нитки, и мне нужно скорее переодеться.

Он двинулся в сторону своей каюты, и Джейкоб крикнул ему вслед:

– Там что, дождь?

– Нет, что вы. Это всего лишь огромное количество брызг, поднятых этим левантером, льет просто как из ведра.

– Прошу прощения, сэр, – обратился Киллик к Стивену (он редко замечал присутствие помощника хирурга). – мистер Дэниел упал, и Полл считает, что у него снова может быть сломана ключица.

Так оно и было, и он еще не пришел в себя, потому что упал с рострового бимса на палубу, ударившись головой и плечом о ствол и лафет орудия. Стивен перевязал его, облегчил боль и велел двум сильным матросам из его отряда (его все любили, хотя он и был новичком) отнести его на койку, где он мог полежать в той тишине, которая была возможна на корабле, что было не так уже и мало. Фрегат шел с ветром на траверзе, очень быстро и, если не считать плеска воды о борт, довольно тихо; и поскольку в команде был недокомплект, а больных не было, то у Дэниела был целый свободный угол в лазарете. Но Стивен был недоволен его переломом, а еще больше – его общим состоянием. Он сидел с ним, пока молодому человеку, казалось, не стало легче, и он даже задремал, а затем попросил Полл давать ему пить, сколько захочет, при смене вахты принести ему супа с вбитым в него яйцом, а также велел никому не беспокоить его ненужными разговорами.

Стивен вернулся в кают-компанию, где Джейкоб наблюдал за тем, как Сомерс и Хардинг играют в шахматы на специальной морской доске, где фигуры удерживались на месте с помощью колышков. Он отвел его в сторону и сказал:

– Вы ведь знали Лаэннека[69] гораздо лучше, чем я, не так ли?

– Думаю, да. Мы часто подолгу беседовали о выслушивании; я прочитал первый вариант его трактата и высказал несколько предложений, которые он любезно включил в окончательный вариант.

– Тогда прошу вас, осмотрите одного из наших недавних пациентов.

– Кока, который обварился?

– Нет, мистера Дэниела, помощника штурмана. Коммодор взял его на борт в Маоне. Мне не нравятся звуки в его груди, и я бы хотел услышать ваше мнение.

Они долго выстукивали и выслушивали своего пациента, пытаясь отличить производимое ими эхо от шумов плывущего корабля. Теперь, когда ветер усилился, корабль двигался еще быстрее, и вибрация от туго натянутого такелажа, передаваемая на корпус с различных мест его крепления, наполняла лазарет всепроникающими звуками, к которым добавлялись скрип или дребезжание бесчисленных блоков.

Мнение помощника хирурга было ненамного определеннее выводов его начальника, но более пессимистичным.

– Здоровье этого любезного молодого человека, как вам прекрасно известно, находится в плохом состоянии: он недоедает, истощен. Я не могу с уверенностью диагностировать начальную стадию туберкулеза, но если бы завтра или послезавтра мы увидели пневмонию, я бы не удивился. И эта контузия может иметь очень опасные последствия. Полагаю, у нас нет пиявок?

– Мичманы украли их на наживку.

Пробило четыре склянки на первой вахте, и Стивен вспомнил о своей традиционной встрече с коммодором и поджаренным сыром; он поспешил вверх по различным трапам, держась за поручни обеими руками и размышляя, каким естественным теперь это для него стало. А что будет делать бедняга Дэниел в штормовую погоду и с одной здоровой рукой? Ответ сразу же пришел ему в голову: он будет сидеть в штурманской каюте и делать все расчеты, необходимые для точной навигации. Мистер Вудбайн уже говорил, что получить такого помощника было подобно манне небесной, ведь он разбирался в числах не хуже Ньютона или Ахашвероша[70].

В кои-то веки он пришел раньше коммодора, хотя аромат поджаривающегося сыра, поданного на изящных серебряных блюдцах, уже чувствовался, и Киллик взглянул на него через дверную щель. Стивен задумался о том, какой короткий промежуток времени проходит между ощущением приятного запаха и активным выделением слюны, и даже провел несколько опытов, замеряя интервалы с помощью своего красивого и точного репетира работы Брегета, прежде чем дверь распахнулась и вошел коммодор, уверенно ступая по качающейся палубе и разбрасывая повсюду брызги морской воды.

– А, вот и вы, Стивен, – крикнул он. Его раскрасневшееся лицо и ярко-голубые глаза были полны восторга, и он выглядел лет на десять моложе. – Простите, что заставил вас ждать, но я никогда и вполовину так не наслаждался левантером. Сейчас он на удивление устойчив, и мы идем под зарифленными марселями и нижними парусами, делая почти четырнадцать узлов! Четырнадцать узлов! Не хотите подняться на палубу и полюбоваться тем, какую носовую волну мы отбрасываем?

– С вашего позволения, сэр, – сказал Киллик тоном, в котором слышалась плохо скрываемая обида. – Жратва готова, – Он вошел, совершенно трезвый, невозмутимый, как скала, неся в руках изысканное блюдо с сыром и спиртовками, горящими синим огнем, а за ним следовал его столь же серьезный и трезвый помощник Гримбл, несущий графин романе-конти. – Извольте ее съесть сию же минуту, – сказал Киллик, явно намекая на то, что коммодор опоздал, и поставил блюдо на стол с определенной торжественностью.

Зрелище было поистине великолепное: полдюжины прямоугольных блюдечек с крышками стояли на подставке, подогреваемой спиртовками; весь этот сервиз был сделан на совесть одним дублинским серебряных дел мастером, жившим неподалеку от Стивенс-Грин[71]. Но оба были слишком голодны, чтобы восхищаться посудой, пока каждый не очистил по два блюдечка и не вытер их дочиста остатками далматинского хлеба; затем они с некоторым самодовольством любовались серебром, попивая превосходное вино и держа бокалы так, чтобы сквозь них лучше проникал свет от свечей.

– Я не люблю хвастаться ходовыми качествами корабля, – сказал Джек, постучав по дереву. – но, если не будет поломок, ошибок и упущений, мы должны пройти более трехсот километров за двадцать четыре часа, как это иногда случалось с пассатами, или даже больше; и если не сорвет какой-нибудь парус, а этот милый левантер не утихнет за один день, как это бывает, в пятницу мы должны увидеть вашу Пантелларию, как и мыс Бон[72], о котором вы так часто упоминаете. Этот ветер может дуть один, три, шесть или девять дней.

– Так же бывает и с моим родным трамонтаной. Но, Джек, неужели вас не пугают ужасы подветренного берега?

– Стивен, ну как вы можете так говорить? Разве вы не знаете, что мы уже в Ионическом море и оставили мыс Санта-Мария[73] далеко за кормой, а на сотни морских миль вокруг нет подветренного берега?

– Скажите, а чем отличаются морская и сухопутная мили?

– Ничем особенным, разве что морская довольно длиннее и намного более мокрая, ха-ха-ха! Господи, какой же я остряк, – сказал он, закончив смеяться и вытирая глаза. – Очень мокрая, да. Но, если говорить серьезно, то еще три дня, как вы понимаете, – если мы не будем тратить время на остановку на Мальте, – и мы будем уже к западу от Пантелларии.

Они действительно были к западу от Пантелларии, когда левантер, после полудюжины сердитых порывов, окончательно стих. Два хирурга у борта рассматривали берег и маленький рыбацкий порт.

– После долгих размышлений, – сказал Стивен Мэтьюрин. – я пришел к выводу, что тот факт, проскользнули ли посланцы мимо нас, или нет, не имеет особого значения; наша миссия в любом случае остается прежней – отговорить дея от отправки того, что еще не находится в его распоряжении. А при таком ветре, как уверяет меня мистер Обри, ни одно судно не смогло бы покинуть Алжир, даже если бы сокровища были уже переданы дею, что крайне маловероятно. Он также утверждает, что крайне маловероятно, чтобы хуарио смог пережить такой шторм, это ведь не шебека. Хотя, возможно, они могли укрыться вон в той гавани, – Он кивнул в сторону Пантелларии. – и поскольку, полагаю, знание все же лучше неведения, я попрошу вас сесть в шлюпку, которую отправит казначей, якобы для покупки конских шкур, сала, ремней и прочего в этом роде, чтобы выяснить, слышали ли они что-нибудь о хуарио из Дураццо, ведь ваш итальянский лучше моего. А затем, обогатившись новыми знаниями, мы сможем продолжить путь, проплыв мимо мыса Бон, который я мечтаю увидеть в это время года. У вас нет возражений против того, чтобы спуститься в шлюпку?

– Отнюдь, любезный коллега. Никто не посмеет сказать, что меня могут испугать двухметровые волны; и, кстати, в чем разница между хуарио и шебекой?

– О, существует так много местных вариантов судов, и без бесконечных технических подробностей это было бы невозможно объяснить, но, грубо говоря, шебека длиннее, мощнее и, что самое замечательное, быстроходнее. Дорогой коллега, вот и шлюпка. Попросите их не терять ни минуты.

Они действительно не теряли даром ни одной минуты, и мистер Кэндиш купил необходимые кожи и, с помощью доктора Джейкоба, два бочонка знаменитого местного вина, но что касается хуарио из Дураццо, они вернулись с пустыми руками. Капитан порта, который продал им кожи и вино, утверждал, что к ним не заходило никакое подобное судно, и он очень сомневался, что столь легкая посудина могла пережить такой сильный шторм. Однако, по его словам, им не стоило бояться: по крайней мере в течение трех дней не будет никакого ветра, только очень слабый западный бриз принесет с собой мелкий дождь. Если джентльменам нужна была компания, пока они отдыхают возле острова, он будет рад прислать на борт несколько молодых женщин.

Его прогноз оказался совершенно точным: они день за днем лежали в дрейфе недалеко от острова, иногда видимого сквозь моросящий дождь; матросы на фрегате делали мелкий ремонт снастей, оплетали концы, обтягивали кожей гики и гафели и, конечно же, ловили рыбу с борта. Мелкий дождик не позволял устраивать танцы на баке, но было много посещений между кораблями, и Джек и все его офицеры, сколько их можно было усадить за стол, обедали с Уильямом Ридом на борту "Рингла". А вот мрачный прогноз Джейкоба не сбылся. Он первым признал, что грудная клетка Дэниела больше не издавала тех зловещих звуков, которые встревожили их обоих; и все же он утверждал, что ключица, скорее всего, будет долго срастаться и что активные физические упражнения, такие как лазание по мачтам, пока недопустимы.

– Хотя не мне вам рассказывать о переломах ключицы, – добавил он. – Прошу меня простить.

– О, что вы, я полностью с вами согласен, – сказал Стивен. – Когда молодые люди выздоравливают, за ними часто требуется присматривать, и когда с ним не сидят ни Полл, ни другие женщины, ни его товарищи по кают-компании, я сам буду его посещать. В таком малонаселенном лазарете, как этот, скорее всего, возникнет скука, достигающая невыносимой степени.

На самом деле коммодор, штурман, другие офицеры и обитатели мичманской каюты заглядывали к пациенту достаточно часто, чтобы он не отчаивался, но плечо продолжало болеть, и после отбоя, который означал, что читать больше будет нельзя, он был очень рад присутствию Стивена. К тому времени, когда гнетущий штиль у Пантелларии сменился легким и переменчивым бризом, часто приносившим дождь, и "Сюрприз" начал двигаться в направлении Алжира, пользуясь каждым благоприятным моментом, он совершенно утратил свою первоначальную робость перед доктором.

Мыс Бон стал жестоким разочарованием: они миновали его еще до восхода солнца, и когда, наконец, неохотно забрезжил день, все, что можно было увидеть, – это далекий африканский берег на высоте семи-восьми метров, а все выше этого было затянуто тонкими серыми облаками, и хотя были слышны голоса перелетных птиц, передвигавшихся стаями, – клекот журавлей, беспрерывная болтовня зябликов, – разглядеть было ничего нельзя, хотя мыс Бон был известен как отправной пункт для некоторых очень необычных для этого времени года поздних перелетных птиц.

– Надеюсь, вы смогли увидеть ваших журавлей, сэр? – спросил Дэниел, когда Стивен пришел посидеть с ним в тот вечер.

– Ну, я смог их услышать: громкие резкие крики в облаках. А вы когда-нибудь слышали журавля, Джон Дэниел?

– Никогда, сэр. Но я думаю, что слышал или видел большинство птиц в наших краях: довольно часто цапель, а иногда и выпь. Мистер Сомервилл, наш викарий и школьный учитель, показывал их нам; нас было с полдюжины, в основном, сыновья фермеров, и он давал по пенни за гнездо, – я имею в виду определенных птиц, сэр, а не каких-нибудь там вяхирей или ворон. Само собой, яйца в гнездах нам трогать не разрешалось. Он был очень добр к нам.

– Расскажите о школе, в которой вы учились.

– О, сэр, это было очень старое, древнее здание, одна длинная комната с таким высоким потолком, что едва можно было разглядеть балки, и управляли ей приходской священник, его сын и дочь, и мистер Сомервилл, викарий. Не так уж много чему там можно было научиться. Прелестная мисс Констанс учила мальчиков чтению и письму в своей маленькой комнате – как же мы ее любили! А потом они переходили в большой зал, где могли проходить сразу три урока. Мальчишки были, по большей части, сыновьями фермеров или более состоятельных лавочников; и, несмотря на шум, те, что поумнее, если оставались там достаточно долго, неплохо знали латынь, историю, Священное Писание и бухгалтерский учет. Латынь мне никогда не давалась, но я действительно хорошо считал и разбирался в том, что мы называли измерением длин и весов; я уже тогда любил цифры и никогда не забуду своего счастья, когда мистер Сомервилл показал мне, как использовать логарифмы.

– Мистеру Дэниелу пора есть овсянку, – сказала миссис Скипинг. – А теперь, сэр, позвольте мне покормить вас, – Она приподняла его на койке – привычной сильной рукой, да и весил он немного, – и с профессиональным мастерством и быстротой скормила ему полную миску каши, остановившись только тогда, когда посуда блестела.

– Спасибо, Полл, – крикнул Дэниел ей вслед и откинулся на спину, отдуваясь. – Так вот, логарифмы, – продолжил он через некоторое время. – Да, но это было позже, уже когда отцу пришлось забрать меня из школы, и я сидел в лавке, пока он составлял каталоги для библиотек разных джентльменов или ходил по рынкам. Мистер Сомервилл обычно давал мне частные уроки, и в качестве своего рода оплаты я старательно переписывал его математические эссе: у него был неразборчивый почерк, и он вносил много исправлений, в то время как я писал довольно аккуратно. Он жил с нами, на втором этаже, как, кажется, я уже говорил, и мы как раз дошли до конических сечений, когда он умер.

– Боюсь, для вас это стало большой потерей.

– Так оно и было, сэр, – жестокая, невыносимая потеря, – Помолчав, он продолжил: – И хотя не стоило бы так говорить, но худшего момента для этого и представить было нельзя. Торговля пришла в ужасный упадок, и без его нескольких шиллингов мы столкнулись с настоящей бедностью. Бывало, я сидел в лавке целый день, и никто не заходил. Я целыми днями читал – Боже, как много я читал в то тяжелое время!

– А что именно вы читали, по большей части?

– Ну, я пытался читать книги по математике, оставшиеся от мистера Соммервилла. Но для меня они были сложноваты. А в остальном – книги о путешествиях, как и всегда было в моем детстве. У моего отца было много таких авторов, как Харрис, Черчилль, Хаклит[74] и многие другие. С этими огромными томами я и проводил свое время. Это были прекрасные книги, приносившие мне огромную радость, но их никто не хотел покупать. Люди больше не покупали книги, и если когда-нибудь и появлялся посетитель, то только для того, чтобы продать что-то, а не купить. В те времена, когда люди покупали, мой отец продавал книги в кредит, на длительный срок, но, как бы долго мы ни ждали, счета не оплачивались. А потом умер пожилой джентльмен, библиотеку которого мой отец долгое время описывал и который задолжал ему крупную сумму, на которую отец полагался. Его наследники поссорились из-за завещания, и ни одна из сторон не пожелала оплатить счет моего бедного отца: пусть суд решит, кому платить, сказали они. В городе ходили слухи, что судебный процесс займет годы и что у моего отца больше нет ни гроша за душой. Некоторые торговцы поговаривали о том, чтобы подать на него в суд, потому что мы уже были очень много должны, и все нам отказывали в кредите. И мы жили в ужасной бедности, продавая кое-какие вещи, и едва сводили концы с концами. Потом один лондонский книготорговец, у которого мой отец когда-то купил несколько замечательных, дорогих книг по архитектуре и тому подобному для джентльменов, которые еще не успели расплатиться, приехал и, увидев, как у нас обстоят дела, сказал, что ему нужны его деньги. А в то же время надо было вносить арендную плату и платить налоги, и хотя один из джентльменов написал из Ирландии, что оплатит наш счет в первый день квартала, ему никто не поверил, и никто больше не хотел одалживать нам ни гроша. Было ясно, что мой отец очень скоро окажется в долговой тюрьме, поэтому я отправился в Херефорд[75] – на сборный пункт, как они это называют, – и записался добровольцем в военно-морской флот; там на меня посмотрели довольно подозрительно, но найти людей было очень трудно, поэтому мне выплатили вознаграждение, – сумму, которой хватило на год скромной жизни и оплату всех долгов, – и я отправил их домой с человеком, которого хорошо знал. А потом небольшую группу завербованных...

– О, сэр, прошу вас, – воскликнула Полл, вбегая. – доктор Джейкоб говорит, что с капитаном Хобденом случился припадок, и, пожалуйста, не могли бы вы подойти и взглянуть на него?

Было ясно, что Джейкоб, хотя и был опытным врачом на суше, недостаточно долго служил в море, чтобы мгновенно диагностировать алкогольную кому, – состояние, нередкое для офицеров на кораблях Его Величества, которым (в отличие от матросов) разрешалось приносить на борт любое количество вина и крепких напитков, в зависимости от их предпочтений и финансовых возможностей. И в любом случае, он лечил чаще всего евреев, которые пьют очень мало, и мусульман, которые – по крайней мере теоретически, – вообще не пьют.

Двое матросов, обмениваясь восхищенными и завистливыми взглядами, отнесли Хобдена в койку, где он лежал неподвижно, еле дыша, и лицо его не выражало ничего, кроме обычного недовольства.

– Что ж, мы можем оставить страдальца, – сказал Стивен. – Или, скорее, будущего страдальца; есть какое-то слово для обозначения этого утреннего состояния, но оно ускользает от меня.

– Похмелье, – сказал Джейкоб. – Очень отвратительное состояние, с которым я редко сталкивался.

Стивен вернулся в капитанскую каюту, где обнаружил Джека, диктующего письмо своему секретарю, а мистер Кэндиш, казначей, сидел рядом с кипой ведомостей, которые нужно было проверить и подписать. В любом случае, приближалось время вечернего обхода, который сейчас ограничивался парой запущенных случаев уретрита и недержания мочи, и когда он закончил с этими пациентами, то сказал Джейкобу:

– Я займусь перевязкой Дэниела вместе с Полл, если вы хотите посидеть со своим коматозным пациентом и сделать записи о пульсе, частоте дыхания и чувствительности к свету.

Перевязка была несложной, но Полл, проведя рукой по плечу Дэниела, воскликнула:

– А вот и он, сэр!

– Отличная работа, Полл, – сказал Стивен. – вот и он. Принеси мне ланцет и тонкие щипцы, и мы его тут же достанем, – Полл выбежала и тут же вернулась. – Вот, – сказал он Дэниелу, показывая ему осколок кости. – Теперь рана заживет быстро и безболезненно. Поздравляю – и вас, Полл, тоже. Итак, – продолжал он, когда Полл, покраснев, опустила голову и унесла использованные бинты и инструменты. – некоторое время назад вы рассказывали мне о красоте и очаровании чисел. Как вы думаете, можно ли это сравнить с удовольствием от музыки?

– Возможно, так оно и есть, сэр, но я слышал ее так мало, что вряд ли смогу дать вразумительный ответ. А что касается этого осколка, сэр, – Он поднял его. – возможно, мои кости подобны шаткому рангоуту, который вот-вот развалится, потому что несколько лет назад у меня как раз такой осколок уже выходил. Я служил на "Болтуне", шестнадцать пушек, и мы изо всех сил гнались за французским капером, вышедшим из Ла-Рошели и захватившим в заливе два судна вест-индской компании; он направлялся домой, тяжело нагруженный, со всем, что мог на них забрать, и наш шкипер не жалел судно и команду, и хотя дно у нас сильно обросло после многонедельного плавания в Бенинском заливе, мы уже догоняли их, когда потеряли грот-брам-стеньгу. Я был наверху, и упал вместе с ней. Долгое время я был без сознания, а когда пришел в себя, то обнаружил, что мои товарищи безутешны. Француза мы, конечно, не догнали, но его на следующее утро захватил "Дельфин" и отвел в Дартмут. Судно сразу же конфисковали, и призовые за груз, корпус, пленных и все остальное составили 120 000 фунтов стерлингов с какими-то пенсами. Сто двадцать тысяч фунтов, сэр! Можете себе представить такую сумму?

– Только с большим трудом.

– А так как у нас был большой недокомплект после лихорадки в Бенинском заливе, мои полторы доли составили бы 768 фунтов. Семьсот шестьдесят восемь фунтов! К счастью, они не сказали мне об этом, пока я не оправился от своей тяжелой раны, – как раз когда мне брили голову, осколок кости, о котором я вам говорил, проткнул мне кожу головы, – иначе, думаю, я бы сошел с ума. Но даже и тогда меня эта сумма даже по ночам преследовала. Семьсот шестьдесят восемь фунтов. Это не было какое-то прекрасное простое число или чем-то в этом роде; и это, конечно, не было тем, что люди обычно называют состоянием; но для меня это стало бы или, скорее, должно было стать свободой от тяжелого труда и, прежде всего, свободой от постоянного беспокойства, которое так отравляет жизнь обычных людей, – страх потери работы, потери клиентов, даже потери свободы. Под пять процентов это приносило бы 38 фунтов и 8 шиллингов в год, или 2 фунта 18 шиллингов и 11 пенсов стерлингов в месяц – лунный месяц, как это принято на флоте; в то время как даже умелый моряк получает не больше 1 фунта 13 шиллингов и 6 пенсов в месяц. Нет, это нельзя было бы назвать богатством, но это означало бы спокойную жизнь дома, где я бы читал и изучал математику, а иногда ловил рыбу, – раньше я любил рыбачить. Боже милостивый, когда я думал об этом своем потерянном рае, я все не мог отделаться от мыслей об этих 768 фунтах стерлингов и о том, сколько в них было было крон, фартингов или пенни, так что уже был на грани безумия, хотя, конечно, для этого были и другие причины, ведь лихорадка била меня примерно через день. Но, Господи, сэр, я так жестоко злоупотребляю вашим безграничным терпением, жалея себя и так много болтая.

– Вовсе нет, Джон Дэниел, но все же, пожалуйста, расскажите мне вкратце о призовых деньгах на военно-морском флоте, а потом я должен идти. Я так много о них слышал, но никогда не задумывался о принципах их распределения.

– Что ж, сэр, капитан получает две восьмых от стоимости приза; но если он действует под командованием адмирала, он должен отдавать ему треть своей доли; потом лейтенанты, штурман и капитан морской пехоты имеют равные доли от одной восьмой; дальше лейтенанты морской пехоты, хирург, казначей, боцман, канонир, плотник, помощники штурмана и священник делят поровну еще одну восьмую часть; оставшуюся половину делят между членами команды, хотя и не поровну: мичманам – по четыре с половиной доли, таким чинам, как кок и так далее, – по три; матросам, умелым и обычным, – по полторы, нестроевикам и слугам – по одной, а юнгам – по половине доли каждому.

– Благодарю вас, мистер Дэниел, я постараюсь это запомнить. А пока я попрошу Полл устроить вас поудобнее, и спокойной вам ночи.

Если мыс Бон Стивена разочаровал, то об Алжире и одноименной бухте этого нельзя было сказать. Коммодор Обри послал одного из юнг, которых бывшие товарищи по плаваниям навязали ему в Гибралтаре, – коротконогого, длиннорукого мальчишку, очень похожего на обезьянку, – разбудить Стивена Мэтьюрина на рассвете и просить его немедленно подняться на палубу, – хоть в ночной рубашке, или в халате, или в чем угодно, но главное поскорее.

– Боже, какая прелесть, – воскликнул он, поднимаясь по трапу на шканцы и щурясь от яркого света. Тэк помог ему преодолеть последнюю ступеньку, повторяя:

– Смотрите! Ну, смотрите же!

– Где?

– На правой скуле, примерно в кабельтове на правой скуле.

Сильные руки матросов мягко развернули его, ночная рубашка развевалась на ветру, и тут он увидел прекрасную стаю белых цапель, снежно-белых, так близко, что он мог разглядеть их желтые лапы, а чуть дальше – другую, еще более многочисленную, и все они летели на север, предположительно к какому-нибудь болоту на Балеарских островах. И вместе с первой стаей летел блестящий ибис, казавшийся нелепо черным при таком освещении и в такой компании, постоянно издававший недовольный крик, нечто среднее между карканьем и кряканьем; время от времени он с громким криком пролетал перед ведущими птицами.

У Стивена сложилось впечатление, что ибис был крайне возмущен поведением белых цапель: действительно, столь поздняя миграция, в самом разгаре мая, была необъяснимой, неразумной, противоречила всем устоявшимся обычаям. Однако эти прекрасные белые птицы не желали его слушать, и вскоре ибис, издав последний крик, покинул их и изо всех сил поспешил к другой стае, которая, возможно, прислушалась бы к его совету.

Но Стивен так и не узнал, чем все закончилось, потому что Джек повел его на нос по правому борту, – корабль шел под нижними парусами и фока-стакселем, – и оттуда он увидел бескрайнее ярко-синее море и огромный конвой, включавший, вероятно, сотню торговых судов под британскими, голландскими, скандинавскими и американскими флагами, собравшихся из Триполи, Туниса и других портов дальше к востоку. С наветренной стороны их охраняли посланные Джеком два корвета и шлюп, а еще дальше наметанный глаз моряка мог различить несколько длинных, низких пиратских судов, выжидающих удобного момента для атаки.

– Это дает некоторое представление о размахе морской торговли, вы не находите? – спросил Джек. – Потрясающее зрелище. Но подойдите к этому борту, и вы увидите совсем другую картину, – Он отодвинул фока-стаксель и провел Стивена к кат-балке по левому борту, где они остановились, глядя на еще более глубокую синеву моря и африканский берег. С борта "Сюрприза" уже была видна вся бухта, и теперь восходящее солнце осветило сначала горы за городом и по обе стороны от него, – ярко-зеленые после весенних дождей, – а затем, через несколько мгновений, великолепные здания на вершине высокого, ровно закругленного холма, на котором был построен город. – Это Касба, дворец дея, – сказал Джек.

Яркий свет утреннего солнца опускался все ниже, высвечивая бесчисленные белые дома с плоскими крышами, построенные очень близко друг к другу, высокие минареты, узкие улочки, несколько пустых пространств, которые, вероятно, оказались бы большими площадями, если бы можно было увидеть их сверху. Дома рядами тянулись по склону, спускаясь все ниже и ниже к огромной каменной стене, порту, огромному молу и внутренней гавани.

– Этот город действительно впечатляет, в нем есть какая-то необъяснимая красота, – сказал Стивен. – Я бы хотел узнать его получше.

– Да, – сказал Джек. – А когда мы подплывем поближе, я попрошу доктора Джейкоба сойти на берег и посетить британского консула, чтобы убедиться, что если я, командуя военным кораблем, отсалютую замку, то будет дан подобающий ответ. И если ответ будет утвердительным, что почти наверняка, то ему следует узнать, сможет ли он организовать вам встречу с деем как можно скорее.

– Если вы не возражаете, брат мой, я лучше поеду сам, а доктор Джейкоб будет меня сопровождать. У меня есть письмо, которое нужно вручить консулу лично. Вы ведь дадите нам "Рингл", для большей солидности?

– Разумеется, но в таком случае вам, возможно, придется подождать вечернего бриза, с которым вы сможете выйти обратно. В бухте Алжира ветер почти всегда с моря.

Несмотря на предсказание Джека, именно солидный "Рингл" доставил их на берег. Было решено, что его шлюпка должна отплыть обратно как можно скорее с ответом консула о салюте, а "Рингл" будет у мола ждать Стивена и попутного ветра. Шхуна изящно вошла в порт, торжественно подошла к молу и пришвартовалась там к восхищению всех зрителей, но этим солидность прибывшей делегации и ограничилась. Доктору Мэтьюрину удалось ускользнуть от бдительности Киллика, который предположил, что оба доктора поднялись на борт шхуны только для того, чтобы повидаться со своими друзьями, и который не обратил внимания на его поношенный черный сюртук, расстегнутые на коленях бриджи и мятый шейный платок, запачканный кровью от недавнего бритья. Кроме того, у самого Киллика утро выдалось не самое удачное. Полагаясь на свой авторитет стюарда капитана, он толкнул Билли Грина, помощника оружейника, когда тот шел ему навстречу вдоль борта, и Грин в ответ пихнул его с такой силой, что Киллик провалился между ростровыми балками на шкафут, упав на двух матросов, которые там работали, и разбросав их инструменты. Когда Киллик обратился с упреком к Грину, тот рявкнул что-то вроде "Ты и твой проклятый рог единорога", и матросы набросились на него с тычками и тумаками, а один из них пригрозил ему свайкой, обозвав его "чертовой жабой" и заметив, что такому невезучему сукиному сыну лучше было бы заткнуться и прекратить свой гнилой базар. И хотя вахтенный офицер очень скоро положил конец этой стычке, Киллик осознал, что все присутствующие по-прежнему настроены против него.

Он был зол и расстроен. Но он разозлился и расстроился бы еще больше, если бы увидел доктора Мэтьюрина, шагавшего по молу с Джейкобом и одним из юнг с "Рингла" в удобных, но сильно поношенных туфлях со стоптанными каблуками, которые у него отобрали, но недостаточно хорошо спрятали. Его вид – в сбившемся набок парике и синих очках на носу – совершенно не делал чести фрегату, и его спутник выглядел ненамного лучше. На докторе Джейкобе была довольно старая одежда, характерная для восточного или западного Средиземноморья: серый кафтан со множеством обтянутых тканью пуговиц, серая ермолка и серые же туфли без каблуков.

– Это действительно очень впечатляющая стена, – сказал Стивен.

– Двенадцать метров высотой, – отозвался Джейкоб. – Когда-то давно я измерил ее шнуром, причем дважды.

Они вошли в город через сильно укрепленные ворота, и, к удивлению Стивена, никаких формальностей соблюдено не было: турецкие стражники лишь посмотрели на них с любопытством, но после краткого заявления Джейкоба, что они с английского корабля, кивнули и отошли в сторону. Они миновали несколько узких улочек и оказались на маленькой площади с миндальным деревом, и юнга с "Рингла" закричал:

– О, сэр, сэр! Это же верблюд!

– Да, верно, – сказал Джейкоб. – Верблюдица, – И он повел их мимо животного, через еще один лабиринт улочек, на другую площадь, побольше. – Это невольничий рынок, – заметил он будничным тоном. – но до позднего вечера здесь не будет ни торговцев, ни их товара, и вам стоит запомнить все повороты, которые мы совершаем, поскольку вам придется искать дорогу обратно одному.

– Да, сэр, – ответил мальчик, но почти в тот же миг, несмотря на слова Джейкоба, они увидели усталого старого раба, который медленно шел через рынок к фонтану, неся в руках свою цепь, и это так поразило юнгу, который уставился на него во все глаза и даже вернулся немного назад, чтобы лучше его рассмотреть, что Стивен решил попросить консула дать какому-то слуге задание показать ему обратную дорогу к молу. Они вышли на еще одну широкую прямоугольную площадь, и Джейкоб показал на дом, в котором когда-то жил.

– Я жил в нем с подругой, дочерью последнего потомка очень древнего рода гуннов, но, к сожалению, мы не оправдали ожиданий друг друга. В углу слева есть кофейня, где мы вполне можем посидеть в тени и выпить чашечку кофе, потому что дальше нам предстоит подняться примерно на пятьсот ступенек почти к самой Касбе. Зайдем?

Они вошли, и после вежливых приветствий Джейкобу и Стивену было предложено сесть на кожаные подушки, которые лежали вокруг столика высотой сантиметров двадцать, у входа в переполненную лавку (где также продавались гашиш и табак), а обрадованный юнга уселся просто на землю.

– Может быть, молодой человек предпочтет шербет? – предположил Джейкоб.

– О да, сэр, с вашего позволения, – сказал молодой человек и с наслаждением начал пить, глядя на целую вереницу верблюдов, которые медленно проходили мимо, нагруженные гибкими корзинами, набитыми финиками и покрытыми пальмовыми листьями.

Людей на улице становилось все больше: в основном, мавры, но было много и чернокожих африканцев, а некоторые, по словам Джейкоба, были евреями разного толка, греками и ливанцами. Но когда, выпив по второй чашке кофе и шербета, они отказались от предложенного кальяна и начали подниматься в гору, то обнаружили, что на ступенях было довольно пусто.

– Сегодня у мусульман какой-то праздник или пост, раз столько людей сидят дома? – спросил Стивен. – Я всегда думал, что Алжир – многолюдный город.

– Так оно и есть, обычно, – ответил Джейкоб. – Я думаю, что все, кто мог, переехали за город или в близлежащие деревни. Я слышал, как люди, сидевшие позади нас, говорили о том, что, вероятно, город ожидает обстрел со стороны английского флота; и я никогда раньше не видел такой пустоты на рынках, даже во времена чумы, – Говоря это, он уже задыхался и, пройдя несколько шагов, указал на нишу и сказал: – Вот где я обычно сижу, когда поднимаюсь к Касбе.

Они втроем уселись на каменную скамью, отполированную бесчисленными задами усталых путников, и вскоре юнга воскликнул:

– О, сэр! Видите этих ужасно огромных птиц?

– Конечно, – сказал Стивен. – Это, видите ли, cтервятники, обыкновенные бурые... – Он осекся, не желая разочаровывать парня, и добавил: – Но они великолепно летают. Смотрите, как они кружатся!

– Я увидел стервятника, – сказал юнга, скорее самому себе, но с бесконечным удовлетворением.

Еще двести ступеней, и Джейкоб свернул направо.

– Вот и консульство, – сказал он, указывая на внушительных размеров здание с садом финиковых пальм. – Не хотите ли еще раз перевести дух, прежде чем войти?

Стивен нащупал в кармане письмо из министерства, услышал успокаивающее шуршание и сказал:

– Не стоит, давайте не будем терять ни минуты. Молодой человек, подождите нас здесь, в тени пальмы, хорошо?

Они с Джейкобом вошли в боковую дверь, очевидно, предназначенную для деловых посетителей, и обнаружили в кабинете молодого человека, который сидел, закинув ноги на стол.

– Кто вы такие, черт возьми? – спросил он. – И что вам нужно? Попавшие в беду подданные британской короны, как я посмотрю.

– Меня зовут Мэтьюрин, доктор Стивен Мэтьюрин, хирург военного фрегата "Сюрприз", и я хотел бы встретиться с консулом, для которого у меня есть письмо и устное сообщение.

– Не можете вы с ним встретиться. Он болен. Дайте мне письмо и передайте сообщение, – сказал молодой человек, но ноги со стола так и не снял.

– Письмо из министерства и может быть отдано только лично в руки консулу. Сообщение тоже может услышать только он сам. Если хотите, можете показать ему мою визитную карточку, и он решит, принимать меня или нет, – Он достал визитку, написал карандашом несколько слов на обороте и положил ее на стол. Молодой человек изменился в лице и сказал: – Я поговорю с ее светлостью.

– Доктор Мэтьюрин, – вскричала, вбегая в комнату, удивительно красивая женщина лет тридцати пяти или около того. – Вы, наверное, меня не помните, но мы встречались в Сьерра-Леоне, когда Питер был в штате бедного губернатора Вуда. На обеде мы сидели по разные стороны стола. Конечно, вы можете поговорить с консулом... Я уверена, вы не будете возражать, что он примет вас в постели, – это все подагра, и он так жестоко страдает... – Ее глаза наполнились слезами.

– Дорогая леди Клиффорд, я прекрасно вас помню. На вас было жемчужно-серое платье, и, как заметила миссис Вуд, оно вам очень шло. Могу я представить своего коллегу, доктора Джейкоба? У него больше опыта, чем у меня, в лечении ишиаса и подобных заболеваний, и он, возможно, сталкивался с подобными случаями.

– Очень рада познакомиться, сэр, – сказала леди Клиффорд и повела их наверх, в спальню, в которой царил унылый беспорядок.

– Доктор Мэтьюрин, прошу меня извинить, что принимаю вас в таком виде, – сказал консул. – но я не решаюсь встать: приступ только что закончился, и я очень боюсь его повторения... – Он вежливо, но вопросительно посмотрел на Джейкоба. Стивен объяснил его присутствие и указал на полное доверие к нему со стороны министерства, а затем передал письмо, которое было у него с собой. Сэр Питер приветливо улыбнулся Джейкобу, извинился перед Стивеном и сломал печать. – Что ж, – сказал он, откладывая письмо. – все предельно ясно. Но, мой любезный сэр, полагаю, ситуация сильно изменилась. У вас были новости из Алжира с начала апреля?

Немного подумав, Стивен ответил:

– Не было. Между этим портом и Дураццо мы останавливались только в Пантелларии, где они нам ничего не могли сказать, ни хорошего, ни плохого, – только то, что ни один хуарио не заходил туда и не проходил мимо и что ни одно такое судно не смогло бы выжить в том яростном шторме, который обрушился на нас. Мы также не получали вестей с других судов, хотя коммодор Обри, возможно, прямо сейчас совещается с кем-нибудь из капитанов, которых он послал сопровождать торговые суда с востока... И, сэр, прежде чем продолжить, могу я выполнить одно из своих поручений? Коммодор просил меня узнать у вас, ответите ли вы нужным образом, если он зайдет в порт, – возможно, с частью своей эскадры, – и отдаст салют замку?

– О, Боже милостивый, да, в этом нет никаких сомнений, – после того, какой переполох он устроил на Адриатике.

– Тогда могу я вас попросить дать нам слугу, который покажет нашему юнге дорогу обратно к молу? Ему нужно передать сообщение коммодору, но он впервые увидел другой город после того, как покинул Стоу-он-Волд[76], и все время глазеет по сторонам, и я боюсь, что он может окончательно заблудиться.

– Конечно. Я отправлю одного из своих охранников, степенного седобородого турка, – ответил консул. Он позвонил, и когда пришел охранник, велел ему отвести юнгу к молу с запиской "На салют ответят", которую написал Стивен.

– О, Господи, – сказал консул, осторожно откидываясь на подушки. – мы тут слышали такие истории о том, как французы присоединялись к вам, как французы тонули, как пострадали алжирские суда, как десятки верфей были охвачены пламенем. В море сейчас только корсары с востока, а все местные заперты во внутренней гавани. Но вернемся к сути дела: если у вас не было последних новостей отсюда, вы не могли знать, что ситуация полностью изменилась и что мое влияние на дея больше не имеет значения. Он был задушен янычарами, а несколько дней спустя они избрали новым деем своего нынешнего агу, Омара-пашу. Я едва с ним знаком. Его мать была турчанкой, и он одинаково свободно говорит по-турецки и по-арабски, и немного по-гречески, хотя не умеет читать и писать, но у него репутация умного человека с очень сильным характером, что, должно быть, правда, иначе его бы не выбрали.

– Меня очень тревожит то, что вы рассказываете. А есть ли у вас новости о союзниках?

– Насколько я понимаю, русские и австрийцы все еще очень медленно продвигаются вперед. Они до сих пор разделены огромными пространствами с горами, реками и болотами, а также сильным взаимным недоверием.

– Как вы думаете, сэр, можно ли будет в ближайшее время организовать встречу с новым деем? Возможно, завтра?

– Боюсь, что нет. Ни сейчас, ни в ближайшем будущем. Дей охотится на льва в Атласе, это его любимое занятие, а его визирь, если и не с ним, – охота на льва ему не по вкусу, – то в ближайшем удобном оазисе.

– Господин консул, – сказал Стивен после небольшой паузы. – не кажется ли вам, что для такого узурпатора неразумно отправляться охотиться на львов через несколько недель после прихода к власти и, таким образом, оставлять свою столицу беззащитной для врагов и соперников, которые неизбежно должны были появиться после переворота?

– Согласен с вами, это кажется абсурдным, но Омар – особенный человек. Он вырос среди янычар и знает их вдоль и поперек, и несмотря на свою неграмотность, он очень успешно руководил тем, что можно было бы назвать разведывательной службой бывшего аги. Я считаю, что он совершает это путешествие по Атласу, чтобы узнать, кто из янычар начнет объединяться в группы в его отсутствие. У него повсюду есть осведомители, и я убежден, что, когда он сочтет момент подходящим, он тихо вернется, соберет тех, кто предан его интересам, и снесет десяток честолюбивых голов.

Джейкоб, до сих пор не принимавший никакого участия в разговоре, если не считать кивков и улыбок, свидетельствовавших о его внимании, при этих последних словах решительно произнес:

– Да, я тоже так думаю.

– Скажите, сэр, – спросил Стивен. – насколько влиятелен визирь?

– Мне кажется, что его влияние очень велико. Он возглавляет администрацию нынешнего дея и является его главной опорой; это очень умный и образованный человек с большими связями в Константинополе. Хотя, как вам известно, деи уже давно только номинально подчиняются Блистательной Порте, титулы, ордена и награждения от султана имеют здесь вполне реальную ценность, особенно для таких людей, как Омар, и, кроме того, Хашин знаком с многими высокопоставленными людьми в мусульманских государствах Африки и Леванта. Добавлю, что он свободно говорит по-французски.

– В таком случае, – сказал Стивен. – мне кажется, нам с доктором Джейкобом следует как можно скорее отправляться в Атлас и встретиться если не с самими деем...

– Обращение к самому дею без официального статуса или прежнего знакомства противоречило бы местному этикету. Могу я посоветовать вам обратиться к визирю?

–... то с визирем, чтобы сделать все, что в наших силах, для предотвращения отправки золота, которое может очень сильно повредить нашему положению в этой войне. Вы полагаете, что его нельзя подкупить?

– Честно говоря, я не знаю. Но в этих местах, как вам прекрасно известно, к подаркам всегда относятся благосклонно. Я видел, что он носит на своем тюрбане аквамарин. Ох, ох... – консул нагнулся вперед, и его лицо исказилось от боли. Они перевернули его на бок, раздели, осмотрели и нашли источник спазма. Джейкоб уже собирался открыть дверь, когда появилась крайне встревоженная леди Клиффорд. Джейкоб спросил, как пройти на кухню, приготовил очень горячую припарку, приложил ее пациенту и вышел в город, вскоре вернувшись со склянкой настойки опия.

– Лауданум, – прошептал он Стивену, который кивнул и попросил принести ложку; приподняв голову бедного консула, он дал ему дозу лекарства и осторожно уложил его обратно.

Через некоторое время консул произнес:

– Благодарю вас, господа. Я уже чувствую, как боль уходит... Боже, какое облегчение! Моя дорогая Изабель, у меня никогда не было такого короткого приступа. Как ты думаешь, не могли бы мы все выпить по чашечке чая или кофе, если эти джентльмены его предпочитают?

Когда они пили чай, во внутренней гавани через совершенно равные промежутки времени раздались выстрелы из орудий, всего двадцать один: это коммодор Обри салютовал замку. И едва эхо двадцать первого выстрела затихло на стенах, башнях и батареях порта Алжира, как все укрепления, обращенные к морю, ответили оглушительным грохотом, где один залп сливался с другим, поднимая поистине чудовищные клубы порохового дыма, поплывшего над водой.

– Боже мой! – воскликнула леди Клиффорд, отнимая руки от ушей. – Я никогда раньше не слышала ничего подобного.

– Это новый ага проявляет свое усердие. Если бы он не выстрелил из всех имеющихся орудий, дей бы его посадил на кол.

– А сколько всего орудий салютовали, как вы считаете? – спросил Стивен.

– От восьмисот до тысячи, – сказал консул. – Некоторое время назад я пытался их посчитать, но моего человека остановили как раз перед батареей Полумесяца, что было для него только лучше, поскольку там на цепях держат львов и леопардов, с которыми могут справиться только сами артиллеристы. Насколько я помню, он досчитал до восьмисот сорока. Я могу вам передать копию составленного им списка, если вам это интересно.

– Спасибо, сэр, вы очень любезны, но я бы предпочел не рисковать тем, что меня застанут с такой бумагой, – это почти верная гарантия того, что меня посадят на кол, а затем скормят львам и леопардам. Кроме того, в том путешествии, которое мы планируем, мы сможем увидеть львов и леопардов в их естественной среде обитания. Если вы не слишком устали, сэр, после этого жестокого приступа, – похожего на случай ишиаса, но который может оказаться, я бы не сказал легким, но, по крайней мере, более скоротечным и менее опасным заболеванием, – если вы не слишком устали, давайте поговорим о средствах, пункте назначения, мулах и даже, Боже сохрани, верблюдах, охранниках, припасах и всем остальном, о чем вы сочтете нам нужным рассказать, исходя из вашего гораздо более богатого опыта.

– Я совсем не устал, благодарю вас, после вашего чудесного лекарства, превосходной припарки, которая все еще меня так приятно согревает, и, прежде всего, таких утешительных слов. Но, полагаю, вы не упомянули, что вам нужен драгоман?

– Нет. Доктор Джейкоб с детства говорит на арабском и турецком языках.

– О, отлично, – сказал консул, поклонившись. – Так даже лучше. Что касается средств, то, конечно, консульство может выдать вам тысячу фунтов, если вы считаете, что путешествовать с таким количеством золота безопасно. А что до пункта назначения и, конечно, необходимого проводника, то нам нужно взглянуть на карту. Несомненно, можно будет нанять лошадей, вьючных мулов, а на некоторых участках, полагаю, и верблюдов; я поговорю со своим старшим конюхом. Охрана, возможно, и не так уж необходима, поскольку дей и его сопровождающие совсем недавно прошли этим же путем, но мне было бы жаль отправлять вас в путь без нее.

– Могу я замолвить слово за турок? – спросил Джейкоб, во второй раз приняв участие в беседе. – Может, они и не блистают как правители, но обычные турки кажутся мне вполне хорошими людьми. Я часто с ними путешествовал в Леванте.

– Я вполне с вами согласен, сэр, – ответил консул. – Из своего опыта могу сказать, что турки – люди слова. Большинство моих охранников – турки. И мне как раз пришло в голову, что один из наших людей очень хорошо знает ближнюю к нам часть Атласа. Когда он не работал здесь над отчетами, записями и корреспонденцией, он охотился на огромного дикого кабана и других животных. И он был особенно хорошо знаком с местностью вокруг Шатт-эль-Хадны, куда, как я полагаю, дей и намеревается отправиться.

– Вы говорите о молодом господине, который нас встретил?

– О, что вы, нет. Джентльмен, о котором я упомянул, был секретарем консульства. Мне так жаль, что вам пришлось иметь дело с этим юношей: большинство алжирских чиновников уехали из города со своими семьями, и мне пришлось посадить за конторку его. Он сын моего близкого и, к огромному сожалению, уже покойного друга. Он совершенно не похож на своего отца, его выгнали из школы за пьянство и лень, – выгнали, хотя ее закончили его отец и дед. Так как его семья хотела, чтобы он сделал дипломатическую карьеру, – ведь его отец был послом в Берлине и Петербурге, – они упросили меня взять его сюда на некоторое время, чтобы он мог освоить хотя бы азы такой службы; его матери, благослови ее Господь, дали понять, что в магометанских странах не разрешается пить ни вино, ни крепкие спиртные напитки, ни даже пиво. Нет, что вы. Бывший секретарь, о котором я говорил, – ученый, а также охотник и ботаник.

– Как вы думаете, он согласится проделать с нами хотя бы часть пути?

– В мыслях он, несомненно, последует за вами. Но гигантский дикий кабан, которого он ранил, так изуродовал ему ногу, что началась гангрена, и ее пришлось отрезать. Но он вам точно посоветует совершенно надежного проводника.