Странные звери Китая

5 Цветущие звери

Все цветущие звери — самки. Они ведут стадный образ жизни и очень спокойны по натуре. Прирожденные садоводы, они с древних времен зарабатывают этим на жизнь и особенно хорошо умеют выращивать редкие виды растений. Отсюда и пошло их прозвище — «цветущие».

Цветущие звери живут в юго-восточной части Юнъаня, в Храме Древностей. Там, на заднем дворе, они выращивают всевозможные растения, круглый год наполняющие его ароматом. Цветущий Будда из этого храма — покровитель тех, кто ждет сыновей или хочет найти себе пару, и поток благовоний, которые приносят ему в дар, никогда не иссякает.

У цветущих зверей тонкие лица с застывшим на них выражением постоянной тревоги. Говорят они редко. Их бледную кожу украшают светло-голубые полумесяцы, и на руках у них по шесть пальцев, а в остальном они ничем не отличаются от человеческих женщин. С возрастом полумесяцы проступают все ярче: делаются темно-синими, а затем черными. После этого наступает смерть.

Когда жизнь цветущего зверя приходит к концу, племя разрезает его на восемь частей, сажает их в землю и поливает желтым рисовым вином. Через месяц из земли появляется ствол — белоснежный, твердый и блестящий, как нефрит. Еще через месяц из этого ствола прорастают руки и ноги, а еще через месяц — лицо. Дерево принимает форму тела зверя и становится все мягче. Еще месяц — и ствол распадается надвое, и из него рождается новый цветущий зверь.

Молодой зверь не говорит ни на одном человеческом языке. Он, вернее, она питается пыльцой и по-прежнему пьет рисовое вино. Через шесть месяцев она делается ростом с трехлетнего ребенка, а лицо у нее — как у молодой женщины. К этому времени она уже свободно владеет речью и проявляет необычайные умственные способности.

Размножаются цветущие звери трудно. Из каждых восьми саженцев выживают лишь один-два. Молодые деревца требуют совершенно идеальных условий и особенно уязвимы на стадии зародыша: именно тогда люди-торговцы обычно срубают их ради ценной древесины, из которой потом делают небольшие изысканные предметы домашнего обихода и продают по астрономическим ценам.

Когда беспорядки в Юнъане закончились и новая администрация взяла впасть в свои руки, она ввела новые суровые законы, запрещающие эту практику, однако прибыль была слишком заманчивой, и цветущие леса продолжали вырубать.

Цветущие звери по природе своей миролюбивы и доброжелательны. Когда женщинам Юнъаня больше некуда идти, они приходят в Храм Древностей. Там они ухаживают за растениями или за прорастающими зверями и детенышами. Там все живут в гармонии, и у них есть все необходимое.

Эти звери питаются медом, рисовым вином, яйцами и цветной капустой. Мяса они совсем не едят, поскольку рождены, чтобы исполнять священные обязанности.

* * *

Однажды в марте Чжун Лян пришел навестить меня с большой коробкой лапши быстрого приготовления. Посмеиваясь, поставил ее на стол.

— Подарок для тебя.

Я бросила на коробку косой недовольный взгляд.

— Чжун Лян, ты покушаешься на убийство старших? Здесь наверняка достаточно консервантов, чтобы сделать из меня мумию.

Он снова засмеялся:

— Поделом мне, заслужил. Ладно, скажи, что ты любишь, я тебе принесу.

— Забудь, — сказала я. — Что тебе нужно?

Он почесал в затылке.

— На той неделе у моего дяди семейная вечеринка. Я хочу, чтобы ты пошла со мной.

— Зачем я тебе на семейной вечеринке? Предлагаешь мне стать твоей девушкой?

Чжун Лян как будто на фугас наступил.

— На это я бы не решился, — ответил он, что означало: «Ты для меня старовата». А затем пояснил: — Мой дядя любит твои рассказы. Он узнал, что мы друзья, и велел мне тебя пригласить.

А-а, фанат.

— Ни за что. — Я никогда не соглашалась на подобные просьбы.

Однако у мальчишки был припрятан козырь в рукаве. Он придвинул ко мне поближе свое красивое лицо и произнес:

— Может, и профессор там будет. Придешь?

— Конечно! — тут же выпалила я.

Расстроенная тем, что так легко попалась на крючок и выдала себя, я больше не стала с ним разговаривать и просто вытолкала из квартиры.

— Заеду за тобой в шесть в следующую пятницу! — крикнул Чжун Лян, когда я захлопнула за ним дверь.

К пятнице я уже успела совсем забыть, на что согласилась. Я валялась перед телевизором в просторной мешковатой рубашке, мятой и нестираной, и ела мороженое. Когда Чжун Лян постучал в дверь и я ему открыла, мы оба озадаченно уставились друг на друга.

— Что это за хрень на тебе? — одновременно спросили мы.

Он был в строгом костюме и держался очень прямо, а на лице у него застыло серьезное, торжественное выражение. Мы что, на похороны идем?

Наконец я вспомнила о вечеринке и, не тратя времени на извинения, бросилась в спальню. Вернулась через пять минут, натянув брюки и зачесав волосы в хвост. Это было все, что я могла сделать.

— Идем, — сказала я.

Чжун Лян изучал меня целых три секунды с непонятным выражением. Наконец в лице у него дрогнул какой-то мускул, и он пробормотал:

— Ну ладно.

Полчаса спустя «фиат» Чжун Ляна уже въезжал в самый богатый район города, и я начала подозревать, что дело дрянь. Он свернул в широкий двор дома своего дяди, и стало окончательно ясно, что меня заманили в ловушку.

Вскоре я уже стояла перед самым известным ювелиром города — Чжун Жэнем. Он пожал мне руку, и ногти у него были идеально ухоженные, а пожатие — крепкое и властное.

— Здравствуйте, — сказал он.

Я глупо улыбнулась. Улыбка вышла пустая.

— Здравствуйте, — ответила я и мысленно прокляла Чжун Ляна тысячу раз. Зачем называть это семейной вечеринкой, когда везешь меня встречаться со своим дядей один на один?

Чжун Жэнь, мой читатель, разглядывал меня изучающе, будто рыбу на прилавке. Чжун Лян уселся с толстой книгой в кресло у окна, оставив нас в гостиной лицом друг к другу, как на переговорах времен холодной войны.

— Мне нравятся ваши рассказы, — сказал Чжун Жэнь.

— Это очень любезно с вашей стороны, — только и могла я повторить дежурные слова, которые говорила уже тысячи раз до этого.

— Я читал все, что вы писали о зверях. В вашем изложении это выглядит весьма убедительно. Звери человечнее людей, а люди более жестоки, чем звери.

Я сделала глоток чая и беспомощно улыбнулась.

— Это не совсем так однозначно.

Мы замолчали.

Вид у мужчины, сидевшего напротив меня, был добродушный — он мог бы быть моим старшим братом, а чертами лица немного походил на Чжун Ляна. Однако что-то в выражении его лица заставляло предполагать, что он чувствует себя неловко, и эта неловкость такого рода, какую испытывают, казалось бы, только молодые люди. Он неотрывно смотрел мне прямо в лицо, переводя взгляд со лба на подбородок и обратно.

Я почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Наконец сказала:

— Господин Чжун, я должна…

— Давайте поженимся! — выпалил он, будто внезапно очнувшись от сна.

Это прозвучало искренне. Я поперхнулась. У Чжун Ляна книга выпала из рук и шлепнулась на пол.

«Подслушивал, паразит!» Почему-то это было первое, о чем я подумала.

Избегать человека — задача несложная, но это становится куда труднее, когда имеешь дело с редкостно упрямым, до странности настойчивым богачом. Всю неделю я сидела тихо, не высовываясь, и все-таки он сумел выследить меня даже в таком суматошном месте, как бар «Дельфин».

Его одурманенное лицо вдруг всплыло передо мной со словами: «Выслушайте меня!»

Я совсем пала духом и пожалела, что в стакане у меня всего-навсего пиво, а не мышьяк.

Я позвонила Чжун Ляну и заорала на него, трясясь от злости:

— Это все ты, гаденыш! Это тебе даром не пройдет!

Чжун Лян, кажется, и сам был ошарашен.

— Слушай, дядя всегда был странным, ноя и не догадывался, до какой степени он сумасшедший. Вот уж не думал, что такая женщина, как ты, сможет привлечь его внимание…

Я рявкнула на него и повесила трубку. Глубоко вздохнула, сказала себе: не связывайся с малолеткой, оно того не стоит, ну не научили его уважать старших…

Я сидела с выключенным светом и ждала звонка Чжун Жэня. Племянник наверняка постоянно докладывал ему о моем местоположении, так что он не мог не знать, где я. И все же — тишина. Всю ночь темнота давила мне на голову.

Наконец я не выдержала. Взяла телефон и набрала номер.

— Алло… — произнесла я как можно более беспечным тоном.

Далее я пыталась что-то сказать, но у меня не хватило мужества, и я повесила трубку. Пыталась сделать вид, будто ничего не произошло, и тут же расплакалась.

Мама говорила: «Никогда не плачь, слезы только разбавят твою печаль, и ее станет еще больше».

Наконец я снова взяла телефон и набрала другой номер.

Не успела я выговорить «алло», как Чэнь Нянь догадалась, кто это.

— Что случилось? — спросила она. — Тебе плохо?

— Да, — сказала я. — Я хочу приехать и пожить у вас немного.

— Приезжай, — пригласила Чэнь Нянь.

— Когда-то мама говорила мне: «Не беспокой Чэнь Нянь без крайней необходимости. Я и так уже доставила ей достаточно хлопот».

— Не говори глупостей, — отозвалась Чэнь Нянь. — Десять лет прошло, а я все еще ужасно скучаю по ней.

Она сидела рядом со мной, прихлебывая чай. Волосы у нее были распущенные, только что вымытые. В солнечном свете они казались восхитительно мягкими и блестящими. В воздухе витал успокаивающий запах. Я сразу узнала его, потому что помнила с детства, с тех дней, когда бывала здесь с мамой: ладан, цветы в саду за домом, разные птицы и насекомые, а еще влажный древесный аромат, исходящий от самой Чэнь Нянь.

На лице ее, как всегда, читалось страдание. Она была уже старой: с тех пор как я видела ее в последний раз, полумесяцы на ее теле стали темно-синими, а кожа истончилась до прозрачности, и казалось, что под ней ничего нет. Чэнь Нянь ласково положила руку на мою ладонь.

— Не волнуйся. Конечно, ты можешь пожить здесь. Устроим тебя в бывшей комнате твоей матери.

Я кивнула и глубоко вздохнула. Как только я сжала ее руку, на душе у меня стало спокойно. Все шесть пальцев у нее были ледяными.

Она была цветущим зверем, и мы с ней сидели в Храме Древностей. Наконец-то мое сердце нашло покой.

Молодая самка зверя отвела меня в гостевую комнату через задний двор. У нее была длинная изящная шея, а бледно-голубые отметины под кожей напоминали бабочек.

— Можете называть меня Чжу Хуай, — сказала она с улыбкой.

Ей было, пожалуй, лет десять, потому что выглядела она так, как люди выглядят в двадцать. Голос у нее был нежный и звонкий. Раньше я ее никогда не видела.

Она, кажется, стеснялась и сразу убежала, сказав, что зайдет за мной, когда пора будет идти на ужин.

В комнате ничего не изменилось — только телевизор теперь стоял в углу, а под потолком подвесили огромный вентилятор.

Я села на диван и стала смотреть в окно. Задний двор был зеленым, как всегда. Растения, названий которых я не знала, цвели всевозможными невообразимыми цветами. Единственное, что я смогла опознать, — это цветы сливы, бледно-розовые, и белые облака. Мама как-то сказала: «По мне, это лучше, чем платья из натурального шелка в „Небесном Рае“».

Я улыбнулась.

Вечером Чэнь Нянь приготовила мне тушеный тофу. Он благоухал незнакомым ароматом, мгновенно пробуждавшим аппетит. Мы ели его с рисом. Флуоресцентные лампы в большом зале горели ровно, не мигая, по настенному плазменному телевизору передавали новости.

Чэнь Нянь указала на стайку зверей, сидевших слева от нас, и сказала, что все они родились уже после того, как я ушла отсюда. Я повернулась, чтобы посмотреть на них, и увидела знакомую молодую самку, которая улыбнулась мне. Она была красива утонченной красотой, а глаза ее мне еще раньше запомнились — влажные, изящного разреза.

Чэнь Нянь сказала:

— Ты ведь уже знакома с Чжу Хуай?

— Да.

— Ты ей понравилась.

Я улыбнулась:

— Она мне тоже.

В другом конце большого зала за круглым столом сидела группа человеческих женщин — они ели специально приготовленные для них мясные блюда. Вид у них был еще печальнее, чем у цветущих зверей, чьи лица от рождения исполнены страдания. Волосы женщин были окрашены в разные оттенки. Вдруг одна из них бросила палочки, закрыла лицо руками и разразилась громкими рыданиями.

Чэнь Нянь покачала головой:

— Времена изменились. В наши дни все любят поплакать.

Местные новости закончились, и на экране появилось лицо Чжун Жэня. Он произнес мое имя.

— Где вы? Я нигде не могу вас найти. Пожалуйста, возвращайтесь скорее, мне нужно с вами поговорить.

Чэнь Нянь лукаво улыбнулась мне. Аппетит у меня разом пропал.

Ночью я, однако, спала очень крепко, и мне снилась мама — молодая, но с белыми, как снег, волосами. Сидя у окна, она слушала хрипло потрескивающее радио и тихонько подпевала.

Голос у нее был слабый и скоро превратился в стоны боли — такие, будто муравьи грызли ей внутренности. Каждый крик так и впивался в уши.

Проснувшись, я увидела, что солнце уже стоит высоко в небе. Я была вся в испарине.

Я открыла дверь и увидела цветущих зверей, одетых в белое, со склоненными головами, под великолепным сливовым деревом в полном цвету. Они что-то вполголоса напевали.

Молодые звери стояли сзади, держась за руки. Мне показалось, что их бьет дрожь. Чжу Хуай, находившаяся в дальнем конце ряда, обернулась и увидела меня. В глазах у нее блестели слезы, и она почему-то была похожа на мою мать.

За обедом я спросила Чэнь Нянь, что случилось, и она ответила: «Кто-то срубил цветущее дерево».

Зверь-старуха умерла в январе этого года. Восемь частей ее тела, как обычно, посадили в землю, и три из них проросли. Одно деревце только что срубили и похитили.

Чжу Хуай повела меня смотреть на два уцелевших. Они казались такими одинокими под цветущей сливой. Мы могли только смотреть на них издали. На каждом слабо проступали лицо и отметины в форме полумесяцев.

Руки и ноги у них только что проросли — коротенькие, пухлые, как у младенцев.

— Красиво, — вздохнула я.

Чжу Хуай повернула ко мне лицо. На левой щеке у нее проступал заметный знак в виде полумесяца, и выражение лица было печальным.

— Нет, — качнула головой она.

Я ждала, что она еще скажет, но не дождалась. Чжу Хуай ведь была зверем. Вместо слов из ее горла вырвалось тихое рычание.

Цветущие звери, жившие в Храме Древностей, делились на две группы: старшие ухаживали за зданием храма, а молодые — за растениями в саду. Мыс Чжу Хуай опекали цветущую сливу. «Каждой из нас поручено какое-то растение, — пояснила Чжу Хуай. — Мое — вот это дерево». Ее глаза светились любовью, и, хотя она была еще совсем молодым зверьком, в ней чувствовалось что-то материнское, когда она поливала, удобряла, подрезала. Она нежно погладила кору и сказала:

— Знаете, когда мне было четыре года, вот тут началось заражение. После этого у нее и шрамы остались, у бедняжки.

— Тебя, должно быть, ругали за это? — спросила я. — Какой же ты цветущий зверь, если не умеешь ухаживать за деревом?

Она засмеялась:

— Ну нет. Как бы цветущие звери о них ни заботились — если жуки нападут на деревья, те сгниют и умрут. Это закон природы. Все, что мы имеем в этой жизни, все, на что можем надеяться, — это оставить после себя хорошие семена.

Я потрепала ее по голове.

— Такая молодая, а рассуждаешь как старушка.

Мне тоже мама когда-то так говорила.

Я была тогда еще маленькой. Мама взяла меня с собой в храм, помолиться Цветущему Будде. Я пригляделась и поняла, что белый нефрит, из которого он вырезан, — не нефрит, а звериное дерево — белое, безупречно гладкое.

Мама сказала — возможно, это сделали в память о зверях, срубленных ради древесины. Об убитых зверях.

Мы с Чжу Хуай вместе подмели двор. Когда дело было сделано, она сказала, что хочет посмотреть телевизор — шел новый сериал, от которого она была без ума. Тот самый, над которым мы с Чарли когда-то смеялись. Я сидела рядом с Чжу Хуай и терпеливо ждала рекламной паузы: лучше уж реклама увеличения груди, чем эта чепуха.

Но вместо этого на экране появилось лицо Чжун Жэня. Подбородок у него зарос щетиной, вид был нездоровый. «Где же вы? — произнес он. — Возвращайтесь скорее. Мне так много нужно вам сказать. Пожалуйста, выходите за меня замуж».

Чжу Хуай решила, что это трейлер к какому-то новому сериалу, и, кажется, пришла в восторг, а я тем временем старалась сдержать рвотные позывы. Как можно так преуспеть в бизнесе, иметь такую кучу денег в банке и при этом быть таким болваном? Он рыщет всюду в поисках меня, а от того, кого я на самом деле мечтаю увидеть, — ни слуху ни духу.

Я вздохнула. В конце концов, не выдержав, я впервые за эти дни включила мобильный телефон. Меня тут же оглушил целый хор уведомлений. Большинство сообщений было от Чжун Жэня, и все они повторяли друг друга почти слово в слово. Я с лихорадочной поспешностью удалила их одно за другим.

Было и несколько сообщений от Чжун Ляна: «Ты очень ловко спряталась. Вернись, пожалуйста. Дядя изводит всю семью».

Не успела я подумать: «Так тебе и надо», как зазвонил телефон. Неизвестный номер.

Я поколебалась, но ответила.

— Алло? — Тишина. — Алло?

Звонок оборвался.

Это наверняка он. Выяснил, что со мной все в порядке, повесил трубку и, без сомнения, тут же проклял всех моих предков до восемнадцатого колена. Я рассмеялась.

Пусть проклинает. Сколько это еще будет продолжаться? Тогда, в лаборатории, за малейшую ошибку в эксперименте мне устраивали такую взбучку, что я потом три дня есть не могла. Он орал на меня всякий раз, стоило мне хоть в чем-то не идеально выполнить задание или запутаться на экзамене. А когда я бросила учебу, он смотрел на меня с такой ненавистью, что я подумала — он бы мне, пожалуй, сердце вырвал, если бы мог.

Вспомнив об этом, я снова рассмеялась и покачала головой.

Чэнь Нянь зашла за мной и позвала на послеобеденный чай. Она где-то откопала свою фотографию с моей мамой, чтобы показать мне. Тогда она была еще молодой девушкой, примерно такого же возраста, как я сейчас. Цветущие звери живут мало. Уже в год они начинают вянуть, как трава.

На фото Чэнь Нянь улыбалась так широко, что ее обычное выражение страдания было почти незаметно. Они с мамой стояли на заднем дворе, держась за руки.

А теперь она была уже старая, сморщенная, и, когда шла, слышно было, как кости трутся друг о друга. Кожа у нее отслаивалась чешуйками, и отметины под ней были почти черные — будто крошечные бездонные провалы.

Она сказала, что приготовила для меня сюрприз. Вид у нее при этом был такой, словно ее мучает какая-то боль, словно она уже в последней стадии болезни.

Сюрпризом оказался нарядно оформленный альбом с фотографиями белой мебели.

Каждый предмет был сделан из убитого цветущего зверя. Те, у кого только что отросли руки и ноги, были еще твердыми, и из них можно было делать столы. Те, у кого уже начали проявляться лица, были мягче и могли пружинить — из них получались стулья. Некоторые становились шкафчиками, украшенными тонкими деталями или резьбой. И все они были белые, как снег, без малейшего изъяна.

— Красиво, правда?! — Чэнь Нянь перелистывала страницы, и глаза у нее восхищенно блестели.

— Да, — согласилась я.

И правда — цветущие звери так красивы, как же можно оставить их трупы в покое. Стулья, столы, шкафы, статуэтки, двери, самая разная утварь… Особенно поражали те вещи, на которых были видны уже наполовину открытые глаза. Они были как живые. Где-то четкие классические линии, где-то плавные современные изгибы.

— Все убитые звери — здесь, — сказала Чэнь Нянь.

Она закрыла альбом и с глухим стуком бросила его на стол. Там он и остался лежать — пухлый, как какая-нибудь энциклопедия.

— Я читала твои рассказы. — Чэнь Нянь сделала глоток чая. — Надо бы тебе и о нас написать.

— Напишу. — Я едва удержалась, чтобы не всхлипнуть.

В тот вечер за ужином я сидела, низко склонив голову над тарелкой: боялась увидеть лицо Чжун Жэня на экране телевизора. Он не появился, и Чэнь Нянь улыбнулась мне, когда я вздохнула с облегчением. Слава богу — наконец-то унялся!

Чжу Хуай заметила выражение моего лица и наклонилась ко мне:

— Что с тобой?

— Она просто счастлива, — сказала Чэнь Нянь. — Теперь ей можно покинуть это ужасное место и снова пить и бегать по вечеринкам.

— Ты уходишь? — Чжу Хуай удивленно уставилась на меня.

По ее щекам покатились слезы.

Чэнь Нянь притянула ее к себе, обняла и стала утешать, не сводя при этом глаз с меня и морща лоб.

— Так бестактно с ее стороны. Наши дети слишком долго живут рядом с человеческими женщинами, вот и приучаются хныкать.

Я покраснела и выдавила из себя дежурную улыбку.

— Конечно, ты не хочешь, чтобы она уходила. — Чэнь Нянь потрепала Чжу Хуай по голове. — Я тебя не виню. Когда ты была еще совсем маленьким деревцем, о тебе заботилась ее мать. — Она погладила Чжу Хуай по лицу. — Вы столько времени провели вместе, что ты даже стала похожа на нее. Она так заботливо ухаживала за всеми вами. Как жаль, что только ты одна и выжила.

Я застыла, не сводя глаз с маленького зверя. А она так же в упор смотрела на меня блестящими от слез глазами.

Мамино лицо.

По спине у меня вдруг потекла струйка холодного пота.

В ту ночь я не могла заснуть. Сидела в расслабленной позе у окна и смотрела на темные силуэты деревьев во дворе. Вдали небо освещали огни города, словно прожектора. Единственное, что можно было разглядеть ясно, — цветущую сливу у грядки, где росли звериные деревца. Моя мама посадила это дерево своими руками. И Чэнь Нянь тоже была тогда с ней. Она сказала: «Я позабочусь об этой сливе за тебя».

Моя мать умерла в этом храме, а сливовое дерево все так же стояло и тянулось ввысь.

Вдруг откуда-то донеслись рыдания, а затем мучительный стон — будто вой раненого зверя. Ладони у меня сделались влажными от пота.

Крик повторился.

Это была не галлюцинация. Теперь они становились все громче, эти крики и стоны, — они звенели в воздухе вокруг, словно голоса хора, поющего священные гимны.

Самые громкие вопли доносились из комнаты Чэнь Нянь.

Я вскочила и босиком побежала к ней. Цветущие звери столпились перед ее дверью. Все они были одеты в белое, синие отметины на коже светились в темноте сквозь одежду. Я слышала, как Чэнь Нянь вскрикнула от боли, и голос у нее оборвался.

Я шагнула сквозь толпу зверей, которые меня словно бы не замечали. Дрожа, они опустились на колени и все разом издали пронзительный вопль.

Как только я увидела Чэнь Нянь, я поняла, что она умирает.

Она лежала в постели, и глаза у нее были пустые, глубоко запавшие. Из ее груди один за другим вырывались крики. Тело было все в блестящих черных полумесяцах, а кожа стала совсем прозрачной, трескалась и сползала лоскутами. Из трещин выползали жирные черви толщиной с мой большой палец. Белоснежные, совершенно гладкие, они медленно ползли по ее телу.

Цветущие звери стояли вокруг, придерживая ее корчащееся тело, и по лицам у них текли слезы.

Увидев все это, я выбежала во двор, согнулась, и меня стало рвать.

Наутро я ушла из Храма Древностей. Чжу Хуай провожала меня. Лицо у нее было бледное, но она шагала за мной с таким видом, будто ничего не случилось. Мы молча прошли через задний двор в большой зал, а затем наружу.

Поколебавшись, Чжу Хуай взяла меня за руку.

— Чэнь Нянь вчера умерла, — сказала она.

— Знаю, — кивнула я.

Шестипалая рука Чжу Хуай была холодной, как лед, а синие отметины на запястье словно бы потемнели.

Я невольно отпрянула, будто от удара током, и шагнула в дверь мимо какого-то благочестивого паломника. Обернувшись, я увидела снежно-белого Цветущего Будду, тянущегося к небу подобно дереву.

Чжу Хуай хмуро улыбнулась мне.

— До свидания, — сказала она.

Я поехала домой на такси. Была поздняя весна, солнце сияло, и мне казалось, что я наконец-то очнулась от кошмара.

Так было, пока я не добралась до двери своего дома: возле нее сидел Чжун Лян, похожий на детектива в штатском или, скорее, на торговца людьми. Под глазами у него были темные круги, как у панды, и он курил. Вокруг все было усеяно окурками. Я развернулась и бросилась бежать, словно увидела привидение, но он был гораздо проворнее. В несколько секунд он догнал меня и схватил за руку.

— Пусти! — крикнула я. — Мне нужно поспать. Твой дядя наконец оставил меня в покое, так не говори, что ты тоже сошел с ума.

— Дядя умер… — Его губы были у самого моего уха, и я почувствовала его горячее дыхание на своей ледяной щеке.

Чжун Лян потащил меня на похороны. В честь такого известного ювелира зал был украшен богато, словно во дворце, и сквозь него шли нескончаемые потоки людей. Я чувствовала себя желтой и сморщенной, как прошлогодний сельдерей.

Чжун Лян заставил меня встать прямо перед черно-белой фотографией его дяди. На ней Чжун Жэнь выглядел успешным человеком, из тех, кто шагает по жизни беззаботно, с легкостью устраняя несовершенства мира. Только тут я заметила, что он красив — у него была импозантная внешность ученого. Я трижды отвесила низкий поклон.

Сестра Чжун Жэня встретила меня с надменностью королевы.

— Итак, вы и есть та девушка, за которой мой младший брат гонялся все это время. — Она изучающе прищурилась на меня, и я молча выдержала ее взгляд. Наконец она вздохнула: — Жалко, что он так и не женился…

У меня волосы на голове зашевелились. Неужели она будет пытаться уговорить меня на свадьбу с мертвецом? К счастью, она сказала только:

— Мой брат вам кое-что оставил. Я пошлю Чжун Ляна принести.

Я была рада. Как хорошо, что современное общество оставило позади такие обряды суеверия, как принуждение женщин к браку с мертвыми мужчинами.

Чжун Лян повел меня принимать наследство Чжун Жэня. Я долго возражала: я ведь почти не знала этого человека, я не родственница ему, я ничем этого не заслужила, не могу же я просто взять подачку… Но он молча шагал вперед с мрачным лицом, и я умолкла.

Мы подошли к дому Чжун Жэня. Он был уже выставлен на продажу, большую часть мебели вывезли, и помещение казалось гораздо более просторным, чем в прошлый раз, когда я его видела. Чжун Лян велел мне ждать в гостиной, а сам прошел в другую комнату и вернулся с большой коробкой.

— Возьми, — сказал он.

Это была картонная коробка из-под 29-дюймового цветного телевизора, но я была не настолько наивна, чтобы подумать, будто Чжун Жэнь оставил мне телевизор.

— Что это?

Как пали сильные! Давно ли этот молодой человек лучезарно улыбался мне и обращался почтительно. А теперь поглядел на меня взглядом зомби, без всякого выражения, и ответил:

— Стул.

Стул…

Чжун Лян все-таки был достаточно воспитан, чтобы не заставить меня саму тащить коробку домой, но, едва перешагнув мой порог, он тут же исчез, словно бежал из зачумленного дома.

Наконец-то можно было отдохнуть на собственном удобном диване. Первым делом я достала мороженое из морозилки. К счастью, срок годности еще не истек.

Я ела мороженое прямо из упаковки и не сводила глаз с картонной коробки, но открывать ее мне не хотелось. Почему этот странный человек оставил мне в наследство стул, после того как заставил меня бежать из собственного дома? Уж лучше бы взял пример со своего племянника и завещал мне пачку лапши быстрого приготовления.

Почему стул?

Тут меня вдруг поразила неожиданная мысль, и я отложила мороженое. Приземистая прямоугольная коробка отбрасывала на пол темную тень.

Что там еще за стул?

Я взяла ножницы и, дрожа всем телом, перерезала ленточку.

Стул был белоснежный. Он был сделан в классическом стиле, вышедшем из моды лет десять назад, весь белый, из какого-то мягкого, податливого материала. Даже идиот догадался бы, что он стоит целое состояние. Спинку украшала затейливая резьба, а в центре проступал бледный отпечаток женского лица с полузакрытыми глазами. И самое жуткое — эта женщина походила на меня, как сестра-близнец.

Я долго смотрела на нее. Она словно почувствовала мой взгляд, и ее глаза распахнулись. Она посмотрела на меня и улыбнулась.

Я взвизгнула от ужаса, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

Обжигая язык, я выпила стакан горячего молока. Наконец ощущение нереальности происходящего рассеялось, и я стала приходить в себя. Пригляделась еще раз, и стало ясно: да, это цветущий зверь, превратившийся в стул после своей безвременной кончины — один из тех восьми, за которыми ухаживала моя мать. Чэнь Нянь говорила, что со временем они стали похожи на нее, хотя выжила из всех одна только Чжу Хуай.

Эта самка зверя умерла и превратилась в удобный стул с приятно закругленными углами. На ее теле не осталось места, которого не касался Чжун Жэнь. Десять лет назад она приглянулась ему с первого взгляда, и он ее купил. Каждый день в своем огромном доме гладил ее, разговаривал с ней и в конце концов полюбил.

Я закрыла глаза и дотронулась до лица мертвого зверя. Мне казалось, что на нем еще осталось тепло руки Чжун Жэня.

Когда Чжун Жэнь сделал мне предложение выйти за него замуж, я упорхнула, как перепуганная птица. Теперь он был мертв, и мне наконец-то можно было поплакать об этом.

Моя мать умерла давным-давно, но ада не существует для жителей города Юнъань, и души умерших бесцельно блуждают по земле.

Мне хотелось верить, что душа Чэнь Нянь встретится с душой моей матери под цветущим сливовым деревом, а Чжун Жэнь сможет взять за руку этого зверя и согреть ее шесть ледяных пальцев своим дыханием.

Ночи в городе светлые, как дни. Свет просачивался через окно, мягко скользил по стулу.

Мои слезы громко капали на пол.

Я позвонила своему профессору.

— Алло, — откликнулся он.

— Я вернулась.

— Тебе лучше?

— Да, гораздо лучше.

Молчание. Мы с ним оба были упрямыми и мелочными. Коса на камень.

Наконец я сказала:

— Я очень скучаю по вам.

Он был, кажется, изумлен и далеко не сразу выговорил:

— Да, я тоже.

Я села писать рассказ о цветущих зверях, от лица одной из них.

Я умерла, еще не родившись, — рассказывала она. — Меня разрубили на куски и сделали из меня стул. Оторвали руки и ноги, изуродовали внутренности. И вот однажды пришел мужчина и купил меня за большие деньги. Потому что он хотел меня. Он поставил меня у своей кровати, но садиться на меня не мог — только смотрел, разговаривал со мной, гладил по лицу и целовал. Сердце у меня было все такое же нежное.

В парке росла слива, но цвет с нее давно уже опал. Было ужасно жарко. На женщинах в баре «Дельфин» оставалось все меньше и меньше одежды, и количество случайных связей взлетело вверх.

Я опубликовала свой рассказ о цветущих зверях: долгий роман, слезы и молитвы девушки в Храме Древностей.

Я невольно улыбнулась. Все мы здесь одурманены, и жизнь проплывает мимо, как клубы дыма.

Ничто в этой жизни не вечно. Однажды Чжун Лян разыскал меня в баре «Дельфин».

— Я не должен был тебя винить, — сказал он. — У каждого своя судьба. Теперь я это понимаю.

Я угостила его. Что ж, пить он умел. Я могла бы сделать из него плохого мальчика, но вряд ли профессор остался бы этим доволен.

К тому времени, как я вызвала Чжун Ляну такси, мы оба были в дрова. Он обхватил меня за шею и не хотел отпускать. Я разжала его руки, затолкала в машину, но он и тут высунул голову, как ребенок-переросток, и крикнул:

— Пожалуйста, не сердись на меня! Это все из-за того, что мой дядя умер ужасной смертью. У него язык был откушен, вот я и…

Я протрезвела раньше, чем он успел договорить, и застыла на месте так неожиданно, что кто-то чуть не врезался в меня.

Вернувшись домой, я собрала последние жалкие остатки мужества и сломала стул. Взяла спинку сиденья и переломила лицо о колено. Ну конечно. В белом дереве обнаружилась красная полоска: человеческий язык. Я пыталась вытащить его, но он застрял глубоко: дерево словно впитало его в себя. Извлечь его оттуда не было никакой возможности.

Самка зверя начала ревновать. Почувствовала, что он влюбился в кого-то еще, и откусила ему язык, когда они целовались. Вот почему она улыбнулась, увидев меня. Мне это не почудилось.

Через два дня мне принесли посылку из Храма Древностей с запиской: «Чэнь Нянь велела передать это вам». Это был деревянный подголовник, украшенный изящной резьбой, с плавными линиями, белый как снег и холодный как лед, податливый на ощупь. Ценная вещь. В самом центре проступало незнакомое мне женское лицо. Еще одна страдалица, которая когда-то ухаживала за молодым деревцем. Глаза у нее были полузакрыты, но когда они взглянули на меня, я увидела в них Чэнь Нянь.

Я сжала в руках деревянный брусок, лежавший у меня на коленях. Лицо улыбнулось мне. Одна только улыбка, без слов.

Цветущие звери белы как снег, и древесина у них прочная, но гибкая — такой товар всегда пользуется спросом. Однако черви точат подавляющее большинство молодых деревьев, и те растут больными, все в синих отметинах — от вредителей, пожирающих их изнутри. Когда отметины становятся черными, наступает смерть.

Если зверь умирает, черви выходят из тела, которое затем разрезают на восемь частей: голова, грудь, живот, четыре конечности и сердце. Их закапывают в землю в надежде произвести на свет новую жизнь.

Если зверю удается избежать заражения червями, вся община радостно рубит дерево, и оно идет на мебель. Это и есть истинное предназначение цветущих зверей: в таком виде они могут жить тысячи лет. Такие звери никогда больше не заговорят, но будут жить в мире и довольстве, их сердца обретут покой.

Что же касается пораженных червями несчастных, которым уже не суждено выздороветь, им приходится жить, как живут больные звери: проводить дни за днями с вегетарианской едой и священными песнопениями, молиться Цветущему Будде, чтобы тот поскорее избавил их от этого моря бедствий. Они обожают дерево в любом виде и, пожалуй, даже завидуют ему.

Цветущие звери по природе своей спокойны и не любят движения. Словно дикий луг, увядающий и вновь расцветающий, они проходят свой природный цикл, возрождаясь, как феникс из пепла. Лишь очень немногие в итоге приходят к своему истинному облику.

И все же цветущие звери пребывают в мире с собой и окружающим: ведь это не только их бремя, но судьба всего живущего на земле.