Странные звери Китая

2 Радостные звери

Радостный зверь — древний вид; еще бога громового коня называли Радостным. Они не делятся на самцов и самок, роста небольшого и по виду ничем не отличаются от человеческого ребенка лет шести-семи, только левая рука у них немного длиннее, а на запястье растут когти — от пяти до семи штук.

Радостные звери обожают хлопья на завтрак и простую воду, не любят жирную пищу с ярко выраженным вкусом. С увлечением читают фантастические романы, а вот математику терпеть не могут.

Встреча с радостным зверем — знак удачи. Они живут поодиночке, и их передвижения непредсказуемы. Каждому, кто увидит такого зверя, суждено преуспеть и возвыситься над толпой. Легенды гласят, что в древности эти звери показывались императорам, отсюда и их прозвище — радостные.

Первое появление радостного зверя в городе Юнъанъ наблюдали пятьдесят лет назад. Запись об этом происшествии хранится в городской библиотеке.

Тогда, полвека назад, зверя удалось сфотографировать журналисту «Юнъаньских хроник». На раскрашенной фотографии маленький зверек выглядит истощенным, у него огромные глаза, короткая стрижка и густая челка. Кожа окрашена в необычный оттенок розового, а одет он в зеленый спортивный костюм. Вид у зверька перепуганный, он стоит у самого края кадра и улыбается, а глаза у него такие, что кажется, из них вот-вот покатятся слезы.

Репортер следил за зверем полмесяца, кормил его хлопьями, поил простой водой (в статье отмечено, что у него очень плохой аппетит) и давал читать фантастические комиксы. Он вспоминает. «Этот зверь был очень привязан ко мне — как к родному отцу».

После выхода статьи зверь внезапно исчез, и больше о нем никто ничего не слышал.

Журналист в одночасье сделался знаменитостью, его карьера пошла вверх. В конце концов он даже стал мэром Юнъаня.

Неделю назад бывший мэр скончался в доме престарелых. Он никогда не был женат и детей не оставил. Среди его имущества нашли три коробки старых книг и одежды, а также сберегательный счет на 1700 юаней.

История мэра и его радостного зверя заняла целую страницу «Юнъаньской ежедневной газеты» — вместе с той самой старой фотографией и рекламой увеличения груди.

Оборотная сторона была отведена под объявления: подержанные автомобили — недорого, молодая женщина ищет мужчину-иностранца для занятий английским языком, предложения руки и сердца, дома в аренду, вывоз мебели, услуги клининга, пропавшие люди, пропавшие животные — и все это одной сплошной невразумительной кучей.

Среди этих объявлений было несколько строк о Ли Чунь, пожилой женщине, пропавшей без вести несколько дней назад. Фото не прилагалось, только словесное описание: невысокая, худощавая, под глазом родинка, говорит мало. В случае обнаружения звоните по такому-то номеру, нашедшему вознаграждение.

Я встретилась со своим другом Чарли в баре «Дельфин». Он хлопнул газетой о стол.

— Ты видела, что они творят?! — заорал он. — Мой номер напечатали под этим долбаным объявлением! Кого вообще по такому описанию можно найти? Телефон трезвонит с семи утра, чтоб его!

Кто-то засмеялся:

— Эй, Чарли, это все потому, что ты всех бесишь — вот кто-то, похоже, и решил тебя разыграть.

Я сидела напротив, курила, и в голове у меня что-то болезненно пульсировало.

— В какой газете? Покажи.

Вот так я и увидела фото радостного зверя.

Вид у зверя был мирный и невинный. Он улыбался, но в глазах у него таился ужас. Я долго разглядывала его, а на следующий день отправилась в муниципальную библиотеку, но там почти ничего не нашла. За пятьдесят лет обнаружился всего один радостный зверь, да и того видел только покойный бывший мэр.

А теперь еще и я.

В Юнъане обитает бесчисленное множество зверей — какие-то из них неотличимы от людей, а какие-то — настоящие чудовища. В колледже я видела много их изображений в кабинете своего профессора — там были и давно вымершие виды, и рисунки античных времен, когда художники еще не ведали о законах перспективы. Но ни один из этих рисунков меня не взволновал так, как это фото. Радостный зверь смотрел прямо в камеру — испуганно, но с улыбкой, и странно напоминал мне меня саму.

Я позвонила своему профессору и спросила, не найдется ли у него каких-нибудь историй.

— Вы ведь знаете эти легенды? Они были у нас в программе, я помню.

Он сказал:

— Да, эти звери очень странные и опасные, мы их и сейчас изучаем. Хотя никто не может сказать наверняка, существуют ли они на самом деле.

— Но эта фотография в утренней газете…

— Где не видно даже запястий, не говоря уже о когтях! Эта фотография ничего не доказывает.

Я не выдержала и огрызнулась:

— Вы стареете! В былые времена вы не успокоились бы, пока его не выследили бы.

— Вот именно! Это ты меня состарила!

Я угрюмо повесила трубку.

Надо сказать, кое-кому было еще похуже, чем мне. Чарли де-факто переквалифицировался в частного сыщика и вплотную занялся розысками Ли Чунь. Ему то и дело звонили и докладывали о пожилых женщинах, которых видели на вокзале, у реки Цзиньсю, в торговом центре «Небесный рай», даже в муниципальной средней школе № 2. Чарли сновал туда-сюда, как волчок, но всякий раз оказывалось, что произошла ошибка.

— Надеюсь, мне скоро удастся вернуть ее в лоно семьи, — сказал он мне по телефону. — Устал я от этой свистопляски.

— Почему бы просто не сменить номер телефона? — рассмеялась я.

Как только эти слова сорвались у меня с языка, я поняла, что их не следовало говорить.

Чарли хмыкнул:

— Мы с тобой дружим уже больше десяти лет, и с каждым днем ты становишься все наивнее.

Около минуты мы оба молчали. У каждого есть свои больные места, которые лучше не задевать.

Я подумала — Чарли ведь даже не обязательно менять номер. Один звонок его приятелям в газете, и недоразумению конец. Но он, конечно, никогда бы этого не сделал. Он был твердо намерен найти эту незнакомую женщину и вернуть ее домой.

— Слишком уж ты добрый, Чарли, — произнесла я наконец.

Он усмехнулся и разъединился.

Не знаю, с каких пор люди перестали прощаться. Лишь бы сократить счета за телефон.

В ту ночь мне приснился радостный зверь. Стоял и улыбался мне — маленький, совсем как человеческий ребенок. Его огромные глаза пристально смотрели прямо на меня, и он не говорил ни слова — только лицо у него вдруг так страшно исказилось, что я вскрикнула от ужаса и открыла глаза.

Всю оставшуюся ночь я спала скверно и утром проснулась необычайно рано. Отправившись на поиски завтрака, я повстречала одну из легендарных торговок птицами: женщину средних лет с землистой кожей и тусклыми волосами. Она грызла палочку из жареного теста. Тихонько, украдкой подошла ко мне и шепнула:

— Птичку не желаете?

Я взглянула на нее, что-то щелкнуло у меня в мозгу, и я кивнула:

— Да.

Женщина повела меня смотреть своих птиц. Мне невольно вспомнилось, что еще каких-нибудь тридцать с небольшим лет назад птиц в Юнъане было видимо-невидимо: дрозды, сороки, вороны, журавли, дикие гуси, воробьи — кого тут только не было, и перелетные, и зимующие, и все вокруг звенело от их щебета. А потом по какой-то загадочной причине их стали истреблять.

Сначала ученые наводнили все газеты статьями, где утверждалось, что птицы распространяют всевозможные смертельные болезни, вызывают шумовое загрязнение и сокращают запасы продовольствия. Затем подключилась местная администрация, и началась кампания по уничтожению птиц любыми средствами: в них стреляли, ловили сетями, жгли огнем, засыпали землей, разоряли гнезда, били яйца. Чемпионов по истреблению птиц превозносили, а вожди говорили речи с таким серьезным видом, что всем было ясно: дело нешуточное.

С тех пор птицы исчезли из Юнъаня, во всяком случае, их не было нигде видно. Если какие-то из них и выжили, то не осмеливались показываться людям на глаза. Время от времени в городе появлялись деревенские торговцы птицами, и власти обходились с ними как с опасными преступниками, вроде распространителей порнографии. Торговцы подходили и спрашивали: «Эй, птичку не желаете?» Или иногда еще: «Не интересуетесь фильмами о природе?»

Может быть, это звучит смешно, но, как я уже сказала, местные власти относились к этому весьма серьезно и одну за другой рассылали бумаги с множеством ярко-красных официальных печатей. Смеяться над этим никто не осмеливался. Даже когда глава кампании скончался, те, что пришли ему на смену, свято чтили его память и не прекращали арестов.

Вот почему, когда эта женщина протянула мне птицу, я даже не взглянула, что это за вид. Она сказала — тридцать юаней, и я заплатила. А потом спросила:

— Что это за птица, тетушка?

— Хорошая птица, — ответила она.

Птица была серенькая, с красным клювом и не по-птичьи молчаливая — только иногда вдруг начинала кричать, крутить головой и прыгать по клетке. Я назвала ее Малышка Грей.

У моего профессора инстинкты были как у охотничьей собаки. Он тут же позвонил мне и после недолгого предисловия заметил:

— Так ты, значит, птичку завела…

Я сказала — да, и он начал разглагольствовать о том, что меня непременно разоблачат и оштрафуют на огромную сумму. Затем сказал:

— Заходи через пару дней, у меня есть хороший корм для птиц.

Потом спросил еще, добилась ли я каких-то успехов в поисках радостного зверя.

Я ответила:

— Нет.

— А я нашел ниточку, — поведал он. — Если хочешь, поедем завтра в дом престарелых, где жил бывший мэр.

Я усмехнулась:

— Ага, значит, вы опять помолодели.

Он рассмеялся ледяным смехом.

— Встретимся завтра в девять тридцать, где обычно.

Я прождала полчаса, но он так и не пришел. Наконец появился какой-то молодой человек студенческого вида.

— Меня послал профессор, — сказал он. — А сам профессор занят.

Паренек был в клетчатой рубашке, на вид совсем молодой, ясноглазый. Покраснев, он добавил:

— Я читал ваши романы.

Я попрощалась с ним, села в автобус № 378 и поехала в дом престарелых на Мужэньшань. Когда автобус катил по магистрали мимо аэропорта, я слышала вдалеке рев приземляющихся и взлетающих самолетов. Сейчас они взмоют в небеса, как фениксы, и умчатся в дальние края.

Местечко оказалось красивое: ряд серо-белых домов, дворик, засаженный камфарными деревьями, березами и эвкалиптами, цветочные клумбы у входа. Был сезон гардении, и аромат легких белоснежных цветов плыл по саду.

Младший медбрат с номером семьдесят три на груди привел меня в бывшую комнату бывшего мэра — в сто четвертую.

— Она так и стоит пустая с тех пор, как старик умер. Никто ничего не трогал, всё как было.

Я вошла. В комнате был такой образцовый порядок, что казалось, тут вообще никто никогда не жил. Заголовки газет, восхваляющие порядочность и честность бывшего мэра, промелькнули у меня перед глазами, словно на киноэкране. В комнате стояли журнальный столик, три плетеных стула и 29-дюймовый телевизор. Дальше была спальня. Книжные полки занимали больше места, чем гардероб. Потом шли — вентиляционная шахта, за ней кухня и ванная. Стандартная планировка старого дома.

Я спросила у номера семьдесят три:

— А еще что-нибудь после мэра осталось?

— Вы что, газет не читаете? — Он кинул на меня недовольный взгляд. — Две коробки с книгами и одна с одеждой, больше ничего.

Стены были выкрашены белой краской. Когда на них падал солнечный свет, больно было смотреть. Я поежилась:

— И как только мэр не ослеп, целыми днями на это глядя.

Медбрат ответил:

— Кто же станет сидеть и в стену смотреть — делать, что ли, нечего?

Пока я осматривала комнаты, он ходил за мной по пятам с каменным лицом. Я мысленно сто раз прокляла своего профессора, потом достала сигареты и предложила одну медбрату:

— Курите?

Он отказался, и тогда я закурила сама. Сделала глубокую затяжку, улыбнулась парню обольстительной улыбкой и попрощалась.

Было три часа дня. Номер семьдесят третий проводил меня до самых ворот. По пути один за другим мелькали серо-белые дома с одинаковыми номерами, безмолвные, словно в заброшенном городе. Наконец медбрат распрощался со мной и решительно захлопнул ворота.

Я поехала в бар «Дельфин» и рассказала Чарли о своем визите.

— Там было так чисто, — посетовала я. — Так чисто…

Чарли сидел за столиком передо мной, жадно глотая пиво и жуя арахис.

— А тебе не кажется подозрительной такая чистота? — спросил он. — Даже в самой аккуратной комнате все равно скапливается пыль, если не выметать ее каждый день.

У него вновь зазвонил телефон.

Мы увидели Ли Чунь перед кинотеатром «Галактика» — неоновые лампы освещали ее фигуру со спины, будто огни рампы. Она сидела на ступеньках, сжавшись всем телом, словно ребенок, опустив голову так низко, что мы не могли разглядеть выражения ее лица — только белые волосы над красной атласной блузкой.

Вызвавший нас хозяин закусочной сообщил:

— Она тут уже не один час сидит. Я спросил, как ее зовут, и она сказала — Ли Чунь, вот я и позвонил вам.

Мы подошли к Ли Чунь, и она подняла глаза — черные-пречерные, огромные. Поглядела на меня с грустью, но потом улыбнулась. Под правым глазом у нее примостилась родинка.

Она была совсем старая, кожа вся в глубоких морщинах, но любой заметил бы сразу, что когда-то женщина отличалась красотой: глаза ясные, блестящие, нос хорошей формы и черты лица очень тонкие.

— Вы Ли Чунь? — спросили мы.

Она взглянула на нас как-то странно, но отрицать не стала.

Чарли сказал:

— Ваши родные ищут вас. Где вы живете? Я отвезу вас домой.

— Кто вы? — спросила она.

— Я тот самый несчастный утырок, чей номер опубликовали в газете, — буркнул Чарли.

Она улыбнулась ему.

— Ну хорошо, везите меня домой.

Владелец закусочной сиял, будто выиграл в лотерею. Ли Чунь достала кошелек и протянула ему пятьсот юаней:

— Спасибо.

Владелец взял деньги и тут же испарился. Он не заметил ничего, кроме банкнот, а вот мы с Чарли успели мельком увидеть ее левое запястье: бледное, сухое, с шестью костяными шпорами, похожими на младенческие зубки.

— Вы не человек. — сказала я.

Она помотала головой:

— Нет. Я радостный зверь.

Наши взгляды встретились, и она улыбнулась — в точности так же, как тот маленький зверек на фотографии. По спине у меня пробежал холодок.

Мы отвезли Ли Чунь домой. Оказалось, что она живет в семейном крыле при Народной больнице № 6.

Я спросила:

— Вы врач?

— Да, врач народной медицины.

Мы зашли к ней в квартиру. Гостиная выглядела безупречно: розовые шторы, небольшая барная стойка.

— Вы одна живете? — поинтересовался Чарли.

— Я никогда не была замужем, — ответила Ли Чунь.

Она узнала, не хотим ли мы выпить, и пошла за бокалами. Я пригляделась внимательно — ну конечно, левая рука чуть длиннее правой. Мы сели, и она налила нам какой-то напиток. Движения у нее были грациозные, будто танец.

Чарли с настороженным видом сделал глоток. Должно быть, это была его первая настоящая встреча со зверем.

Он сказал:

— Насчет номера телефона…

— Это вышло по ошибке, — улыбнулась Ли Чунь. — У него шестерка на конце, а у вас — девятка.

— У кого? — не поняла я.

— Его больше нет с нами, — пояснила она.

Ее любовная история меня мало интересовала, и я сразу перешла к делу:

— Вы знаете радостного зверя с этой фотографии?

— Да, — кивнула Ли Чунь, элегантно поднося бокал к губам. — Это я.

Она взглянула на меня в упор черными как смоль глазами. Выглядела она в точности как обычная пожилая женщина. Пятьдесят лет минуло с тех пор, как она была молодым зверем.

— А я думала, радостные звери всю жизнь выглядят как дети и не имеют пола, — пробормотала я.

Она усмехнулась:

— Люди слишком мало знают о радостных зверях.

Она была права. Знаний у нас всего ничего, зато самоуверенности хватает на целые тома невежественных бредней. Бесчисленное количество людей зарабатывает этим на жизнь, обманом прокладывая себе путь к богатству и респектабельности. А по-настоящему жизни зверей никто не понимает: мы не знаем, как они рождаются, как умирают, что думают о людях, как выживают.

Возможно, поэтому мой мозг никак не мог связать молодого зверя на фото с этой пожилой женщиной. Только глаза у нее и в старости нисколько не изменились.

Я спросила будто невзначай:

— А сколько лет живут радостные звери?

— Мы бессмертны, — ответила она.

Я чувствовала себя совсем разбитой. Чарли отвез меня домой, налил стакан молока, а затем уложил спать, словно старший брат.

Я сонно пробормотала:

— Не забудь покормить мою птицу.

Он нажал мне пальцем на нос:

— Конечно.

Разными путями мы пришли к одной и той же цели. Он разыскивал Ли Чунь, а я выслеживала радостного зверя. Кто же мог подумать, что это одно и то же лицо?

В ту ночь мне снова снился радостный зверь, похожий на маленькую Ли Чунь, и ужас в ее глазах был еще отчаяннее, чем раньше. Вдруг она издала пронзительный, нечеловеческий крик, очень похожий на птичий свист.

Я вздрогнула и проснулась, но звук не прекратился. Это моя собственная птица раскричалась как безумная.

Я бросилась в гостиную и увидела, что птичка мечется в клетке и дико, пронзительно пищит. В панике я подбежала к ней и почувствовала, что из поилки пахнет спиртом. Глупый Чарли — он по ошибке налил туда чего-то алкогольного.

Подавив желание позвонить и хорошенько наорать на него, я вылила прозрачную жидкость, налила вместо нее воды, а затем накрыла клетку черной тканью. Попыталась заснуть снова, но не смогла.

Я села у окна в обнимку с подушкой и закурила. Взглянула вниз и вздрогнула, заметив, что лес за городом разрастается — его щупальца стремительно охватывали дома, закрывая свет, и вот уже осталась только луна и толстый слой облаков. Небо было далеко-далеко, не стало больше ни города, ни людей, совсем как в древние времена — одни только звери бегали по лесу, хватали, кусали, убивали друг друга, спаривались и бросали потомство на произвол судьбы.

Вдруг непонятно откуда взмыла ввысь птица или даже целая стая птиц — уже не помню, мне было не до того: уж очень она или они были красивые, с удлиненным телом и изящными движениями, а светлые перья сверкали, как у феникса — все цвета мира были в этих крыльях. Птица — или птицы? — поднялась высоко над юнъаньским лесом, испуская пронзительные крики, невыносимо печальные, облетела город по кругу и исчезла в облаках.

Моя птица между тем все так же пронзительно кричала, как сумасшедшая.

Через три минуты позвонил взбешенный профессор.

— Ты видела птицу? Нет, серьезно! Птица! Но это была не просто птица — я уверен, что это какой-то зверь.

Значит, это была не галлюцинация. Не сдержавшись, я расхохоталась.

На следующий день эта история появилась на первых страницах всех газет в Юнъане вместе с размытой фотографией. Оказалось, что бессонницей страдала не я одна: в свидетелях недостатка не было. Старики плакали перед камерами, и одна старушка сказала, что с самого детства не видела ничего столь чудесного. Другие уверяли, что это был наверняка феникс — священная птица из легенд.

Весь день мы не могли говорить ни о чем другом. Когда стемнело, я отправилась в бар «Дельфин» и там услышала, как молодой панк, хлебающий пиво за соседним столиком, хвастается, что уже видел такую птицу раньше, давным-давно, только вот не догадывался, что она настоящая.

Я повернулась к нему — хотела посмотреть, как он выглядит, но нечаянно встретилась с ним глазами и вынуждена была неловко улыбнуться.

Через несколько минут он подошел, заказал мне выпивку и заметил:

— Я тебя уже где-то видел.

Я опустила глаза, но он не отставал:

— Нет, правда. Где? — Он вынул пачку сигарет и протянул мне. — Куришь?

— Нет, спасибо.

Он улыбнулся:

— Я тебя вспомнил. Ты приезжала в дом престарелых!

— Ой! Так ты — номер семьдесят три!

Мы оба рассмеялись.

Панк выпил еще со мной за компанию, хотя, похоже, и так уже был пьян. Наклонившись ко мне и дыша перегаром, стал рассказывать о бывшем мэре.

— Старик всегда был со странностями. Засядет у себя в комнате и знай себе рисует. — Загадочно понизив голос, парень добавил: — А знаешь, что он рисовал? Птицу! Вот ту самую, что летала вчера ночью. Все время одну и ту же!

Я прищурилась, глядя на него, и решила, что пьяного слушать нечего. Мне вспомнился яркий солнечный свет, ослепительно-белые стены. Подумать только — оказывается, за ними скрывалась такая великолепная птица.

Я позвонила своему профессору и все ему рассказала. Он спросил, не навещала ли я больше зверя. Я ответила:

— Нет. Не люблю надоедать людям.

Он усмехнулся:

— Ну конечно. Я помню.

Какое-то время мы оба молчали, потом он добавил:

— Приходи завтра ужинать, будет как раз почти твой день рождения.

Я рассмеялась:

— Ладно.

И опять он меня пробросил. Я прождала битый час в ресторане отеля, пока не появился все тот же студент.

— Профессор занят, — сказал он. — Велел отдать вам вот это.

Не зная, смеяться или злиться, я открыла конверт и увидела старую фотографию.

Она запечатлела мужчину, но не моего профессора, кого-то другого. У него был длинный нос, очки и слегка туповатое выражение лица. Рядом с ним стояла женщина — тоже молодая, невысокая, очень худая, с тонкими чертами лица и черными как смоль глазами, проникающими прямо в душу. Снимок был зимним, и они оба стояли все в снегу

Мое раздражение улеглось.

— Ладно, раз уж ты здесь, я угощу тебя ужином.

Студент покраснел и согласился:

— Хорошо.

Мы вкусно поужинали и допили выдержанное красное вино, которое я специально заказала.

Я спросила:

— Так чем же вы там так заняты?

Он ответил:

— Изучаем радостных зверей. Что странно — он каждый день гоняет нас в муниципальные архивы, заставляет перерывать старые газеты, хотя я не представляю, какой в этом толк.

Я мгновенно покрылась холодным потом и почти протрезвела. Мой профессор нисколько не изменился. Я снова достала фото и спросила мальчишку:

— Кто этот мужчина?

— Бывший мэр Юнъаня. Профессор сказал, что вы его наверняка узнаете.

Я взглянула еще раз — да, точно, это он. А женщина с необыкновенными глазами — Ли Чунь, радостный зверь.

Это была она, никаких сомнений — глядела прямо на меня и улыбалась. На этом фото она была уже совсем взрослая и, как я и думала, очень красивая.

Я назначила встречу Чарли и спросила, что произошло, когда он набрал свой номер, заменив последнюю цифру с девяти на шесть — номер бывшего мэра? Он уткнулся в телефон и, отстукивая кому-то текстовое сообщение, ответил:

— Мне-то это зачем?

— Не отпирайся. С твоим-то любопытством — ты просто не мог не набрать этот номер.

Он смущенно ухмыльнулся и признался: да, набирал, и, конечно же, история оказалась о любви.

Я не стала ни о чем расспрашивать Ли Чунь, когда она сказала: «Его уже нет с нами», но свои догадки у меня были.

Он был еще молод, работал простым репортером, когда увидел юного зверя через объектив фотоаппарата и влюбился. Почему они расстались и оба состарились в одиночестве? Никто не знает. История о любви.

Но потом он дал объявление в газету — хотел знать, где она, этот молчаливый зверь с родинкой под глазом. Она видела и объявление, и его некролог на обороте газетной страницы. История любви.

Просто история любви. И не о чем тут думать.

Мы сидели и курили. Классическая история любви. Пятьдесят лет назад. Каких только событий не случилось за эти годы — и землетрясения, и войны, и даже эта нелепая кампания по истреблению птиц. Я засмеялась и тут же закашлялась.

Когда я закрыла глаза, то поняла, что смотрю в окошко фотоаппарата. Солнечный свет был где-то далеко-далеко. Передо мной стоял маленький зверь в спортивном костюмчике на подкашивающихся от желания и бессилия ногах и с радостной готовностью улыбался фотографу. Глаза были черные как смоль, огромные, блестящие, а лицо выражало ужас. Солнце ослепительно сверкало, отражаясь от этого лица, совсем как от белых стен.

Меня вдруг пробрало ознобом — раз, другой.

— Газета за тот день… где она?! — схватив Чарли за руку, вопросила я.

Он бросил газету в баре «Дельфин». Мы кинулись туда и нашли ее. Да, мне не померещилось: кожа маленького зверя, хоть и странно-розового оттенка, была безупречно чистой. Никакой родинки под правым глазом.

И не только это, запоздало сообразила я. У женщины с той фотографии, что прислал мне профессор, тоже не было никаких родинок.

Я показала Чарли фотографию и спросила, кто это.

— Какая-то цыпочка. Ничего так.

— Это Ли Чунь?

— Нет.

— Почему?

Он неторопливо затянулся сигаретой и нахмурился.

— Ты тупая, что ли? Эта женщина должна быть по меньшей мере на двадцать лет старше Ли Чунь Ты на дату-то посмотри. Пятьдесят лет назад Ли Чунь была еще ребенком.

Я схватила фотографию и оцепенело уставилась на нее. В правом нижнем углу была четко пропечатана дата. Радостный зверь должен был быть еще по-детски бесполым.

Мы немедленно отправились к дому Ли Чунь, но обнаружили, что он пуст. Чарли в отчаянии колотил в дверь, пока не вышел старик-сосед. На нем были белые шорты, и вид у него был ошарашенный. Живот висел, как гигантский мешок с фасолью.

— Вы Ли Чунь ищете? Нет ее тут. Несколько дней назад пришли какие-то люди и забрали все ее вещи. Я всегда подозревал, что с ней что-то не так, — заговорщицки добавил он. — Она была какая-то не такая, как все. Тридцать лет с ней по соседству живем, а даже не разговаривали никогда толком.

Это была трагедия. Ли Чунь всего лишь зверь, но теперь, когда мы упустили ее, никто никогда не узнает ни о том, как она росла, ни о том, что случилось после. Радостные звери — одиночки, и их передвижения непредсказуемы. Встретить их почти нереально.

Чарли оказался сообразительнее меня. Сунул руку в мою сумку и выудил оттуда фотографию.

— Вы знаете этих людей?

Старик прищурился.

— Женщина очень похожа на Ли Чунь в молодости, а мужчина — вроде как бывший мэр? Ли Чунь что же, родственница ему?

Пораженная, я выхватила у него фотографию, поспешно распрощалась и уволокла Чарли за собой.

В ту ночь я шла домой одна и по пути курила сигарету за сигаретой. Мы не сумели распутать эту историю, но наверняка ведь есть и другие. Бывший мэр мертв, эта другая женщина (или зверь) пока что не попадалась нам на глаза, и есть еще радостный зверь Ли Чунь. Но я потеряла ее след.

Я была почти уверена, что на фотографии изображен еще один зверь.

Ночи в Юнъане непроглядно темные. После захода солнца из земли вырастают призрачные деревья, потрескивая, тянутся ввысь, к самым облакам, и там превращаются в чарующие воспоминания зверей. Откуда-то издалека доносятся чьи-то нечленораздельные крики.

Я затянулась сигаретой так глубоко, что задохнулась и закашлялась. Присев на корточки посреди маленького парка, через который ходила уже столько раз, я увидела того самого странного детеныша зверя с фотографии. Те же испуганные улыбающиеся глаза… «Это же призрак!» — вдруг ясно поняла я. Зверь мертв — вот почему он показался мне. Юнъань — город, где духи, звери и люди живут вперемешку, толкаются локтями на улице, влюбляются и даже заводят детей. И никто из них не умирает легкой смертью.

У меня зазвонил телефон. Это был мой профессор. Я сняла трубку, но ничего не сказала.

Он вздохнул:

— Не плачь, я еду к тебе. Радостного зверя больше нет.

— Знаю, — тяжело выговорила я.

— Приходи завтра в лабораторию, — сказал он.

— Хорошо, — откликнулась я.

Я не могла дожидаться завтра и сразу же поехала в университет, а там прошла знакомым путем в лабораторию. Достала ключи (я знала, что он никогда не меняет замки) и открыла дверь.

Я щелкнула выключателем, и, как только загорелся свет, остатки моих угрызений совести испарились без следа. Комната была беспорядочно завалена всяким барахлом, будто тут прошел обыск. Все вещи были знакомы. Я сразу поняла, чьи они — Ли Чунь. Нужно было раньше догадаться.

На столе лежала стопка документов — явно досье. Рядом папка с подписью на обложке: «Радостный зверь № 001».

Бумаги тоже принадлежали Ли Чунь: неотправленные письма, в которых описывались события, произошедшие много лет назад, — нечто вроде древних легенд. Некоторые письма были адресованы мужчине.

Ли Чунь писала:

Я чувствую, что влюбляюсь в тебя, поэтому не хочу уходить. Это пытка, и ты меня никогда не увидишь, но я не хочу уходить. И вообще, я никогда не хотела никого обидеть.

Вот и все, что нашлось среди ее скудных пожитков. Чудовищные каракули, почерк как у ребенка, который едва научился писать.

Были здесь и фотографии. Одна из них — сделанная в саду, залитом ярким солнечным светом. Ли Чунь тут была еще молодая, слишком худая, но красивая. Она стояла одна и смущенно улыбалась.

Вещи бывшего мэра тоже были здесь — на сумке болталась бирка с его именем.

Первое, что я увидела, — фотографию: молодой мэр, еще в бытность репортером, с фотоаппаратом на шее. Женщина с другой фотографии тоже была здесь, а между ними, держа их за руки, стояла радостно улыбающаяся девочка лет пяти-шести. У нее была родинка под глазом.

Здесь же лежало письмо жене:

Это уже не наша дочь, она превратилась в чудовище. Убей ее немедленно, до моего прихода. Убей ее!

Дальше шли протоколы полицейского расследования, все в официальных печатях. Проникновение со взломом в дом сотрудников газеты такого-то числа. Женщина убита топором, ее дочь пропала без вести. Мужчина получил легкие трав-

мы и пока не пришел в сознание. Принять самые срочные меры к розыску и вес такое. Но результатов расследования в отчете не было. Нераскрытое дело осталось пятном на репутации полиции, и никто так и не узнал, что же произошло на самом деле.

Были здесь и материалы об уничтожении птиц — по всей видимости, конфиденциальные. Они относились к тому времени, когда этот человек был мэром. В черновике меморандума утверждалось, что птицы вот-вот начнут пожирать людей и их необходимо изгнать из Юнъаня.

Наконец здесь были сканы каких-то рисунков, настолько выцветших от времени, что на них трудно было что-то разобрать.

На первом была изображена та самая птица, которую я видела, похожая на феникса, — невероятно изящная, со странно изогнутой шеей и блестящими черными глазами.

Следующий рисунок изображал другого зверя — того, с фотографии, улыбающегося на солнце, очень худенького — можно сказать, кожа да кости. Но глаза у него были все такие же ясные и такие же испуганные.

На последнем рисунке снова был маленький зверь — уже мертвый, лежащий на балконе. Левая рука у него была вскинута вверх, семь шпор на запястье отчетливо видны — корявые, как веточки. Глаза закрыты, пальцы правой руки стиснуты на груди, словно от боли. Левая рука как минимум втрое длиннее правой и странно тянулась к небу — правда, это была все-таки не фотография, а набросок, притом довольно грубый, так что я даже не знала — может быть, что-то мне просто померещилось.

Я подошла к шкафу с образцами и обнаружила там новый экземпляр: высушенную руку в банке. Очень тонкую, с шестью когтями на бледном запястье. Рука была разрезана и внутри оказалась совершенно пустой — выеденной так, что осталась только оболочка.

Вернувшись в ту ночь домой, я взглянула на себя в зеркальную дверь лифта и увидела ужас в собственных глазах. Я думала о звере, жившем в теле Ли Чунь, о звере, который день за днем пожирал ребенка из плоти и крови своего возлюбленного, растягивал трапезу, не желая расставаться с этим телом, с продолжением любимого мужчины. Выждет и поест немного; поест и снова выжидает. Так пожирание растянулось на пятьдесят лет. Когда зверь наконец взмыл над городом, он вспомнил их первую встречу. Как этот мужчина обращался с ним — с ней — словно с родной дочерью, как снимал ее на фото, ласково приговаривая: «Ну давай, улыбнись же». Зверь улыбался, а маленькая девочка, которую пожирали изнутри, глядела испуганно. Мое лицо светилось передо мной в двери лифта, из черных глаз текли слезы.

Я открыла дверь в квартиру и увидела, что моя птица мертва. Крылья ее стали сухими и жесткими и больше не двигались.

Встреча с радостным зверем — знак удачи Они умеют принимать форму феникса, говорят на человеческих языках и привязчивы по своей натуре Радостный зверь не может долго жить сам по себе и большую часть жизни проводит, паразитируя в организме человека. Очень любит питаться детьми. Когда все тело съедено — органы, мышцы, мозг, кровь, — зверь выходит через удлиненную левую руку и превращается в огромную птицу невероятной красоты, способную прожить всего одну ночь.

Радостные звери размножаются путем смерти. Перо с головы птицы находит новое тело, в которое можно проникнуть, и, вселившись в него, порождает новое существо.

Из смерти в жизнь — и так тысячи лет. Радостные звери бессмертны.