Странные звери Китая

1 Печальные звери

Печальные звери живут в северо-восточной части города Юнъань. Река Цзиньсю, которая течет на восток и проходит через центр, в районе Лодин разделяется на два рукава, образуя реки Фужун и Кунцюэ. На южном берегу Кунцюэ, в небольшом квартале, и живут печальные звери.

Дома здесь старые, фасады сплошь увиты плющом — когда-то это были общежития ткацкой фабрики «Пинлэ», а теперь они называются «Жилой комплекс Лэе». На фабрике «Пинлэ» большинство печальных зверей работает уже много лет, с тех пор как перебрались в Юнъань с юга страны.

Печальные звери кротки по натуре, любят холод и темноту. Из еды предпочитают цветную капусту, картофельное пюре, ванильное мороженое и мандариновый пудинг; остерегаются шумных поездов, горькой тыквы и спутникового телевидения.

Самцы этого вида высокие, с большими ртами и маленькими кистями рук; левая нога у них в районе икры с внутренней стороны покрыта чешуей, а за правым ухом торчит рыбий плавник. И кожа вокруг пупка темно-зеленого цвета, а в остальном они ничем не отличаются от обычных людей.

Самки печальных зверей очень красивы: вытянутые к вискам раскосые глаза, уши чуть больше обыкновенного размера, стройные тела и красноватая кожа. В полнолуние они на три дня теряют способность к человеческой речи и начинают кричать по-птичьи. А в остальном они ничем не отличаются от обычных женщин.

Печальные звери никогда не улыбаются. Стоит им улыбнуться хоть раз, как они уже не могут остановиться — так и будут стоять и улыбаться, пока не умрут. Отсюда и их прозвище.

Если заглянуть в далекое прошлое, можно проследить родословную печальных зверей до одного поэта из древних времен — forebears to a poet from ancient times — слишком древних, чтобы тому можно было найти какие-нибудь свидетельства.

Печальные звери-самцы искусны в ручной работе, потому-то они и стали ткачами. Самки, поскольку они хороши собой, часто работают продавщицами в магазинах тканей. Жители Юнъаня, даже те, что живут в противоположной части города, охотно приезжают за тканями в маленький бедный квартал, чтобы полюбоваться этими очаровательными существами.

Согласно легенде, улыбка печального зверя столь прекрасна, что, раз увидев, ее невозможно забыть. Но они никогда не улыбаются, сколько бы смешных анекдотов им ни рассказывали.

Из-за грустного выражения лица красота самок вызывает у мужчин горячее желание заботиться о них и оберегать их, и для богатеев Юнъаня завести такую жену является предметом особой гордости. Самки печальных зверей могут спариваться с людьми и рожать от них детей — в точности как человеческие женщины. Самцы же не имеют такой способности, и с годами в комплексе Лэе появляется все больше печальных холостяков, поскольку их дамы часто переселяются на юг, в богатые районы. С ледяными лицами они бегут отсюда не оглядываясь — только их и видели! А район все пустеет и пустеет…

Когда зоологи подняли в газетах шум: «Если так пойдет и дальше, эти редкие звери и вовсе вымрут», — правительство приняло новый закон, предписывавший печальным зверям создавать семьи только с себе подобными. Отныне для вступления в брак с человеком самке требовалось получить специальное разрешение, которое выдавалось лишь один раз в пять лет. После принятия этого закона жена-зверь стала еще более престижным символом высокого статуса. Верхушка общества просто помешалась на них, а правительство поимело немалый куш.

Художница Лефти была другом моего друга. В наших кругах ходили всякие сплетни о ней и ее печальном звере, но мало кто знал правду. Однажды она подошла ко мне на какой-то вечеринке и сказала:

— Я вас знаю. Вы пишете о зверях. Хочу рассказать вам историю о печальном звере. Интересно будет послушать?

— Да, — кивнула я. — Но вы должны взять с меня плату.

— Мне ничего не нужно.

— Таковы правила. Я должна вам хоть что-нибудь дать. — Мои губы растянулись в улыбке, но ее лицо осталось безучастным.

Потом она произнесла:

— Пожалуй, я не отказалась бы от ванильного мороженого.

Я купила ей мороженое, и она тут же стала жадно, с наслаждением глотать его, почти забыв о нашем разговоре.

Я выкурила две сигареты, прежде чем художница Лефти снова открыла рот.

— Мой печальный зверь умер на прошлой неделе, — сказала она.

Когда Лефти встретила своего зверя-самца, дела на фабрике «Пинлэ» шли плохо: все продавщицы повыходили замуж за магнатов и разбежались; продавать товары стало некому. Многих рабочих уволили.

Впервые Лефти увидела зверя в баре «Дельфин». Он подошел к ней и проговорил:

— Я только что потерял работу, вы не могли бы купить мне выпить?

Она взглянула на него. Он был очень высокий, лицо серьезное, кожа блестящая и гладкая, без морщин.

— Хорошо, — согласилась Лефти.

Когда они пили, она заметила у него за ухом изящный плавник.

— Ты ведь зверь! — воскликнула она.

Он ответил:

— Да, и я остался без работы.

В ту ночь он увязался за ней домой, и она приручила его.

Зверя звали Юн. Он спокойно спал по ночам, мало говорил, любил принимать ванну и ел одно только ванильное мороженое — по три порции в день. Если при нем включали телевизор, он издавал душераздирающий вой и глаза у него вспыхивали красным: звериная натура давала о себе знать.

Лефти перестала смотреть телевизор. Когда она приходила домой, они усаживались по разные концы дивана и читали каждый свою книгу. Когда зверь был доволен, он протяжно урчал по-кошачьи, но никогда не улыбался.

Ночью они спали вместе. Юн всегда спал обнаженным. Сложен он был в точности как человек-мужчина. Только вот кожа вокруг пупка у него была зеленая, как морская волна, даже словно бы полупрозрачная. Лефти глядела на нее и не могла оторваться, как завороженная.

— Это так красиво! — восхищалась она.

Она гладила его, а он мурлыкал, словно довольный кот, но заниматься сексом они не могли.

— Это потому, что ты человек, — объяснял он.

Они спали крепко сплетясь в объятиях, точно два зверя.

Какое это было чудесное время! Самец оказался заботливее, чем любая женщина, и с домашней работой управлялся лучше: он и готовил для Лефти, и одежду ей стирал. Правда, еда была в основном вегетарианской, а белье пахло странновато. Пока Лефти ела, зверь смотрел на нее с нежностью, сидя напротив за столом. Она считала его почти мужем.

Это произошло в мае прошлого года. Лефти написала немало портретов, взяв зверя в качестве модели, и устроила очень успешную выставку в галерее «Вечнозеленая».

Все знали, что она держит у себя печального зверя с длинными крепкими ногами, плоским зеленоватым животом и ясными пустыми глазами. Появившись где бы то ни было, он неизменно притягивал к себе благосклонное внимание всех молодых женщин города.

Я видела эту выставку. Первые слухи о Лефти и ее печальном звере дошли до меня от нашего главного сплетника — Чарли.

— Эта телка, Лефти, наверняка уже затащила его в постель, — прошептал он мне на ухо.

— Самцы не могут заниматься сексом с людьми, — возразила я.

Чарли хихикнул:

— И ты в это веришь?

Да, я верила, что это настоящий зверь. На одной из картин он сидел на подоконнике в чем мать родила, и на его икре была ясно видна чешуя. Выражение его лица было немного застенчивым, а потому особенно пленительным. Все думали: вот если бы он улыбнулся, как бы был хорош!

Но он не улыбался.

Если бы он улыбнулся, то тотчас бы умер.

— Он мертв, — пробормотала Лефти.

Она сидела напротив меня и глотала мороженое огромными кусками. Вид у нее был ужасный, и она тоже ни разу не улыбнулась.

Лефти рассказала, что в ночь полнолуния они услышали протяжный крик, похожий на крик феникса. Глаза Юна широко распахнулись, и он в панике бросился открывать дверь. За дверью стояла девушка. Даже в тусклом свете коридора было видно, какая она красавица. Говорить она не могла — только прокричала как птица еще раз и крепко обняла Юна.

Лефти пригласила ее войти и угостила ванильным мороженым. Лицо у девушки было таким красным, что казалось, кровь вот-вот просочится сквозь кожу.

Юн сказал: «Она больна».

Эта самка зверя была женой одного богача из южного района. Юн объяснил, что это его сестра — Ю. Она все цеплялась за него, не отпускала от себя даже во сне. Они с Лефти напоили ее настойкой вайды, но она все кричала и кричала. Юн не знал, что делать, и позвонил ее мужу-человеку, но тот только недовольно фыркнул в ответ: «Да она все время визжит. Не знаю я, чего ей надо, — я же не зверь, в конце концов!»

Юн повесил трубку и прижал к себе сестру, снова и снова целуя ее в щеки. Теперь уже оба зверя издавали одинаковые крики. Сидя в кресле рядом с ними, Лефти позвонила своему бывшему — доктору Фу.

Доктор поспешил приехать к ним. По словам Лефти, он выглядел еще красивее, чем раньше. Он быстро измерил Ю температуру и давление, объявил, что она беременна, и сделал укол.

Лефти снова позвонила мужу Ю, и тот, услышав новость, чуть не задохнулся от счастья. Буквально сквозь слезы выдохнул: «Слава Небесам! В семье Ванг будет наследник!» Лефти в ярости швырнула трубку, но не успела она и глазом моргнуть, как к дому уже подъехал «Мерседес-Бенц».

Когда они прощались с Ю, девушка-зверь все так же кричала, не умолкая, хотя кожа у нее была уже не такая красная.

Юн, весь мокрый от пота, отправился в душ. Доктор Фу расхаживал по гостиной взад-вперед, а затем вдруг обнял художницу и произнес:

«Я скучал по тебе».

Так они стояли обнявшись, вспоминали былые дни, прижимались друг к другу и целовались, задыхаясь от нетерпеливого желания. Когда их тела сплелись в одно целое, плеск воды, доносящийся из ванной, казался им теплыми объятиями океанских волн.

А на следующее утро Юн умер.

Лефти прошептала, опуская голову на руки:

— Он ведь никогда не улыбался. Я не представляю, отчего он умер.

— Я тоже не представляю, — пожала плечами я.

Художница, казалось, обезумела от горя, но от этого только сделалась еще красивее. Она сказала:

— Я хочу знать, отчего он умер. Я ведь, можно сказать, любила его.

Вечеринка в ту ночь как-то резко закончилась, и я собралась домой. Выйдя на улицу, я увидела, как Лефти с каким-то мужчиной пронеслись мимо клуба на дорогой спортивной машине.

Мужчина, что стоял рядом со мной, захлебывался восторгами в ее адрес.

— С тех пор как она обзавелась печальным зверем, стала совершенно другой женщиной! Ее картины поражают воображение, как никогда прежде, да и она сама тоже. Когда уже и я найду себе зверя? — Он повернулся ко мне. — Вы же всё про них знаете, правда? Так подыщите мне самочку.

Я усмехнулась:

— Только судьба может помочь человеку приручить зверя.

Он не поверил:

— Сколько зверей живет в Юнъане? В конце концов, это еще вопрос, кто тут кого приручает.

Я рассмеялась:

— Если боитесь, лучше уезжайте.

— Кто сюда попал, тот уже никуда не уедет, — покачал головой он. — Этот город слишком густо населен чудовищами, он затягивает, околдовывает. Рай для художников и бродяг.

Я подумала о Лефти: говорили, что много лет назад она приехала сюда с севера, неотесанная, как полено, и что выговор у нее был как у деревенской девахи. За ее спиной над ней посмеивались. Но за время жизни в этом городе она превратилась в элегантную даму с кроваво-алыми губами — словно родилась здесь.

Печальные звери пришли в город много веков назад и с тех пор никогда не покидали его. Невзирая на мрачные прогнозы зоологов, наводнения, засухи, рецессии, войны, крахи фондового рынка и эпидемии, они по-прежнему живут в Юнъане. Да и численность их остается стабильной — как это происходит, вот вечная загадка!

Лет пятьдесят-шестьдесят назад в Юнъане было видимо-невидимо самых разных зверей, и люди были всего лишь одним из видов, но затем разразилась война, и целых десять лет люди сражались против зверей. Теперь этот период истории вычеркнут из учебников, словно канул в небытие. Не так уж много времени прошло, однако кроме скупых фактов никаких сведений о нем не осталось. Большая часть зверей исчезла с лица земли, вымерла. Но печальные звери выжили и стали самым многочисленным звериным племенем в Юнъане.

Однако ни один человек не смог изучить их по-настоящему. Самки выходили замуж, а самцы не спаривались с людьми.

И когда я стала искать в интернете информацию о печальных зверях, пытаясь выяснить, отчего умер Юн, то не нашла никаких зацепок, кроме разных обрывочных сведений.

— Может быть, он горькой тыквы переел, и это его убило, — пошутила я.

Я позвонила своему университетскому профессору — известному в Юнъане зоологу.

— Вы ведь изучали печальных зверей? Мне нужно знать, что может внезапно убить их, кроме улыбки.

Он ответил не сразу.

— Встретимся завтра за кофе, тогда и поговорим.

В утренней газете в разделе светской хроники я прочитала о Лефти. В заметке говорилось, что ее много раз видели вместе с сыном известного строительного магната. К статье прилагались фотографии, на которых они сидели за столиком в баре где-то на крыше — мужчина был молодой, франтоватый, с самодовольной ухмылкой. Рядом можно было разглядеть левый профиль Лефти, броскую сережку в одном ухе, тонкие, изящные черты лица. Она выглядела спокойной, меланхоличной и неулыбчивой.

Я сделала глоток чая, потом еще один, и подумала: любит ли она еще своего мертвого зверя? В этот миг зазвонил телефон — снова мой профессор.

— Ты видела сегодняшнюю газету? Фото художницы.

— Я как раз об этом и хотела вас спросить. Это ее печальный зверь умер.

Последовало долгое молчание.

— Слушай, тебе лучше не лезть в это дело.

— Почему? Вы знаете, как умер этот зверь?

— Возможно, он не умер. — Пауза. — Ведь душа бессмертна…

Я рассмеялась:

— Вы имеете в виду Город Душ?

Город Душ, если верить легенде, располагается прямо под Юнъанем. Люди и звери, машины, дороги, рок-группы и их фанаты — все они живут там вечно. Какая мать не пугала ребенка такой страшилкой: «Не торчи долго с книжкой в туалете — зачитаешься и не заметишь, как чья-нибудь душа поднимется по трубам и вселится в твое тело!» Это вызывало у нас, детей, священный страх перед унитазом, и только когда мы выросли, догадались, что нас обманывали.

В телефоне послышался треск — сигнал слабый. Профессор проговорил:

— В общем… я хотел сказать…

Тут нас разъединили.

В детстве я подолгу сидела на корточках возле унитаза и заглядывала внутрь в надежде, что какая-нибудь душа вынырнет на поверхность и заговорит со мной. Человеческая или звериная — все равно. Если бы душа появилась, я бы сказала ей «здравствуйте». Я ведь была воспитанным ребенком. Я бы непременно ей понравилась.

Я навестила самку Ю — она жила в богатом южном районе. Живот у девушки уже слегка

округлился. Она вежливо поприветствовала меня в холле.

— Я читала ваши романы. Очень хорошие.

Она пила шоколадный коктейль со льдом, и кожа ее сияла жемчужно-розовым светом, а голос был мягким и теплым. Она сидела в углу комнаты, спиной к свету, ее черные глаза сверкали.

Меня вдруг охватило беспокойство.

— Я пришла спросить о вашем брате.

Лицо Ю осталось совершенно безучастным.

— О брате? У меня нет брата.

Я с недоумением уставилась на нее, и тут из соседней комнаты быстрым шагом вышел охранник.

— Госпожа плохо себя чувствует, — сказал он. — Вам лучше уйти.

Он был очень высокий и глядел без всякого выражения — вылитый печальный зверь, хотя на самом деле — человек. Он схватил меня за плечо большой сильной рукой.

— Пройдите сюда, прошу вас.

Ю все так же сидела на диване, простодушно глядя на меня. Она спросила:

— А что случилось-то?

Уши у нее были чуть больше обыкновенного размера, что придавало ей сходство с храмовым Буддой, парящим в облаках, не ведающим земных мучений, спрашивающим своих служителей: «Если они голодны, почему бы им не съесть бутерброд с колбасой?»

Вечером в баре «Дельфин» я встретила Чарли с новой девушкой — она молча сидела рядом с нами, с несколько настороженным видом потягивая через трубочку апельсиновый сок.

Я стрельнула у Чарли сигаретку и рассказала о том, что случилось утром.

— Меня просто бесит, — сказала я, — когда вот так лапают без спроса.

Я выпустила дым прямо ему в лицо, и он, нахмурившись, развеял его ладонью. А потом проговорил:

— Ты же не новичок в таких делах, неужели не понимаешь, чем это может кончиться? И винить тебе будет некого, только саму себя.

Здания местной администрации располагались на проспекте Жэньминь — несколько унылых, приземистых серых корпусов с охранниками, вытянувшимися по струнке у парадных входов. Корпусов было много — сразу и взглядом не охватишь. Кто знает, сколько документов здесь выпускают в свет каждый день — для распространения в своем кругу, для публикации или для чьего-то сведения.

В числе этих документов были и законы, касающиеся браков между печальными зверями и людьми: самка зверя должна предварительно подвергнуться гипнозу или хирургической операции, стирающей ее звериную память, и ежемесячно получать гормональные инъекции, подавляющие ее звериную натуру. Таким образом, все самки зверей, живущие с человеческими мужьями, страдали амнезией. Не помнили, кто они, не знали даже, что они звери. Сидели в своих роскошных гостиных, ожидая, когда мужья вернутся домой, а затем раздевались и ложились с ними в постель — продолжать человеческий род. Только во время полнолуния они вновь обретали свою звериную природу, утрачивая способность к человеческой речи. Но впоследствии забывали обо всем, что произошло за эти два-три дня.

Наконец был изобретен новый тип гормона, под действием которого звери теряли способность вспомнить хоть что-то о своем происхождении даже в полнолуние, при самой полной и круглой луне. Теперь они будут оставаться людьми навсегда, на всю жизнь. Только улыбаться, а тем более смеяться будут по-прежнему не способны: стоит им улыбнуться один раз, и они уже не смогут остановиться — так и будут улыбаться, пока не умрут.

Я позвонила своему профессору и спросила, правда ли, что существует такой гормон. Придя в ярость, он закричал:

— А если не существует, кто писал за тебя статью?! На эту самую тему, каких-то три месяца назад! Не могу поверить, что из моей ученицы вышло такое ничтожество. Подумать только — податься в романистки!

Я поспешно повесила трубку, затем снова сняла, намереваясь позвонить Лефти, но не смогла себя заставить.

Ночи в Юнъане то и дело оглашались звериными криками неизвестного происхождения. Я родилась здесь и была привычна к этому с детских лет. Моя мать говорила: «Как знать наверняка — может быть, звери тоже люди, а люди — просто еще один вид зверей».

Но нет, это неправда. Люди всегда боялись и будут бояться зверей.

Я снова положила трубку. Кто-то тихо всхлипывал, кто-то крепко обнимал меня и плакал. Кто-то говорил: «Алло, алло, алло…»

Я жила одна на семнадцатом этаже виллы Тао-хуа с видом на реку Цзиньсю вдали. В моей огромной квартире не было ни души, но я слышала плач.

— Довольно! — вскричала я.

Но плач не прекращался.

Художница Лефти слегка тронулась умом. Она снова и снова звонила мне и рассказывала истории о себе и своем звере. Я догадалась, что ей больше не с кем поговорить, и спросила:

— Что вы хотите в обмен за эти рассказы?

Она ничего не хотела: у нее уже имелось все, и больше ей нечего было ждать.

Время от времени я видела ее фото в газетах. Красивую художницу непременно кто-нибудь да полюбит. Молодой, состоятельный мужчина с оживленно горящими глазами.

По телефону она рыдала:

— У меня начались головные боли, мысли все время путаются, я уже не знаю, кто я…

Она не могла найти своего печального зверя — того, кто принадлежал ей. Она его приручила. Он всегда был рядом, чаще всего молча, его тянули к себе темнота и сырость, он любил мороженое, у него был добродушный нрав и ничего не выражающие глаза, он предпочитал ходить без одежды, бродил голышом по квартире — и она рисовала каждое его движение и завораживающее зеленое пятно на животе, которое, как ей казалось, почему-то становилось все больше и больше.

Тело у него было прохладное, а потому летними ночами трудно было удержаться от соблазна прикоснуться к нему. Временами он издавал негромкие стоны, временами что-то говорил, но в основном предпочитал первое. Он ведь был зверем. Чешуя у него на ноге светилась ослепительным светом.

Возможно, он действительно был потомком древнего поэта и унаследовал от него меланхолическую натуру.

Я снова зашла в ту галерею, где Лефти проводила свою выставку, но оказалось, что все портреты Юна уже проданы. Я спросила у владельца галереи, кто же их купил. Тот отнекивался, не хотел говорить, так что мне пришлось назвать имя Чарли.

— Это был господин Хэ, — сказал владелец. — Хэ Ци.

Хэ Ци. Хэ Ци… Я быстро отыскала его фото — это его я совсем недавно видела в газетах. Тот самый молодой человек, который встречался с Лефти, сын известного в Юнъане строительного магната.

Господин Хэ Ци, как оказалось, читал мои книги. Я сидела в его гигантской приемной, сжимая в руке чашку кофе «Голубая гора», и никак не могла как следует сосредоточиться.

Я спросила:

— Это вы купили все портреты того зверя?

— Да, — кивнул он, и на его сияющем лице не было и намека на уклончивость.

— Зачем?

— Я влюблен, — ответил он, все так же улыбаясь.

— Влюблены?

— Да.

Я поколебалась.

— В зверя или в художницу?

Он улыбнулся и ничего не ответил.

— Он умер, вы же знаете, — сказала я.

— Кто?

— Зверь.

— Умер? Он не умер, его душа бессмертна.

— Я хочу сказать…

— Разве это имеет значение? Я с нетерпением жду вашего следующего романа.

Ткацкая фабрика «Пинлэ» находилась в низовьях реки Кунцюэ. Она производила добротно сшитые одеяла, простыни и полотенца, которые находили сбыт по всей стране. Поскольку самцы печальных зверей славились умелыми руками, они заняли эту нишу почти целиком — можно сказать, доминировали на рынке Юнъаня. Жизнь у них была нелегкой: правительство обложило их высокими налогами.

Чарли шепотом передавал мне то, о чем наши лидеры говорили в кулуарах. Он утверждал, что все их расчеты держатся лишь на кротком нраве печальных зверей, иначе уже давным-давно разразился бы бунт!

У входа в комплекс Лэе располагалась крупнейшая в Юнъане оптовая база мороженого. Там слонялась компания детенышей-самцов, не сводивших глаз с двери магазина. Я спросила одного из них, не хочет ли он вафельный рожок. Детеныш энергично закивал.

Я купила ему порцию мороженого, и он тут же с радостью принялся ее уплетать. Уселся напротив меня и сказал:

— Ты хороший человек, тетя.

— Зови уж тогда старшей сестрой, что ли.

Он послушно поправился:

— Сестра.

Я спросила, сколько ему лет. Он сказал, что пять.

Мы сидели в скверике возле комплекса Лэе. Стены вокруг были увиты несколькими слоями плюща, и от этого здания походили на бесчисленные огромные деревья, где райские птицы отдыхают на ветках после долгого перелета.

— Что ты там рассматриваешь? — спросил он.

— Тут так красиво.

— Что это у тебя на лице? — В глазах маленького зверька мелькнул испуг.

— Улыбка, — ответила я.

— Улыбка?

— Да.

— А почему я так не могу?

— Тебе нельзя улыбаться, — разъяснила я. — Если ты улыбнешься, то умрешь.

— Понятно, — кивнул он. — Как интересно…

Он был, казалось, совершенно спокоен, а вот

мне сделалось не по себе.

— Вы называете это улыбкой, а мы — болью, — грустно произнес он. — Мой папа говорит: когда боль доходит до предела, мы умираем.

— Хочешь еще мороженого? — спросила я, чтобы сменить тему.

— Да, пожалуйста.

Я купила ему новую порцию, и он так же радостно набросился на нее. И тут вдруг откуда-то издалека донесся протяжный крик — словно рев самой природы.

Звереныш сказал, что ему пора домой.

— Прощай, старшая сестра. Ты такая хорошая — вот я вырасту и женюсь на тебе.

Я снова улыбнулась:

— Молод ты для меня. Да и вообще, ты не можешь на мне жениться: я ведь человек.

— Могу. Папа говорит, что могу, только тогда ты будешь смеяться.

— Смеяться?

Он повернулся ко мне, и его силуэт в сумерках походил на силуэт какого-то божества.

— Да. У вас, у людей, говорят — умрешь.

В следующий раз, когда я увидела Чарли, вечного нарушителя спокойствия, в баре «Дельфин», с ним была уже другая девушка. Я спросила:

— Ты знаешь, что Хэ Ци скупил все портреты печального зверя Нефти?

Чарли покосился на меня.

— Конечно знаю. А шум-то к чему? Неудивительно, что ты так ничего в жизни и не добилась.

Затем он добавил:

— Это я свел их друг с другом. Хэ Ци увидел картины и стал приставать ко мне, чтобы я познакомил его с Лефти. Я и дал ему номер ее телефона.

— А потом?

— А потом всё как у всех. Хэ Ци позвонил и сказал, что они наконец встретились. Зверь его очаровал.

— Тот самый зверь?

— Да. Хэ Ци сказал, что без ума от него.

В ту ночь мне позвонила Лефти. Между ней и Хэ Ци уже полыхала сумасшедшая страсть, и она совсем забыла о своем звере. Я сказала немного сердито:

— А я-то думала, вы его любили.

Она помолчала, а затем спросила:

— А бывает любовь между людьми и зверьми? Я не говорю о тех, что выходят замуж за богатых людей после всех этих операций и гормональных уколов, — они верят, что они люди. Я о тех, что остались зверьми. Они могут любить людей? Я люблю его, — заключила художница.

Печальные звери существовали с древности. Тысячи лет назад они пришли на юг, в город Юнъань. В этом городе, выстроенном почти правильным квадратом, на юге и на западе случались песчаные бури, а на севере и на востоке была повышенная влажность, поэтому они поселились на северо-востоке — изолированной общиной, которая выдавала своих привлекательных самок замуж за тех, кто дороже заплатит, а выручку делила с местной администрацией в пропорции 40:60. Когда в нашем городе появились небоскребы и эстакады, звери все так же жили в своем полуразрушенном квартале — в гармонии с миром, спокойно и безмятежно.

Когда я училась в университете, мой профессор говорил:

— В каждом звере живет звериная натура. Будь с ними поосторожнее, пожалуйста.

Я позвонила ему и рассказала о своих последних открытиях.

— Не копай дальше, — попросил он серьезно. — Тебе это ни к чему.

— Я хочу знать, отчего он умер.

Мой наставник вздохнул.

— Как была упрямицей, так и осталась. Есть вещи, о которых лучше забыть.

Но я не могла забыть вот о чем: накануне выпуска профессор привел меня посмотреть свою коллекцию образцов зверей, плававших в растворе в длинных застекленных витринах, и у всех были человеческие лица. Мне запомнился один самец печального зверя. Живот у него был взрезан на месте зеленого пятна — в нем виднелись два плотных ряда зубов, а между ними щель. Мой наставник сказал:

— Вот это и есть его настоящая пасть. Звериная пасть.

Я не смогла сдержать рвотные позывы и выскочила из лаборатории, чтобы больше не возвращаться.

В каждом звере живет звериная натура. В полнолуние человеческие дети должны сидеть по домам. Моя мать говорила: «Все звери хотят есть людей, так же как люди едят их».

Взаимное уничтожение — единственный способ выжить. Это и есть круг жизни. Это правда.

Но ученые заявили, что уже изобретен и запущен в производство совершенно новый гормон, который может полностью подавить звериную натуру у самок печальных зверей. Даже в ночи полнолуния они больше не будут кричать птичьими голосами.

Провели клинические испытания, и результаты оказались несомненно успешными. Препарат поступил в массовое производство, притом по немалой цене — в конце концов, богатые мужья могут и раскошелиться. Чарли был возмущен. «Это нарушает экологическое равновесие!» — кричал он. Его новая девушка смотрела на него с благоговейным восхищением.

Я глубоко затянулась сигаретой. Нетрудно было представить себе Юнъань через много лет, где уже не будет зверей — все они исчезнут из-за этих гормонов. Или же их будут держать под полным контролем: искусственно привьют им человеческую природу, и будут они бродить меж небоскребов, вскакивать в лифты, ходить на свидания, жениться, размножаться — правда, ограничиваясь всего одним ребенком, неважно, мальчик это будет или девочка.

Когда это время наступит, всем романистам тоже сделают инъекции гормонов, чтобы превратить нас в программистов, а все зоологи подвергнутся операции и станут кондукторами. Никто больше не будет заниматься исследованиями несуществующего, не останется ни мифов, ни зверей, ни истории, ни фантазий. Правительство только и будет успевать печатать деньги. Юнъань станет настоящим интернациональным мегаполисом.

Вот почему историки будущего должны быть благодарны самке по имени Ю. У нее обнаружилась аллергия на гормональные уколы: от них ее кожа сделалась ярко-красной, и она кричала без умолку. Чуть ли не весь Юнъань видел по телевизору эту ужасающую сцену: как Ю, с алой и почти прозрачной кожей, с плодом человеческого ребенка, просвечивающим сквозь кожу живота, с разлохмаченными волосами, бежит нагишом по улицам, а за ней следом катит съемочный фургон.

Люди увидели испуганного, измученного печального зверя — и, как и говорил мне маленький звереныш, она улыбалась. Печальные звери улыбаются не от радости, а только от печали, от боли. Стоит им улыбнуться один раз, как они уже не могут остановиться — так и будут улыбаться, пока не умрут.

Улыбка Ю была такой прекрасной, что даже я не удержалась от слез. Весь город замер, не в силах отвести от нее глаз. На бегу она кричала как птица. Старики говорили, что теперь могут умереть спокойно: они уже видели улыбку печального зверя.

Ю, улыбаясь, пробежала через всю улицу Яньхэ, а затем вскарабкалась на статую античного героя на площади Шэнли. Плод беспомощно, не мигая, смотрел сквозь розовую прозрачную кожу живота.

Она испустила последний душераздирающий крик, и улыбка ее была завораживающей, словно цветущий персик. Все, кто оказался в этот момент рядом, говорили: это было все равно что смотреть на богиню.

Она умерла. Когда печальные звери улыбаются, они умирают.

Производство нового гормона было приостановлено. Печальные звери из комплекса Лэе вышли на марш протеста и с грозным ревом прошагали по улицам. Люди в ужасе шарахались с дороги. Мэр выступил с речью. Он принес свои извинения и организовал похороны Ю — столь роскошные, каких здесь еще никогда не видывали.

В телевизоре муж Ю истошно рыдал, плечи у него тряслись. Трогательное зрелище. Чарли привел меня на похороны. У входа в церемониальный зал мы столкнулись с Лефти и Хэ Ци.

Лефти странно посмотрела на меня. Она была хороша как никогда, только слишком уж хрупкая, с неулыбчивым, задумчивым лицом и болезненно худым телом. Хэ Ци крепко держал ее за руку.

Никто из нас не сказал ни слова о Юне. Мы лишь хмуро кивнули друг другу и вошли в зал. Лефти хотела видеть тело Ю. Хэ Ци пытался ее удержать, но она сказала:

— Я хочу взглянуть на нее в последний раз. Я не сумела ей помочь.

Хэ Ци попросил:

— Не ходи. Тебе будет грустно.

Никто не мог ожидать того, что случилось после.

Лефти ринулась к гробу как безумная, распахнула крышку и уставилась на тело. Потом протянула руку, будто хотела коснуться его, — но прежде чем дотронуться, улыбнулась.

Это была лучезарная улыбка, и какое-то мгновение все смотрели на нее как зачарованные. Чарли, стоявший рядом со мной, издал какой-то очень мужской звук, какой-то невразумительный судорожный вздох.

Лефти все улыбалась и улыбалась и не могла перестать. Хэ Ци подошел на заплетающихся ногах и потянул ее за руку.

— Ты не должна улыбаться, — пробормотал он. — Она мертва, но ты не улыбайся! — И заплакал.

А она все улыбалась. Тогда Хэ Ци сказал:

— Я тебя очень люблю, не бросай меня, пожалуйста. Мы так дорого заплатили за то, чтобы быть вместе. Перестань улыбаться!

Все еще улыбаясь, она закричала, и это была гордая и прекрасная птичья песня. Ее голос звучал все громче и громче, и все вокруг потрясенно замерли.

А потом она умерла.

Так художница Лефти обрела свой конец.

В баре «Дельфин» в Юнъане часто можно встретить Чарли, известного любителя соваться в чужие дела. Последние сплетни, которые он разносил, касались художницы Лефти и ее печального зверя.

По словам Чарли, власти произвели вскрытие трупа, и в животе, все еще слегка зеленоватом, обнаружились зубы, не успевшие раскрошиться, и полупереваренные останки настоящей Лефти.

Мой профессор позвонил и отругал меня:

— Я же предупреждал тебя, чтобы дальше не копала!

Затем спросил, можно ли прийти ко мне, но я сказала, что в этом нет необходимости.

Уже много времени спустя я столкнулась с Хэ Ци на какой-то вечеринке. С виду он сильно сдал. Потянув меня за руку, он спросил:

— Вы написали столько книг, так скажите мне — могут ли люди и звери любить друг друга? Могут ли они быть вместе?

По всему моему телу пробежал озноб: я вдруг вспомнила, как художница Лефти — а может быть, к тому времени она уже была печальным зверем Юном? — грустно спрашивала меня по телефону: «Могут ли люди и звери любить друг друга? Это возможно?»

«Я люблю его», — сказала она тогда.

Когда-то я думала, что знаю эту историю от начала до конца. Что это история о нем и о ней. Кому могло бы прийти в голову, что это трагедия двух мужчин? Они думали, что смогут быть вместе, но их союз оказался не долговечнее отражения цветов в зеркале или луны в воде. Он оборвался, потому что ее улыбка была слишком прекрасна.

Печальные звери живут в северо-восточной части города Юнъань. Они бесхитростны по натуре, предпочитают холод. С давних времен никакие бедствия не могли сломить их. В полнолуние самки издают протяжный брачный зов, и самцы спешат к ним. Легко произвести на свет самца печального зверя, но не самку, потому что в ночи полнолуния самец способен спариваться с человеческой женщиной, и в момент величайшего наслаждения он распахивает свой зеленый живот-пасть и заглатывает ее целиком. А затем принимает ее облик и постепенно переваривает ее сознание, пока не сделается наконец новой самкой зверя — и вот так они воспроизводят свой род, поколение за поколением.

Эти звери верны в любви и ищут лишь одного спутника на всю жизнь. Но никогда не улыбаются. Если они улыбнутся, они умрут — отсюда и их прозвище: печальные звери.