Странные звери Китая

4 Тупиковые звери

Тупиковые звери пришли с востока. Они появились в Юнъане в дни беспрецедентно жестоких беспорядков, когда в городе ввели комендантский час и улицы патрулировали вооруженные солдаты. Звери въехали в город на грузовиках с номерами, сильно облупившимися за долгое время пути, поэтому никто не мог сказать, откуда они. Добравшись до Юнъаня, они уже не смогли его покинуть и поселились здесь. Когда их спрашивали, кто они такие, они отвечали: тупиковые звери.

Тупиковые звери немногословны. Они живут на западе города, где с давних пор находится печально известная исправительная школа. Все ее ученики — сироты, и каких только бесчинств они не творят — вплоть до грабежей и убийств. Тупиковые звери стали их учителями. Через каких-нибудь пару лет после их прибытия в Юнъань, когда старые звери еще не успели умереть, а молодые — родиться, власти забрали те два грузовика, на которых приехали звери, и передали в зоологический музей. К тому времени недавние беспорядки были уже совершенно забыты.

Тупиковые звери — необычайно молчаливое племя. У них слабое зрение, чудовищный аппетит, и их ученики постоянно издеваются над ними. Но они, судя по всему, не чувствуют боли и никогда не сопротивляются. Как все говорят, жизнь у тупиковых зверей, должно быть, ужасная.

Однажды муниципальные власти пригласили зверей на собрание и попросили их представителей выступить перед публикой. Все надеялись услышать волнующий рассказ, но звери лишь молча смотрели сквозь толстые очки и опускали головы, только чтобы сделать глоток чая из чашки. Возмущенные таким вызывающим поведением, чиновники заявили, что больше с этими зверями дела не имеют: пусть себе выживают как хотят.

Тупиковые звери невысоки ростом, кожа у них желтоватая с прозеленью, лица не отличаются красотой. Очень длинные волосы, клочковатые из-за плохого питания. Издалека кажется, что головы у них заросли сорняками. Словом, вид жалкий. Несмотря на плохое зрение, они много читают и путешествуют, и если вдруг все же заговорят, то всегда высказывают замечательно интересные идеи.

У самцов между пальцами ног перепонки, а ногти длинные и изогнутые. У самок острые носы с белым костяным шипом на кончике. В солнечные дни этот шип сверкает серебром. У них длинные узкие глаза с густыми ресницами, и вид всегда такой, будто они плачут, даже если это не так. А в остальном они в точности как люди.

Существует много любопытных версий по поводу происхождения их названия. Некоторые считают — дело не в том, что эти звери застряли в Юнъане, а скорее в том, что в древние времена они были потомками отчаявшихся безумцев, зашедших в метафорический тупик. Это просто городская легенда, не основанная ни на каких фактах, и, разумеется, ей не находится места в научных журналах, даже не самых авторитетных.

Тупиковых зверей всегда упоминают в одном ряду с каторжниками, батраками и проститутками — то есть тогда, когда речь идет о грязном и непрестижном труде. Исследований о них проводилось немного. Разве что какой-нибудь бедный фантаст, публикующийся только в литературных журналах, мог иной раз черкнуть о них словечко, но и тогда сами звери оставались в тени, представая скорее как символ.

Их исправительная школа находится на западе города, за третьей кольцевой автодорогой, на участке, отведенном якобы под застройку, но на самом деле там до сих пор сельская местность. Рядом с кампусом — вонючий пересохший канал, в котором уже много лет нет воды. Деревенские жители открыли неподалеку магазинчик, где продают печенье и лапшу с истекающим сроком годности — по астрономическим ценам. Звери довольно прожорливы, и все их заработки уходят на эти низкокачественные продукты.

Никто из жителей Юнъаня не сунется туда по доброй воле. Родители грозят малышам: «Не будешь слушаться, отдам в семьдесят восьмую школу!» Так она официально называется. Даже самых бесшабашных озорников такая угроза пугает до слез. Туда и общественный транспорт не ходит — нужно минут двадцать идти пешком вдоль канала, прежде чем увидишь остановку автобуса № 767, да и тот ходит всего два раза в час и нередко проезжает мимо этой остановки. Поэтому очень мало кому выпадает случай увидеть тупикового зверя.

Весь апрель я пила в одиночестве в баре «Дельфин». Каждую ночь засыпала пьяная, упав лицом на стол, или потихоньку выблевывала внутренности в унитаз. Все в баре знали, кто я такая, но никто не говорил со мной ни слова. Только бармен раз осмелился спросить:

— Куда это Чарли пропал? Почему он с вами не приходит?

Я только улыбнулась и снова потянулась к стакану.

Целый месяц то место в газете, где должна была выходить моя колонка, пустовало. Телефон у меня был отключен, я ни с кем не виделась. Мне хотелось исчезнуть из этого мира. Только когда уже совсем темнело, так, что деревья растворялись во мраке, я возвращалась домой и на нетвердых ногах шагала в дверь пустого лифта. Иногда дома меня ждала пара писем, иногда совсем ничего. Всю ночь я сидела у окна, уставившись в пустоту, а на рассвете засыпала. Сны мне не снились.

Иногда у меня случались короткие приступы головокружения или вдруг темнело в глазах. Мучили головные боли, и я ни с того ни с сего начинала потеть изо всех пор. Однажды в баре «Дельфин» я наткнулась на давнюю знакомую, и она воскликнула: «Боже, что с тобой стряслось?» Но это была мимолетная встреча: мы кивнули друг другу в знак приветствия и разошлись. В Юнъане слишком много странников, слишком много философов. У кого есть время заботиться о других? Кто вообще помнит, кто они такие, эти другие?

Однажды ночью, когда я допивала одиннадцатый стакан, кто-то выдвинул стул из-за столика и сел напротив.

— Вы счастливы? — спросил незнакомец.

Он был в белой рубашке с длинными рукавами, в костюмных брюках, в черных кожаных туфлях, при галстуке, и любой на моем месте принял бы его за какого-нибудь застенчивого страхового агента. Я уже представила, что он скажет сейчас: «Хотите застраховать свою радость? Всего тысяча в год, и через десять лет мы будем платить вам по десять юаней каждый раз, когда вам станет грустно — конечно, после того, как наша фирма проведет тщательную оценку вашего настроения».

Но нет, слава богу, он спросил только: «Вы счастливы?» Я взглянула на его жалкое лицо, худое и костистое, наполовину скрытое за толстыми стеклами очков, на длинные волосы, собранные в хвост. Заплетающимся языком выговорила:

— Кто вы?

— Тупиковый зверь, — ответил он.

Вот так я и познакомилась с этим зверем. То есть примерно так. Если честно, к тому времени как я протрезвела, в моей памяти обнаружились кое-какие пробелы.

В следующий раз, насколько помню, я увидела его уже у себя дома. Он сидел передо мной, склонившись над книгой. Я пришла в себя с ощущением, что голова раскалывается на части, а внутри у меня пустота. Я снова спросила:

— Кто вы?

— Тупиковый зверь, — улыбнулся он, закрывая книгу. — Ты меня приручила.

Я сошла с ума.

Тупикового зверя звали Чжун Юэ, и он был угрюмым, как мой дедушка. Я подняла было крик, чтобы он сейчас же убирался из моего дома, но он, не теряя спокойствия, вышел на кухню и вернулся с тарелкой пшенной каши. За ней последовали ломтики огурцов, посыпанные какой-то приправой, яичница с помидорами и тушеный баклажан с чесноком.

— Ты, должно быть, голодна, — сказал зверь. — Давай ешь.

Я уже полмесяца не ела как следует, и моя броня не могла устоять против этой подсахаренной пули с толстым слоем карамели.

Я уселась напротив Чжун Юэ и стала жадно глотать еду, а он продолжал читать, время от времени поднимая глаза и улыбаясь, — ни дать ни взять добродушный папочка. Не переставая жевать, я пробурчала:

— После завтрака тебе придется уйти. Я привыкла жить одна, мне абсолютно не нужен ручной зверь.

Он невозмутимо дочитал до конца страницы и закрыл книгу, отметив место, где остановился. Затем вынул из кармана рубашки бумажник, и я закатила глаза.

— Ты что же, думаешь, что сможешь купить меня за деньги? — усмехнулась я и тут же поняла, что кошелек-то мой.

Чжун Юэ снова улыбнулся.

— Я нашел это у тебя в кармане, когда стирал твою одежду. Позволь мне остаться, и получишь его обратно, — медленно проговорил он.

Только сейчас я заметила, что мой свинарник превратился в аккуратнейшим образом убранную квартиру, — в ней даже стоял легкий запах роз. Грязная одежда, которую я вечно разбрасывала повсюду, исчезла, а мои туфли аккуратно выстроены попарно.

— Это ты… все сделал? — пробормотала я.

— Да, — кивнул он. — С этого момента я живу здесь. Можешь приходить и уходить, когда захочешь. Я буду убирать дом, готовить еду и стирать твою одежду.

Вот так я его и приручила. «Это все равно что заполучить бесплатного слугу», — сказала я себе. Может быть, но, оттого что я только что сытно поела, вновь взглянув на зверя, я невольно улыбнулась. Однако тут же мне пришла в голову тревожная мысль.

— Почему ты хотел, чтобы я тебя приручила? — спросила я.

— Ты же пишешь рассказы о зверях? — откликнулся Чжун Юэ. — Я хочу, чтобы ты написала о нас. Нет, я не заставляю. Когда у тебя найдется свободное время, буду рассказывать тебе о тупиковых зверях. Когда тебе надоест слушать, перестану. А писать об этом или нет — дело твое.

Он был опрятно одет, ростом чуть пониже меня, щуплый, и смахивал на какого-нибудь бедного ученого из древних времен — скрупулезного, безупречно добродетельного всегда и во всем. Я кивнула. По правде говоря, я просто не могла отказаться.

Я спросила Чжун Юэ:

— Чем ты занимался раньше?

— Я учитель музыки.

— То есть ты работал в семьдесят второй школе?

— Да.

— А там правда все ученики такие ужасные?

— Вовсе нет. Хорошие дети и ведут себя замечательно. — Он улыбнулся с бесконечной любовью, и лицо у него сияло, словно лик святого.

Я была тронута.

— Ты себе не представляешь, — сказал Чжун Юэ. — Когда наши ученики приходят к нам, с ними и правда бывает не все в порядке, но к выпуску все они становятся полноценными членами общества. Мы, преподаватели, учим всех, кто бы они ни были, — передаем знания и прочищаем мозги. Это тяжелая работа. Мы хоть и звери, но понимаем важность образования.

Я бы сказала — они понимали это даже лучше, чем большинство людей.

Я вспомнила своего профессора — тот читал лекции, с такой лихорадочной быстротой стуча мелом по доске, что чуть ли не дыры в ней пробивал. Как-то раз один мой злосчастный однокурсник поднял руку и спросил:

— Господин профессор, не могли бы вы говорить чуть помедленнее? Я ничего не понимаю.

Профессор посмотрел на парня:

— Ну так не ходите на этот курс, если не тянете.

Все рассмеялись, а парень покраснел. Больше

он в аудитории не появлялся.

Позже я заметила профессору:

— Нельзя же быть таким злым.

— Что значит — злым? — возразил он. — Если не понимаешь того, что слушаешь, значит, и слушать незачем. Вы что, правда ждете, что я вам все разжевывать буду? Вы же не младенцы.

Вот почему слова Чжун Юэ меня тронули.

— Чжун Юэ, — сказала я, — я напишу о вас рассказ, хороший рассказ.

— Нельзя знать заранее, будет ли это хороший рассказ, — улыбнулся он. — Я стану рассказывать медленно, а ты слушай.

— Да, хорошо.

Голова у меня сама собой кивнула: вверх-вниз. Он меня совсем покорил.

Через неделю после того, как я приручила тупикового зверя, на мои щеки вернулся здоровый румянец, а в мою повседневную жизнь — какое-то подобие порядка. Я стала гораздо меньше времени проводить в баре «Дельфин»: предпочитала сидеть дома, читать или смотреть телевизор вдвоем. Однако каждую ночь мне снился один и тот же кошмар: я, маленькая, взбираюсь на гору — а гора вся из пепла, с зияющим провалом посередине. Взрослая я при этом ясно видела, что вершина горы вот-вот рухнет, но не могла закричать, предостеречь себя-ребенка — могла только смотреть, как меня погребает заживо под обвалом.

Я просыпалась в холодном поту, иногда с криком. Чжун Юэ приходил и спрашивал:

— Что случилось? Не бойся, я здесь.

Лицо у него было все в мелких морщинках. Когда он брал меня за руку, хотя когти у него были острые, как у любого хищного зверя, я чувствовала себя с ним в безопасности, словно с отцом.

Я стала рассказывать ему о Чарли и под конец расплакалась.

Чжун Юэ сказал:

— Ничего, все наладится. Все это, в сущности, неважно.

Эти слова волшебным образом успокоили мое сердце. Я посмотрела на него как на бога и кивнула:

— Да. Верю тебе.

Я обняла его и погладила по волосам — они были жесткие, упругие, как водоросли, длинные и немного спутанные. Он зачесывал их назад, и они у него что-то очень быстро росли.

В эти самые дни умер один мой знакомый критик. Людей на похороны пришло немного, а вечером я одна отправилась в бар «Дельфин». Чжун Юэ с грустью посмотрел мне вслед:

— Не задерживайся допоздна.

Я разговорилась с одним из барменов. Он сказал о покойном:

— Хорошо, что его здесь нет — хоть потише стало. То ли дело Чарли…

Другой бармен крепко двинул его локтем, и он замолчал.

Я невольно рассмеялась. Этого критика я и видела-то всего пару раз, но репутация у него в наших кругах была неважная. Он принимал наркотики, курил как паровоз, спал со всеми женщинами подряд, а бывало, и с мужчинами. Орал на всех как бешеный и затевал драки. Если бы он не был критиком, его бы уже давно отправили в исправительный лагерь.

А теперь он мертв. Одним злом в мире меньше.

Другой бармен был совсем молодой.

— Всегда грустно, когда кто-то умирает, — вздохнул он. — Раньше я этого парня терпеть не мог, но, вообще-то, в последние несколько раз он уже, кажется, поприличнее себя вел. Теперь вспоминается только хорошее.

Мы посмеялись над мальчиком. Он был такой молоденький — губы ярко-красные, зубы блестящие, глаза черные, как чернила.

Тот бармен, что постарше, затянулся сигаретой и произнес:

— Он мне говорил, что старается измениться, но что тут изменишь? Собака собакой и останется. Хотел бросить курить, пить, принимать наркотики, и вот вам — взял да и умер!

Новый взрыв веселья. Кто-то брякнул:

— Вот дурак. Кто курит, тот бессмертен.

Что-то сдавило мне горло, и я закашлялась.

Меня вдруг пробрал ужас от этого разговора.

— Я ухожу, — сказала я.

Когда я вышла, они всё еще хихикали. Я шагала по темной улице и думала о мертвом критике. Нашарила в кармане сигареты и закурила. С первой же затяжки закружилась голова — как будто я никогда в жизни не курила.

Я присела на край цветочной кадки. Тут-то как раз и позвонил Чжун Юэ.

— Почему ты до сих пор не дома? Я беспокоюсь о тебе.

На какой-то миг я онемела. Вот так же мама звонила, когда я задерживалась допоздна. «Приходи скорее, — говорила она. — Я приготовила на ужин твое любимое. Иди домой».

Домой?

Но у меня не было дома.

Мы с Чжун Юэ растянулись на балконе и загорали. Он рассказывал мне о массовом переселении тупиковых зверей. Когда их родину на востоке захлестнула волна войн, одни погибли, а другие бежали. Они скитались, стремясь убраться как можно дальше от воплей умирающих зверей, передвигались короткими перебежками — через пустыню Гоби, через горы и реки, через великие равнины и озера, пока не оказались в Юнъане.

— Это хороший город, лучше многих других, — сказал Чжун Юэ. — Здесь у нас была хорошая жизнь.

У меня сжалось сердце. Тупиковые звери так любили этот город, а жители относились к ним с насмешкой, как к горожанам второго сорта. Они жили в самом бедном районе, в крайней нищете и считали это «хорошей жизнью».

— Что значит — хорошая жизнь? — спросила я с подковыркой.

Глаза Чжун Юэ сверкнули за толстыми стеклами очков.

— Еды вдоволь.

Я едва удержалась от слез.

В этот момент у меня зазвонил телефон. Это был мой профессор, о котором я уже почти забыла. Даже не поздоровавшись, он рявкнул в трубку:

— Ты приручила тупикового зверя?!

«А ты что, и этого собираешься пустить на опыты?»

Вслух я сказала:

— Нет.

— Не ври мне. Веди его сюда сейчас же, и чтобы ему ни слова!

— Не указывайте мне, что делать! — огрызнулась я, внезапно выйдя из себя. — Вы профессор, элита, не то что мы, низшее сословие. Конечно, вы имеете власть над нами, сила на вашей стороне. Но на самом деле вы ничего не знаете! — И с этими словами я бросила трубку.

Чжун Юэ спросил, кто звонил, и я ответила: «Тот, кого я ненавижу».

Я знала своего профессора восемь злосчастных лет. Он всегда был самовлюбленным, эгоистичным, корыстным и откровенно нарциссичным. Видеть его больше не хочу!

Когда люди в Юнъане говорили о зверях, это были истории о том, как зверя обнаружили, поймали, разрезали на части или исследовали, а вот какую жизнь они ведут — это никого не интересовало. В городе случались самоубийства, еще больше было смертей от несчастных случаев; много счастливых людей, но еще больше отчаявшихся. Тупиковые звери пришли из далеких, скудных краев и основали в Юнъане свою общину вместе с учениками исправительной школы. Они маленькие и некрасивые, все над ними смеются, но они нашли себя и довольны своей жизнью.

Понимают ли люди, насколько постыдно себя ведут?

Я начала писать историю тупиковых зверей ручкой на бумаге: о том, как они отправились в путь на двух больших грузовиках и гнали с такой скоростью, что земля летела из-под колес. У них был ненасытный аппетит — Чжун Юэ и теперь всегда доедал любую оставленную мной еду и каждый раз извинялся: «Я и так доставил тебе столько хлопот — это ужасно, столько есть». Когда я приносила домой торт, он всегда заставлял меня съесть первый кусок, утверждая, что не любит выпечку. Зверям часто приходилось голодать.

Чжун Юэ рассказывал:

— Один из наших так изголодался, что сам себя съел заживо. Мы проезжали через один город, уже разрушенный. Он начал с правой руки, затем перешел на левую. Это был внезапный приступ безумия, и никто не мог его остановить. Жители города просто холодно смотрели на это, никто даже не пытался помочь.

— Вы ненавидите людей? — спросила я.

— Нет, — покачал головой он. — У них своя жизнь.

Как бы то ни было, возмездие не заставило себя ждать. В городе вспыхнула чума, и люди начали убивать друг друга, словно соревнуясь в этом искусстве, пока от города не остались одни пустынные руины.

Я рассказала об этом Чжун Юэ, и он вздохнул:

— Как жаль. Такой веселый был город.

Все это я вставила в свой рассказ. Героем его был тупиковый зверь — он влюбился в человеческую женщину из того самого города, а она не дала ему ни кусочка съестного, и он сожрал себя прямо у нее на глазах — от него не осталось ничего, кроме сердца, которое он подарил ей.

Я показала рассказ Чжун Юэ и спросила:

— Тебе нравится?

Он улыбнулся так, словно был старше на целое поколение:

— Ты настоящая сочинительница.

Сочинители безответственны. Мы всего лишь фантазируем, отталкиваясь от известных нам событий. Что касается реальной жизни — о ней мы не знаем ровным счетом ничего.

Я это понимала.

Много лет назад я сбежала из научной лаборатории и стала писательницей. Уже давно я писала романы. Мой профессор звонил и кричал: «Все, что ты сочиняешь, было уже написано пятьсот раз до тебя! Мне достаточно увидеть начало любой твоей истории, и я уже знаю, чем она закончится. Смотреть на тебя тошно!» Однако мои романы продавались очень хорошо: вскоре я уже заработала на собственную квартиру, и гонораров хватало на жизнь.

Наконец настал день, когда уже и мне самой это опротивело, и я переключилась на сочинение рассказов о зверях. Их, правда, никто не хотел читать, зато моя колонка о еде и напитках в местной газете пользовалась большим успехом. Редактор постоянно уговаривал меня открывать новые вкусные блюда. «Продолжайте в том же духе, — говорил он, — и в следующем месяце я увеличу вам гонорар».

А о зверях никто ничего не знал. И все истории о них были грустными.

Все шло замечательно. Одной мне так хорошо никогда не было.

Я спросила Чжун Юэ:

— А когда я закончу свой рассказ, ты уйдешь? — Лицо у меня, должно быть, светилось надеждой.

Он улыбнулся.

— А как же иначе? Ты не видела семьдесят вторую школу. Там дети без родителей, их некому любить. Они хотят, чтобы я вернулся. Я буду их учить петь, а ты можешь приезжать в гости. Туда ходит семьсот шестьдесят седьмой автобус. Я подъеду на велосипеде к остановке и встречу тебя. В понедельник вся школа будет петь на концерте. Наш хор хорошо звучит. Деревенские жители со всех концов приходят послушать. — В голосе у него слышалась гордость.

Он играл с прядями волос, которые падали ему на грудь и доходили до живота.

Я сказала:

— У тебя волосы отросли.

Он откликнулся:

— Да, я здесь хорошо питаюсь, оттого и волосы быстро растут.

Он был великолепным кулинаром и с утюгом тоже обращался превосходно.

С некоторой грустью я проговорила:

— Что я без тебя делать буду?

Он улыбнулся:

— Ты совсем как моя маленькая дочка.

Его маленькая дочка, та, что умерла еще в его родной деревне — там, далеко на востоке. Он рассказывал мне, что она была очень красивая — совсем еще маленький зверек, а косточка на кончике носа уже сверкала.

Потом вздохнул и спросил:

— Ты счастлива?

— Да, — ответила я.

Но кошмары продолжались. Теперь я стала умирать самыми разнообразными способами: юная я совала шею в петлю или отрезала себе губы. Иногда снилось, как мама рассказывает мне истории о зверях. «Все эти истории — настоящие, — говорила она, — но ты послушаешь их и сразу забудешь».

А еще как-то приснилось первое занятие с моим профессором, и он все время меня вызывал. Все его вопросы касались историй, которые рассказывала мне мама, поэтому мне нетрудно было ответить на все. Наконец его лицо просветлело, и он объявил: «Ты самая способная ученица из всех, кого я когда-то учил». А через минуту уже бранил меня: «Ни на что не годишься. Только открою твой роман, как меня тошнит». Я плакала и смеялась одновременно и наконец заставила себя проснуться.

Я никогда не питалась так хорошо, как с Чжун Юэ, который очень вкусно готовил, — но при этом никогда не чувствовала такого голода. Часто у меня было такое ощущение, будто внутри совсем пусто. Когда я просыпалась ночью в слезах, Чжун Юэ подходил и говорил: «Не переживай, это пройдет. У тебя будет счастливая жизнь».

Но мне было страшно. Я не знала, что такое счастье. Уже много лет я не испытывала ничего похожего на радость.

Я пила — и не пьянела. От сигарет начинало мутить. Когда мы беседовали с Чжун Юэ на балконе, он каждые несколько минут предлагал мне перекусить. «Поешь еще», — говорил он.

Он сам много ел, и я с ним заодно.

И все же я чувствовала опустошенность и страх. И кошмары почему-то никак не уходили.

Снова позвонил мой профессор:

— Тупиковый зверь все еще у тебя?

— У меня никогда не было тупикового зверя. Не сходите с ума. И отстаньте от меня. У меня все хорошо, как никогда. Я так счастлива, что мне больше нечего желать. Я здорова. Оставьте меня в покое.

Он помолчал немного.

— А почему ты раньше была несчастной? Из-за меня?

— Зачем спрашивать, если знаете ответ?

Кто-то из нас повесил трубку — не помню, я или он.

Рассказ о тупиковых зверях был почти готов. Чжун Юэ готовил для меня все новые и новые блюда. Иногда я водила по его волосам деревянной расческой с частыми зубцами. Длинные пряди так и текли сквозь них, никогда не цепляясь.

Я сказала:

— У тебя такие красивые волосы…

Он улыбнулся:

— Что же в них хорошего? Чем больше волос, тем больше печали.

— Разве ты не счастлив?

— Я-то счастлив, а другие нет.

— То есть тебя печалит несовершенство мира?

Он помолчал, а потом спросил:

— А ты счастлива?

— Да, счастлива, — ответила я. — Правда.

— Вот и хорошо, — сказал он.

В тот вечер я вдруг решила зайти в бар «Дельфин» — не то чтобы мне особенно хотелось выпить, но я соскучилась по старым друзьям.

Я сказала Чжун Юэ:

— Схожу в паб.

— Хорошо, — отозвался он. — Только не задерживайся допоздна.

— Я ненадолго, — кивнула я. — Быстренько заскочу. Еще до полуночи вернусь.

Он взъерошил мне волосы. Ногти у него были острые, очень твердые и слегка царапали кожу головы. Я взглянула ему в лицо — вялое, немного чопорное, — и меня вдруг пробрал озноб с головы до пят. Когда-то, давным-давно, мама говорила мне: звери есть звери, и, как ни посмотри, они всегда будут не такими, как люди.

Уже сидя в баре «Дельфин», я все еще размышляла об этом. Из головы никак не выходили его руки, вернее, звериные когти вместо ногтей и костяные шпоры на лодыжках. Я еще раньше заметила, что он изодрал в клочья одну из диванных подушек. Ничего страшного, конечно.

Но я его приручила. Моего тупикового зверя.

Краем уха я услышала, как мужчина неподалеку говорит о недавно умершем критике. Потом кто-то еще сказал:

— Кто знает, как умер этот парень. Он звонил мне недавно и, кажется, был на седьмом небе. Сказал, что приручил зверя. А чуть погодя уже рыдал. Его зверь ушел.

— Наркоты перебрал, — хмыкнул другой. — Это всё его фантазии. Хотел бы я посмотреть, как бы он притащил в дом зверя. Да, у нас же здесь есть специалист, — он подтолкнул меня локтем. — Бывает такой вид — тупиковые звери?

— Да, — сказала я. — У меня у самой такой есть.

Едва эти слова сорвались с языка, как я в отчаянии подумала: о нет, только не это! Пить надо бросать, вот что.

— Э-э?.. — Вид у мужчины был ошарашенный. — И у вас тоже? А вашего как зовут? Этот парень говорил, что его зверя звали Чжун Юэ.

Я окаменела. Критик умер через неделю после того, как приручил Чжун Юэ.

Я поспешила домой и вскочила в лифт. Дрожащей рукой нажала кнопку звонка. Нет ответа.

Только с третьей попытки я сумела вставить ключ в замок. Толкнула дверь и позвала Чжун Юэ по имени. Молчание.

Мой зверь исчез.

На сердце у меня пустота. Он пришел, когда я была совсем одна, а теперь его нет, и я опять совсем одна. Так нельзя. Я чувствовала себя опустошенной. Мне хотелось врезаться в стену головой. Вместо этого я рухнула на диван и стала глядеть в пространство.

Я сидела одна и глупо смеялась сама с собой. Я не ощущала ни печали, ни отчаяния, как ожидала, — только радость. Сидела одна и все смеялась, смеялась…

Столько приятных воспоминаний. Вот мы с Чарли пьем в баре «Дельфин», стараясь ни на рюмку не отстать от соседнего стола на пятнадцать человек. А как-то раз мы с ним отправились в загородный поход. Он притащил с собой трех девиц, и их ревнивое состязание за его внимание смешило меня до слез, хотя я вроде как тоже девушка.

А когда-то мама делала для меня медовый торт — правда, пекарь из нее был никакой. Вкус получался отвратительный, но не могла же я ей об этом сказать. Так я научилась льстить. Потом я льстила своему профессору. Он говорил, что я умная, и я всячески давала ему понять, какой он умный. Отличные оценки на всех экзаменах, место в лаборатории еще до окончания учебы… Он водил меня по конференциям и представлял всем как свою лучшую ученицу…

И вдруг — боль. Ни с того ни с сего — острая, режущая. Я очнулась, опустила взгляд и в ужасе выронила нож. Когда я успела его взять? Запястья были все изрезаны крест-накрест. Кровь еще какое-то время текла, потом стала подсыхать.

Я разглядывала порезы, не чувствуя ничего, кроме веселья. Это было не страшно — наоборот, забавно. Я позвонила приятельнице и сказала:

— Хочешь анекдот?

Сквозь смех я рассказала ей о том, что случилось. Она, кажется, пришла в ужас:

— Что с тобой? Ты что, с ума сошла?

Я повесила трубку.

Зазвонил телефон. Мой профессор.

— Сейчас же иди в лабораторию! — приказал он.

— Не пойду, — ответила я. — У меня все в порядке. Что мне делать в этой проклятой лаборатории?

В его дрожащем голосе звучал такой страх, какого я в нем еще никогда не слышала.

— Иди скорее! Если не хочешь погибнуть!

Я все смеялась.

— А если и погибну, так что? Я не боюсь. Я была бы счастлива умереть.

Он тонко, по-женски, взвизгнул:

— Не уходи никуда! Я пришлю кого-нибудь за тобой!

— Ладно, — усмехнулась я. — Я не против повидать Чжун Ляна, может, его и пошлете?

— Перестань смеяться! — взмолился он. — Что тут смешного? Разве тебе не грустно оттого, что я тебя больше никогда не увижу? Ты что, не помнишь, как ты ушла? Ты уже не вернешься. Мы тебя больше не увидим. Это что, не вызывает у тебя никаких чувств?

— Нет, а что? Я вообще ничего не чувствую.

Я слышала, как он всхлипнул.

— Ну почему ты такая упрямая? Ненавижу тебя! Так бы и убил.

У меня кольнуло сердце. Я почувствовала слабость.

— Что вы сказали?

— Ненавижу тебя. Хоть бы ты умерла уже.

Новая боль.

— Неправда.

— Правда. — Голос у него был твердый, как скала. — Я тебя с первого взгляда возненавидел. Все, что я сделал за свою жизнь, — все это только для того, чтобы тебя уничтожить. Ненавижу тебя, ненавижу!

Я обмерла и не сразу смогла выговорить:

— Мне очень грустно.

— Грусти сколько хочешь. Ненавижу тебя!

Все мысли в голове остановились. Я повесила трубку.

Но через минуту я уже снова смеялась. Как будто ничего не произошло. Я пошла на кухню, разогрела остатки пельменей и растворимый суп с морепродуктами, насвистывая про себя: «Я просто одинокая художница…»

Широко раскрытыми глазами я смотрела, как мои руки погружаются в кипящую воду и вылавливают пельмени один за другим. Было горячо, но не все ли равно? Вкус у пельменей был восхитительный. Я была так довольна, так счастлива!

Очнувшись, я увидела Чжун Ляна в клетчатой рубашке: он сидел передо мной и читал мой рассказ.

Вспышка боли. Руки забинтованы.

— Что случилось? — спросила я.

Голова Чжун Ляна дернулась вверх, он взглянул на меня, и на лице у него отразилось замешательство.

— Ты не спишь, — проговорил он.

— Что со мной случилось?

— Ты чуть не умерла. Я сделал тебе укол. Теперь тебе должно стать лучше.

— Лучше?

— Ты счастлива?

— Счастлива? — усмехнулась я. — Нет.

— Это хорошо. Значит, ты выздоровела. — Он тоже усмехнулся. — Профессор до смерти перепугался за тебя. Похоже, ты приручила тупикового зверя.

— Откуда ты знаешь?

— Профессор считал, что это он во всем виноват. Думал, это у тебя от потрясения после того, что случилось с Чарли.

— О чем ты?

Он помахал в воздухе бумажными листами.

— Я как раз читаю рассказ, который ты о них написала.

— И хочешь знать, что будет дальше?

— Этот рассказ никуда не годится. У тебя тут все не так.

Я вскипела:

— Много ты понимаешь!

— В рассказах — ничего, зато разбираюсь в фактах. Ты пишешь, что школьники в семьдесят второй школе хорошо учатся, но ты, кажется, не в курсе, что все они умирают. Самоубийства, автомобильные аварии, неизвестные болезни. Умирают все.

— Неправда.

— Правда. Официальная статистика говорит сама за себя, могу тебе показать.

— Так почему же власти ничего с этим не делают?

Он загадочно улыбнулся:

— Отчаяние — любопытная штука. Без него мы все умрем. Но когда в городе его слишком много, это ведет к хаосу. И вот, когда ты слишком глубоко погружаешься в отчаяние, тупиковый зверь находит тебя.

Я растерянно уставилась на него. Он встал и положил рукопись на подушку рядом со мной.

— Однако история любви вышла довольно трогательной.

На это мне нечего было сказать. Все любят такую пошлятину.

Я сидела одна на кровати, смотрела на свою рукопись и думала о Чжун Юэ и обо всех тупиковых зверях. «У нас здесь была хорошая жизнь, — говорил он. — Ты совсем как моя маленькая дочка».

Больше я ни его, ни других тупиковых зверей никогда не видела.

Тупиковые звери немногословны. Они пришли с востока и отличаются чудовищным аппетитом. Они питаются отчаянием. Их волосы впитывают отчаяние и от этого растут. Их тела тоже увеличиваются в размерах, и они достигают зрелости.

Это звери-кочевники. Они разъезжают на грузовиках и ищут города, переполненные отчаянием. А когда находят, оседают там. Люди, чье отчаяние съели звери, впадают в эйфорию, но одновременно с ней приходит опустошенность. Не чувствуя отчаяния, они легко умирают.

Никто не решается убить тупикового зверя, потому что тогда все отчаяние, которое он успел поглотить за свою жизнь, разом вырвется наружу Если такое случится, город затопит волна насилия и он будет уничтожен.

Когда тупиковый зверь стареет, волосы у него отрастают еще длиннее и наконец сами собой закручиваются в кокон. Кокон окутывает зверя, и тогда он умирает. Тупиковые звери живут долго, и смерти среди них случаются лишь раз в несколько столетий. За этим всякий раз следует затяжная война, после которой множество городов остается лежать в руинах.

Легенда гласит, что тупиковые звери — потомки самых отчаявшихся людей, какие когда-либо жили на свете, — отчаявшихся до такой степени, что им было некуда идти. Горько плача, они повернули назад и дали себе прозвище — «тупиковые».