Странные звери Китая

8 Первобытные звери

Первобытные звери не ведут стадный образ жизни, они рассеяны по всем уголкам Юнъаня. Они любят петь песни, а когда слышат музыку, сразу начинают танцевать. Кожа у них грубая, с черными пятнами, тела долговязые и неуклюжие. У самцов длинные волосы, у самок — короткие, и для украшения они носят парики. За исключением ритуальной стрижки раз в три года, самцы не позволяют стричь им волосы. Для них это все равно что голову отрубить.

У первобытных зверей длинные носы и глубоко посаженные глаза, а на шее — жабры, похожие на листья бамбука. Губы у них слегка лиловатые, волосы рыжеватые, а на спине дыхательные отверстия в форме полумесяца, около дюйма величиной, покрытые полупрозрачной красной кожей — но не настолько прозрачной, чтобы было видно, что у них внутри. В остальном они похожи на людей. Они одиночки по натуре и разговаривают редко.

Эти звери почти не вступают в контакты с посторонними, и даже члены одного племени, рассеянные по всему городу, собираются вместе лишь один раз в три года — для размножения. Век их недолог, и большинство умирает вскоре после достижения зрелости.

Легенда гласит, что первобытные звери — потомки казненных в древние времена преступников, потому-то их жизнь в Юнъане так неблагополучна. Многие бросают школу, не дотянув до старших классов. Новая городская администрация разработала систему обучения ремеслам, чтобы пристроить их к работе. Они крепко сложены, и многие идут в охранники: в городе часто можно увидеть силуэт первобытного зверя у входа в жилые дома, офисные здания и ночные клубы.

Молчаливо и добросовестно эти звери охраняют Юнъань. В местных газетах время от времени публикуются статьи с благодарностями этим усердным работникам за их службу. Со временем первобытный зверь в качестве охранника сделался символом статуса, и ни один роскошный многоквартирный дом уже не мог без него обойтись.

Исследования показывают, что каждый житель Юнъаня хотя бы раз в жизни видел первобытного зверя. Это самые известные в городе звери, заслужившие эту известность безропотным тяжелым трудом. Со временем они приобрели уважение людей.

Первобытные звери плодовиты, их самки часто производят на свет сразу по пять и более детенышей. Но при такой короткой продолжительности жизни это не ведет к увеличению популяции, и их численность остается неизменной на протяжении многих лет.

Что же касается истории о человеческой женщине, которая вышла замуж за первобытного зверя, то о ней почти никто не знает.

— Опять пишешь про любовь? Зачем? — рассеянно спросил Чжун Лян. С ноутбуком на коленях он развалился на моем диване, явно в отвратительном настроении.

Я еще не вылезла из постели, и все, на что у меня хватило сил, это закатить глаза.

— Не мог бы ты быть полюбезнее? Видишь же, в каком я состоянии.

Чжун Лян отложил свой компьютер, встал и подошел ближе, чтобы удобнее было меня распекать.

— Ты идиотка. Если знаешь заранее, что напьешься, так бери такси. Или, если хочешь идти пешком, то хотя бы держись людных улиц. А если уж решила срезать путь по закоулкам и на тебя напали грабители — просто отдай сумку. Но нет, тебе непременно надо сопротивляться — и вот посмотри на себя. — Он поднял мою правую руку, в которую меня ранили ножом. — Все еще болит?

— Все еще кровавое месиво. Можно не лапать, а?

— Смотри ты, недотрога какая. — Он обжег меня сердитым взглядом. — А кого ты вчера звала на помощь? Кто тащился за столько миль, чтобы забрать тебя, кто возил тебя в больницу накладывать швы, чтобы ты не стала обузой для общества?

Он был прав. Я сменила тему:

— Печатай давай, а то в срок не уложишься.

— Видно, ни одно доброе дело не остается безнаказанным, — проворчал он. — Если я один раз тебе помог, то теперь уже стал твоим наборщиком? Твой босс — настоящий Скрудж. Тебе точно это нужно — столько работать?

Чжун Лян снова уселся на диван и вздохнул. Не переставая ворчать, он все же успел увернуться от подушки, которой я в него запустила. Взял свой ноутбук и принял вид маститого литератора.

— Ладно, диктуй. Что там дальше?

«Есть хочешь?» — спросила девушка.

«Нет, — ответил зверь. — Только в сон что-то клонит».

Над ними нависало темное северное небо — это было много лет назад, еще до избрания новой администрации, и благоустройство города оставляло желать лучшего. Банды первобытных зверей топтались на каждом углу, вымогали у прохожих деньги за охрану и затевали драки. Между тем фабрики выпускали в воздух жирный черный дым, а рабочим приходилось пить газированные напитки, потому что вода тоже была загрязнена.

Итак, первобытный зверь сидел в дверном проеме, прислонившись к косяку, повесив голову, и зевал.

«В сон что-то клонит», — повторил он.

«Не прикидывайся, — сказала девушка. — Ты наверняка голодный. Правда ведь? Давай я тебе пельменей сварю».

Зверь посмотрел ей в глаза и холодно произнес:

«Ты мне мозги не пудри. Гони деньги за охрану». Волосы у него были очень длинные, собранные в узел на затылке. Темная кожа блестела на солнце, отчего он был похож на гигантский валун. Девушка, глядя на него из-за прилавка, невольно хихикнула.

Это разозлило зверя.

«Что смешного?!» — прорычал он.

Она сказала ему, что он похож на валун, и его это тоже рассмешило.

Зверь долго бродяжничал, прежде чем вернуться в родной город. Все ему здесь было в новинку: раньше он, например, никогда не слышал о такой штуке, как плата за охрану. Вернувшись домой, он выгреб мусор из своей пустой комнаты и сидел там, размышляя, что делать дальше. Позвонил в Ассоциацию первобытных зверей, там кто-то сказал ему, что можно брать деньги за охрану, вот он и пришел. Как это делается, да и сколько брать — он понятия не имел. Что ему, бить эту девушку, что ли?

Все это произошло в самый первый день: он проснулся и, как только глаза привыкли к яркому дневному свету, побрел по длинной улице к продовольственному магазину, ориентируясь по резкому запаху сушеного чили. Магазинчик был маленький: всего лишь деревянная доска вместо прилавка, на которой была расставлена всякая всячина: бадьян, корица, сычуаньский перец, имбирь, кунжутное масло, соевый соус и все, что нужно, чтобы приготовить тушеное мясо с овощами. Девушка сидела за прилавком и лениво скребла большой кусок коричневого сахара, время от времени облизывая ложку.

Зверь какое-то время понаблюдал за ней, прежде чем войти в магазин. Наконец она сунула в рот полную ложку сахара, улыбнулась ему (она не отличалась красотой, но в ее улыбке было что-то милое), и он замер. Она встала.

«Чем я могу вам помочь?»

Он откашлялся.

«Я пришел получить деньги за охрану».

«Какие деньги?»

«За охрану», — смущенно повторил он.

«Не понимаю».

«Деньги за охрану», — снова сказал он, довольно неуверенно.

«И что же ты охраняешь?» — она подняла голову и улыбнулась ему.

Наконец он понял, что она над ним издевается. Это его слегка рассердило, он шагнул ближе и сделал суровое лицо:

«Деньги за охрану!»

Это был взрослый зверь — высокий, широкоплечий. Как и у любого, кому пришлось скитаться вдали от дома, на лице у него лежала печать страдания. Нос был очень прямой, и от него на лицо падала тень, как от горного хребта. В глазах бушевало пламя.

Девушка не шевельнулась, только склонила голову набок и на мгновение задумалась.

«Ты хочешь меня охранять?»

Этот вопрос поставил его в тупик. Не успел он ответить, как она прибавила:

«Но мне ведь никакая опасность не грозит».

Где же ему взять такую опасность, чтобы она признала, что нуждается в защите? Зверь всю ночь ломал голову над этим вопросом и наконец решил: завтра он сядет у нее на пороге и, как только подойдет покупатель, будет перегораживать вход ногами, оборачиваться к девушке и говорить: «Деньги за охрану!»

План был недурной, но, как выяснилось, дела в продовольственном магазинчике шли неважно. Зверь просидел там до трех часов и так и не дождался ни одного покупателя. Сидел, прислонившись к дверному косяку, и слушал, как девушка скребет ложкой кусок сахара. Несколько раз он чуть не заснул. А потом девушка спросила:

«Есть хочешь?»

Он вдруг почувствовал, что и вправду проголодался, однако ответил:

«Нет, только в сон что-то клонит».

Она все-таки настояла на своем и приготовила ему тарелку сладкого супа с двадцатью пельменями — одни с начинкой из коричневого сахара и кунжутной пасты, другие — с рубленым арахисом.

Зверь уплел суп с аппетитом.

«Вкусно? — спросила девушка и, не дожидаясь ответа, с улыбкой пробормотала, словно бы про себя: — Девушки едят такие пельмени, когда готовятся выходить замуж. Это приносит удачу». Улыбка осветила ее некрасивое лицо.

Зверь чуть не подавился.

«Я, кажется, начинаю в тебя влюбляться!» — выпалил он.

— Погоди! — воскликнул Чжун Лян. — Сил у меня больше нет это слушать. Почему ты всех своих мужских персонажей делаешь такими придурками? И вообще — у тебя что, никогда романов не было? Где это видано, чтобы все развивалось так быстро?

— Кто здесь автор, ты или я? — Не отрывая глаз от телевизора, где шел сериал, я сделала глоток молока из своего стакана. — Во-первых, рассказы так и пишутся. А во-вторых, мне дают всего три тысячи слов на номер. Нужно уложиться.

Бедняга не нашел что на это возразить. Наконец пробормотал:

— С какой стороны ни посмотри, у меня все равно такое чувство, что ты меня эксплуатируешь.

Я допила молоко, нажала на паузу и перевела взгляд на него.

— Золотце мое, ты же видел, как тяжело меня ранили вчера. Двенадцать швов на правой руке! Или думаешь, я притворяюсь?

Он помолчал секунду.

— Ты хорошо разглядела этого парня? Если дашь мне хоть приблизительное описание, обещаю, что достану его хоть из-под земли!

— Изуродуешь, как бог черепаху, и повесишь на городских воротах? — перебила я, качая головой. — Дорогой мой господин Чжун-младший, боюсь, в этом деле твоя мужская сила не поможет. Я не видела его лица. В любом случае иногда лучше потерять деньги, чтобы избежать худшего.

Чжун Лян хмыкнул.

— Деньги-то ты, конечно, потеряла, но худшее все равно случилось. Этот ублюдок тебя покалечил. Когда я тебя вчера увидел, то решил, что тебя прирезали. Ты была вся изранена… — Он хлопнул рукой по губам, повернулся ко мне и, поколебавшись, сказал: — Извини, я не хотел напоминать.

— Ничего страшного. — Я не могла не улыбнуться — такой у него был виноватый вид. — От смертной казни я тебя избавлю, но все равно ты должен быть наказан. Иди на кухню и приготовь мне пятнадцать пельменей. Пять с арахисом, пять с коричневым сахаром и пять с кунжутом. И ни одной штукой меньше!

Чжун Лян сразу ожил.

— Ты уже три часа только и делаешь, что жрешь, корова! Если тебя ограбили, это еще не повод набивать брюхо под завязку! Не ставь на себе крест только из-за того, что осталась старой девой.

Но все это было сказано уже по пути на кухню.

«Я, кажется, начинаю в тебя влюбляться», — выпалил он…

— Вари пельмени, пока не станут мягкими! — крикнула я вслед Чжун Ляну.

«Что-что тебе кажется?» — переспросила девушка.

Она часто бывала рассеянной и не слышала, что ей говорят — как будто ее мысли все время витали где-то на другой планете.

«Ничего, — поспешно сказал зверь. Сердце у него бешено колотилось. — Так когда ты сможешь заплатить деньги за охрану?»

«Сколько?» — наконец спросила она.

«Честно говоря, еще не думал. — Он размышлял целых пять минут. — Скажем, пятьдесят?»

«Пятьдесят?!» — воскликнула она.

«Ну да, пятьдесят». — Голос у него был неуверенный.

«Так дешево? Если я дам тебе полсотни, ты и правда будешь меня всегда защищать?»

У зверя закружилась голова. Какое щекотливое положение — головорез, в первый раз пришедший вымогать деньги за охрану, сталкивается с владельцем малого бизнеса, который до сих пор никогда за это не платил.

«Где ты раньше жила?» — нечаянно вырвалось у него.

«В школе училась, а потом дома стало трудно, вот я и приехала сюда, смотреть за магазином, — объяснила она и тут же нетерпеливо вернулась к интересовавшей ее теме: — Так ты правда будешь меня теперь всегда охранять всего за полсотни? И газовый баллон поможешь поменять?»

«Нет, я имел в виду — пятьдесят в месяц», — сказал зверь.

«Ну, тогда это слишком дорого», — надулась она.

«А сколько, по-твоему, будет справедливо?»

«Скажем, двадцать?»

«Двадцать пять».

«Ладно, — согласилась она, — но ты должен помочь мне поменять газовый баллон».

«Хорошо».

Она порылась в сумке, нашла купюру в сто юаней и протянула ее первобытному зверю.

«А помельче у тебя не найдется? — спросил зверь слегка пристыженно. — У меня сдачи нет».

Она снова заглянула в сумку и нашла несколько монет.

«Тут только двадцать три пятьдесят».

Зверь выдавил из себя улыбку и взял деньги.

«Ладно, пусть будет скидка на первый раз».

«Отлично!» — Девушка улыбнулась и отправила в рот еще одну ложку коричневого сахара.

Улыбка у нее была такая чудесная, что у зверя подкосились ноги. В голове у него мелькнула мысль: «Может, она меня нарочно на скидку развела?»

Прежде чем он успел обдумать этот вопрос как следует, его уже потащили за новым газовым баллоном, за целых две улицы отсюда. Из-за частых дождей и дорожных работ путь шел в основном по грязи. На телеграфных столбах красовались надписи черной краской. Первобытный зверь был очень высокий — он шагал впереди с баллоном на плече, а девушка шла за ним, перепрыгивая через лужи. Скоро ей стало скучно, она догнала зверя и зашагала рядом, пристально разглядывая его.

«Что это у тебя на шее?» — вдруг спросила она.

«Жабры», — ответил зверь.

Много лет назад он бесшумно уплыл по реке Фужун прочь от Юнъаня. Он тогда только что родился, но уже умел дышать. Ледяная вода проходила через жабры на шее прямо в тело. Покинув материнское лоно, он впервые испытал, что такое холод. Их было пятеро — пять детей, похожих на крохотных, хилых рыбешек. Они уплыли из города вместе с пластиковыми пакетами, опавшими листьями и пивными бутылками. Как ни мал он был, он знал, что еще вернется сюда.

«Почему ты уплыл? И почему вернулся?» — словно бы между прочим спросила девушка, стоя за прилавком и расставляя новые товары.

Он не знал, что ответить. Она была человеческой женщиной, непохожей на него — бледнокожая, тонкокостная, с плоским лицом китаянки, которое оживлялось только при улыбке. Стоило ему об этом подумать, как она снова улыбнулась, подошла и провела ладонью по его спутанным волосам.

«Почему?» — снова спросила она.

И тогда он поцеловал ее.

— Что с тобой? — спросил Чжун Лян. Он отложил ноутбук и подошел потрогать мне лоб. — Что случилось? Тебе больно? Почему ты плачешь?

Я взглянула на его лицо — оно было опущено, и на него красиво падала тень.

— Что случилось? — снова спросил он. Накануне вечером я позвонила ему, потому что во всем этом огромном городе мне больше не к кому было обратиться. «Чжун Лян, — сказала я, — приезжай скорее, меня ограбили».

Он был на месте через пять минут: вот так же, как сейчас, стоял передо мной, опустив голову, и спрашивал: «Что случилось? Что с тобой?»

Я посмотрела на него и разразилась громкими рыданиями. Мне хотелось быть такой же невинной, как он, такой же ясной и безмятежной. Если бы я могла хотя бы спросить своего профессора и маму — что случилось, что случилось?

Я не могла произнести этих слов, и ни тот ни другая не могли мне ответить.

Чередуя угрозы с посулами, я убедила редактора задействовать его контакты, чтобы помочь мне встретиться с пожилым первобытным зверем, очевидно занимающим высокое положение в своей общине. Мало кому из первобытных зверей удавалось дожить до его лет — он хранил в памяти истории нескольких поколений. Ему платили пенсию — тысячу юаней в месяц, он жил в правительственном доме и держал в квартире птицу хвамэй, Жизнь вел довольно замкнутую, но вполне счастливую.

Он пришел ко мне. Сел напротив — только я и он, больше никого. Я внимательно разглядывала его. Он был еще крепок, у него был орлиный нос, и он обладал врожденной, чисто звериной красотой, теплой, как солнечный день. Я почувствовала, что должна заговорить первой.

«Вы что-нибудь слышали о том, как первобытный зверь женился на человеческой женщине?»

Он смотрел на меня так, будто я вообще не открывала рот. Только жабры слегка трепетали на ветру.

Я повторила свой вопрос.

«Мне об этом ничего не известно», — сказал он.

Разволновавшись, я схватила его за руку и выпалила:

«Я знаю, это, может быть, секрет, который вы, звери, храните между собой, но пожалуйста, расскажите мне! — Помолчав, я добавила: — Я их дочь. У меня на спине красный полумесяц — знак смешанного происхождения».

Пораженный, он стиснул мою руку и посмотрел мне в глаза.

«Что ты сказала?» — Голос у него дрожал.

«Я их дочь, — повторила я сдавленным голосом. — Мама рассказывала мне, что мой отец был первобытным зверем, но велела никому об этом не говорить. Если люди узнают, никто не захочет иметь со мной дела. Она взяла с меня обещание, что я никогда не буду встречаться с первобытными зверями, ни с одним. Я пообещала, и вот теперь предаю ее, как она предала меня своей смертью».

Старый зверь долго-долго смотрел на меня, а потом рассмеялся.

«Ты обманываешь», — сказал он.

«Нет. Я могу показать вам знак. Жабр у меня нет, но отметина…»

«Нет! — перебил он. — Сейчас же уходи. Я не хочу больше тебя видеть».

Кто из нас солгал — я или он? Никто не мог сказать.

Кто солгал мне, мама или профессор? Выяснить было невозможно. Мертвые недосягаемы для живых. Если тем ребенком была не я, то кто же? И где она сейчас? Я должна найти ответы. Нужно расспрашивать каждого, кто может знать, как было дело.

— Да что с тобой? — Чжун Лян сел, обнял меня и погладил по спине, утешая, как когда-то мой профессор. — Не плачь, не плачь. — Его голос стал хриплым. — Я же здесь, правда? Что бы там ни было, я здесь. Ш-ш-ш…

— Что за неуважение к старшим, — пробормотала я, когда он потрепал меня по голове и дал легкий подзатыльник. — Последний разум из меня выбьешь.

— Молчи, — строго сказал он и стиснул меня в горячих объятиях.

«Можно, я буду с тобой? — спросил зверь. — Можно?»

Какое-то время она молча смотрела на него.

«А ты будешь помогать мне менять газовые баллоны?»

«Буду».

«И перестанешь брать с меня деньги за охрану?»

«Перестану».

«Тогда да», — усмехнулась она.

Зверь решил вообще перестать вымогать деньги за охрану. Он уложил свои вещи в небольшую сумку и перебрался в продовольственный магазин. За магазином была маленькая комнатка, за ней — вентиляционная шахта и, наконец, кухня. Поставив новый газовый баллон, купленный днем, они приготовили ужин, а затем уселись есть в вентиляционной шахте. Девушка спросила:

«А вы, звери, часто живете вместе с людьми?»

Зверь помолчал.

«Да нет», — ответил он в конце концов.

«Тогда почему ты со мной?»

«Потому что… — Он задумался. — Потому что у тебя такая замечательная улыбка».

Девушка изо всех сил пыталась сдержать улыбку, но все-таки улыбнулась.

«Врешь», — сказала она.

«Это правда».

Это была правда. Даже потом, спустя годы после того, как зверь исчез из ее жизни и из жизни всех остальных, она никогда не сомневалась в том, что он ее любил. Тут не было никаких рациональных объяснений, никакой логики. Увидел и сразу же влюбился. В следующем месяце у зверей начинался брачный сезон, что случалось лишь раз в три года, но он не стал ждать этого события, не стал ждать зверя-самку, предназначенную для него, — она ведь наверняка будет в огромном парике, закрывающем солнце. Он сошел с проторенного пути — он полюбил эту женщину.

Она была очаровательна. Весь день смотрела в пространство и задавала всевозможные вопросы.

«Почему у тебя такие длинные волосы?»

«Нипочему, просто так, — ответил зверь. — Многое делается просто потому, что так принято. Бедным самкам из моего племени приходится брить головы и носить эти дурацкие парики. Это вот как я вдруг взял и влюбился в тебя — без всякой причины».

Она покраснела и снова принялась за еду.

«Язык у тебя без костей», — упрекнула она, кладя ему на тарелку кусок тушеной свинины.

«В будущем месяце я их совсем остригу», — сказал он.

«Значит, в будущем месяце ты меня уже разлюбишь?»

Он тяжело, протяжно вздохнул и постучал ей костяшками пальцев по голове.

«С чего ты взяла?»

— А правда — почему у первобытных зверей-самцов такие длинные волосы? — спросил Чжун Лян. — Я знаю, что они отрезают их, когда достигают совершеннолетия — тогда племя устраивает им спаривание с самкой. Может быть, у них волосы вроде переключателя — включают и выключают желание? — Он повернул голову и с сомнением взглянул на меня. — А у тебя тоже волосы длинные. Боишься, что никто замуж не возьмет, да?

Я запустила в него чашкой.

Он ловко поймал ее и продолжал без всякого смущения:

— Теперь понятно, почему наш профессор так коротко стригся. Голова у него была колючая, как у ежа…

От блюдца он увернуться не успел. Охнул и возмутился:

— Вот это уже ни к чему! Мне что, слова про него сказать нельзя, сразу начнешь посудой кидаться?

— Просто хочу, чтобы ты перестал молоть чепуху, — сказала я. — Столько времени провел рядом с ним, а научный подход так и не освоил.

— Можно подумать, ты освоила! — тут же огрызнулся он. — Ты вообще ничего не добилась. Не пойму даже, почему он столько лет скучал по тебе.

— А он по мне скучал? — Я ничего не могла поделать — эти слова сами сорвались с губ.

— Да, — ответил он, довольный, что представился случай посплетничать. — Без конца тебя вспоминал. Стоило мне взять в руки кружку, как он говорил: «Это была ее любимая кружка». Вся лаборатория была твоим святилищем. — Он не сразу сообразил, что брякнул что-то не то. — Ну то есть он скучал по тебе, как отец скучает по дочери, которая вышла замуж и уехала, — неловко закончил он.

Лицо у меня побелело, как полотно.

— Ты считаешь, он был мне как отец? Правда? Человек, который с улыбкой хлестал меня по щекам и говорил: «От тебя я поимел столько головной боли, как ни от одной женщины на земле». Это он-то?

Только сейчас Чжун Лян заметил странное выражение моего лица. За столько лет в лаборатории до него так и не дошли все эти слухи, которые там носились в воздухе. Он попытался перевести все в шутку:

— Ну, знаешь, он был император, а я всего лишь старый слуга, назначенный присматривать за взбалмошной принцессой.

— Старый слуга? — усмехнулась я. — Да у тебя еще молоко на губах не обсохло. Тебя и в конюхи не взяли бы, молод еще.

Тут он наконец вышел из себя: должно быть, я задела его мужскую гордость.

— Дура, у тебя настроение меняется быстрее, чем погода. Ведь только что плакала! А теперь дразнишь меня за молодость — а я, если хочешь знать, всего-то на семь месяцев и три дня моложе тебя.

В пылу спора я даже не удивилась, что он, оказывается, знает, когда у меня день рождения.

— А, ну да, я и забыла, — сказала я, стараясь посильнее уколоть его. — Ты же не вундеркинд, в отличие от меня. Небось еще и на второй год оставался.

— Еще слово, — прорычал он, — и я удалю все, что ты сегодня написала, до последней строчки.

Что ж. Крыть было нечем.

— О, пожалуйста, дорогой всемогущий господин Чжун Лян, не делайте этого, да продлятся ваши сиятельные дни. — Я и так уже задержала эту рукопись на две недели, и редактор пригрозил отключить мне электричество и воду, если я хоть что-нибудь не пришлю. Прямо с сегодняшнего дня.

Первобытный зверь все-таки пошел на собрание племени. Как-то вечером ему позвонили и сказали, куда приходить завтра. Он сказал: «Ладно», — и повесил трубку.

Женщина в кровати сонно потянулась к нему.

«Ты что так долго не ложишься?»

Он лег, но не мог заснуть. Через какое-то время она спросила:

«Что случилось?»

«Если бы я решил уйти отсюда, — сказал он, — ты пошла бы со мной?»

«Ну да, — невнятно пробурчала она и нахмурилась. — Обними меня, мне холодно».

Всякий раз, когда она хмурилась, ему казалось, что небо рушится. Он повернулся к ней и обнял ее маленькое ледяное тело. Это напомнило ему, как его мать перед смертью, у него на руках, глядела на него снизу вверх, увядая у него на глазах.

На завтрак у них были паровые булочки. Когда он уходил, она спросила:

«А можно мне с тобой?»

«Нет», — сказал он, улыбаясь.

Она понимала. Юнъань — огромный, грязный, неуправляемый город, полный всевозможных зверей неизвестного происхождения, полный тайн. Все молчаливо приспосабливаются к этому и живут своей жизнью.

Поэтому она осталась сидеть в магазине. Покупателей в тот день не было, она скребла ложкой коричневый сахар и отправляла в рот, выплевывая слишком крупные комочки. К тому времени как он вернулся, она уже половину съела. Волосы у него были острижены. День выдался холодный, и он прикрыл рот шарфом. От ноздрей поднимались белые облачка пара. С виду это был просто высокий, красивый мужчина. Не говоря ни слова, он подошел, опустился на колени и, крепко обняв, спросил:

«Ты меня любишь?»

Они прожили вместе всего месяц и почти не знали друг друга. И вот он задал ей этот самый главный вопрос:

«Ты меня любишь?»

Она погладила его по спине и почувствовала под пальцами две дырочки для дыхания в виде полумесяцев.

«А ты мне будешь покупать коричневый сахар?»

«Буду».

«Тогда люблю».

«А если я когда-нибудь не смогу купить?»

«Я все равно буду тебя любить».

Такая это была девушка, и такой он был зверь. Мы все такие: задираем головы, вытягиваем шеи и ждем, когда кто-нибудь подойдет, обнимет и спросит: «Ты меня любишь?»

Нам нужно только одно: чтобы исполнили наше самое пустяковое желание. Если оно исполнится, мы полюбим этого человека всем сердцем, и даже если потом он больше ничего нам не даст, теперь уже все равно будем любить.

Через три дня девушка сидела в магазине одна: зверь ушел за новым газовым баллоном, и тут наконец появилась покупательница. Обрадованная, девушка подняла глаза и спросила:

«Чем я могу вам помочь?»

«Верни мне его», — сказала самка зверя.

Она была высокая, с яркими, приметными чертами лица и пронзительными глазами. Парик вздымался у нее над головой, как пара крыльев, жабры трепетали от волнения. Не дожидаясь приглашения, она уселась напротив девушки.

«Ты не можешь быть с ним, — сказала она. — Мы, первобытные звери, не можем жить с людьми».

«Почему?» — спросила девушка.

«Нипочему, — терпеливо разъяснила самка зверя. — Просто такая традиция. Нас так мало, что мы не можем позволить себе искать жен и мужей в другом племени и смешивать нашу кровь с чужой. Каждому из нас подбирают пару. Он мой».

Девушка посмотрела на нее. Она была очень красивым зверем. Длинная шея, царственная осанка.

В глазах у нее читалась грусть, а кожа была темная и грубая. Девушка набралась решимости и произнесла:

«Тебе лучше уйти. Мы теперь вместе».

Самка зверя, хоть и была обескуражена, пыталась возражать.

«Вы должны расстаться. Это добром не кончится. Мы, звери, — потомки казненных. У нас трудная жизнь и крепкие традиции. Рано или поздно он тебя бросит».

Девушка снова отметила, какая она красивая, и улыбнулась.

«Я тебе не верю». — Эти четыре слова она выговорила очень медленно, призвав на помощь все свои силы. Раньше, чем последнее слово слетело с ее губ, самец ее покинул.

Самка зверя была тут ни при чем. Причина была в их ребенке.

Зверь сказал:

«Мы не можем позволить этому ребенку родиться. Избавься от него. У нас никогда не будет детей».

Девушка, теперь уже настоящая женщина, нахмурилась:

«Я рожу этого ребенка, что бы там ни было. — Она уже чувствовала каждый его вздох. — Это наш ребенок».

«Нет, — с мукой в голосе проговорил зверь. — Он будет полукровкой».

«Полукровкой? — По ее лицу потекли слезы, и она завыла, как какая-нибудь бедная рыбачка в лохмотьях. — Пожалуйста, дай мне родить ребенка. Я хочу ребенка, моего ребенка. Нашего ребенка. Если ты любишь меня, почему ты не можешь любить нашего ребенка?»

Они спорили очень долго — может, неделю, а может, и дольше — дольше, чем длилась их любовь. Наконец зверь сдался:

«Как знаешь».

Женщина родила ребенка, но это был ребенок без отца. Первобытный зверь ушел от них так же внезапно, как и появился. Теперь женщине пришлось самой носить баллоны с газом.

А потом ребенок вырос. Вот и вся история.

— И это всё? — Чжун Лян недоверчиво уставился на меня.

— Да, — кивнула я. — Разве ты не знаешь, сколько стоит место в газете? Если я не уложусь в лимит слов, редактор мне голову оторвет.

Чжун Лян недовольно нажал «Сохранить» и выключил ноутбук.

— Неплохо, наверное, быть сочинителем, — проговорил он и, кажется, почувствовал, что это слово тут не подходит. — То есть я хотел сказать — писателем.

Это прозвучало несколько свысока, но мне было не до того. Я закрыла глаза и глубоко вздохнула, думая о том, что мне когда-то сказала мама. О том, что она рассказывала о моем отце. История, которую я только что продиктовала, была записана с ее слов.

Рассказав мне все это, она спросила:

«Ты его ненавидишь?»

«Не знаю», — ответила я.

Мама, кажется, удивилась. Прошло столько времени, что в ней уже ничего не осталось от той женщины из рассказа.

«Я бы на твоем месте его возненавидела, — сказала она. — Взял и ушел молча. Не знаю, вернулся ли он к самке зверя. А ребенок как же? Кем она себя чувствовала, полукровкой? Да еще и без отца. Ни человек, ни зверь», — вздохнула она.

«Нет, — сказала я, гладя ее по лицу. Воздух в Храме Древностей был ароматный, успокаивающий. — У меня хорошая жизнь. А ненависть разрушает».

Она улыбнулась:

«Я привела тебя в храм, чтобы ты обрела мир в сердце. Но даже если бы я этого не сделала и ты выросла бы с гневом и обидой, я бы не стала тебя винить. Все это не твоя вина. Это просто твоя судьба, бедное мое дитя. Но я тебе уже говорила — прошлое осталось в прошлом. Ты никогда не должна разговаривать ни с одним первобытным зверем. Ни с одним. Тебе нельзя встречаться ни с кем, кто знает о твоем отце. Если кто-то знает — значит, ты не должна его видеть».

Она все сделала так, как и говорила. Через пять дней монастырь охватил пожар. Она лежала там — спокойная, как в те дни, когда была еще девочкой.

— Все это выдумки, — сказал Чжун Лян.

— А?.. — Еще не вынырнув из воспоминаний, я могла только тупо таращиться на него, как идиотка.

Он нахмурился и протянул мне кока-колу.

— Все это выдумки. Ты только зря себя накручиваешь: тот ребенок — не ты. Ты не такая уж старая. К тому времени как ты родилась, в городе уже всюду провели газ — никто не ходил за газовыми баллонами. Бог знает, где ты была, когда это все происходило.

Эти слова вырвали меня из моих фантазий.

Выходит, все эти годы мама обманывала меня. Но зачем? Она не стала бы этого делать ради собственного каприза — не такой она была человек. Все, что она говорила, всегда было разумно. «Не ищи первобытных зверей, — говорила она. — Тебе нельзя этого делать». Я ослушалась, и вот что из этого вышло — я вся изранена.

Озабоченно, рассеянно я потерла правую руку, вновь, словно наяву, увидев перед собой блеск ножа. Мы были в темном переулке. Я бросилась бежать. У того, кто напал на меня, был длинный нос и глубоко посаженные глаза. Волосы собраны в пучок. Он был высокий, хорошо сложенный, с жабрами на шее — первобытный зверь.

Первобытный зверь, который хотел меня убить.

Я бежала со всех ног. Яркие огни и шум главной улицы были уже недалеко. Беги, скорее! Люди, хранящие тайны, не избегнут греха.

Мой профессор однажды сказал: «Я весь в грехах с головы до ног. Ты считаешь, что я неразборчив в средствах, но у нас у всех есть свои тайны. — Он смотрел на меня с нежностью, абрис его лица был неотразимо красив. Опустив голову, он пробормотал: — Никто этого не понимает, но я хочу, чтобы ты поняла — потому что ты не такая, как все».

Еще он сказал: «Ты для меня самый дорогой в мире человек».

И еще: «Я знаю о тебе все».

Да, он знал все. А теперь и я наконец поняла.

— Эй! — И снова Чжун Лян вернул меня к реальности. — Может, пойдем поужинаем? Я тут сижу и печатаю голодный уже целую вечность.

— Что? — Я вытаращила глаза. — Но я же ранена!

Он приблизил лицо почти вплотную к моему и усмехнулся:

— Ничего не поделаешь, друг мой. Я не хочу есть один — в одиночестве я тоскую. Я снесу тебя по лестнице на руках и отвезу в самый уютный ресторан, какой только найду. А после ужина сразу домой. Как тебе такой план? Предпочитаешь японскую кухню или корейское барбекю?

Какое-то время я молча смотрела на него, но не выдержала и улыбнулась. Мне хотелось крепко обнять его — человека, который меня понимает по-настоящему. Профессор понимал, и Чжун Лян тоже. Он не был невеждой, он знал многое обо мне и моих страхах — а главным из них был страх одиночества.

— Хорошо, — согласилась я.

— Умница. — Он ущипнул меня за щеки, словно какой-нибудь пожилой дядюшка.

Я вздохнула:

— Вот такая я — безвольная высоколобая тупица.

Чжун Лян снес меня на руках по лестнице и усадил на диван в холле.

— Подожди здесь, — мягко сказал он, — а я пойду машину пригоню из подземного гаража.

Он ушел. Я поморщилась от того, как он со мной обращается — как с несмышленым младенцем. Делать было нечего, пришлось ждать.

Моя квартира располагалась в перспективном районе. В доме жили в основном молодые офисные служащие, и первобытный зверь в качестве охранника был нам не по карману. Поэтому мы наняли просто самого высокого мужчину, какого смогли найти. Сквозь стеклянные двери был виден ухоженный садик, предвечерние улицы, заполненные причудливо одетой молодежью, и…

И первобытный зверь.

Тот же, что вчера, в темном переулке.

Он толкнул дверь. В вестибюле больше никого не было. Он подошел, навис надо мной своим массивным телом, посмотрел сверху вниз, как император, и сказал:

— Я хочу, чтобы ты умерла.

А потом:

— Я хочу, чтобы ты умерла. Знаешь почему? Если бы я не ранил тебя вчера, ты бы, наверное, уже убила господина Лэя…

— Господина Лэя? — В конце концов, я была писательницей, и даже в такой смертельно опасный момент во мне не могло не шевельнуться любопытство.

— Не притворяйся, будто не понимаешь, — нетерпеливо сказал он. — Хоть ты и смешанных кровей, а жизненной силы в тебе много. Но я все равно тебя убью. Господин Лэй вырастил меня и помог убить моих родителей. Моя благодарность ему…

— Что-что? — В этом трудно было сразу разобраться.

— Хватит болтать! — Зверь выхватил кинжал и занес надо мной. — В тебе течет кровь первобытного зверя, ты должна знать, что это твоя судьба.

Моя судьба… Вестибюль был совершенно пуст. Куда провалился наш снулый охранник? Я закрыла глаза и стала ждать смерти.

— Какого черта?! — Голос Чжун Ляна.

Он перехватил нож, и я услышала хруст — должно быть, он вывихнул зверю запястье. Молодчина, Чжун Лян! Конечно, сын такого богатого человека должен владеть какими-то боевыми искусствами.

— Отпусти! — Словно воробей, нацелившийся клювом в богомола с только что пойманной цикадой, к нам стремительно шагнул сквозь стеклянные двери еще один первобытный зверь — старик.

Чжун Лян замер, и я тоже. С каждой минутой моя жизнь становилась все драматичнее. Старый зверь — должно быть, не кто иной, как господин Лэй — подошел ближе и снова рявкнул на Чжун Ляна:

— Отпусти!

А затем, будто нас вовсе не было рядом, обратился младшему зверю:

— Ты что это творишь?

На лбу молодого зверя выступил пот.

— Крестный… — пробормотал он.

Крестный? Если бы не опасность ситуации, я бы расхохоталась. Криминальный авторитет, ни больше ни меньше. Такого даже в романах уся[2] не встретишь. Можно было понять, почему первобытные звери придерживаются таких обычаев — они ведь потомки преступников и существуют вне закона.

— Крестный, — сказал молодой зверь, — она пыталась что-то разузнать о вас. Она ваша дочь, а значит, убьет вас рано или поздно. Я знал, что вы ничего не станете делать, вот и хотел разобраться сам.

Мы с Чжун Ляном ошеломленно уставились на него. Выходит, мне действительно с первой попытки удалось выйти на главного героя моей истории? Но разве он не должен быть гораздо моложе?

Старый зверь засмеялся, потом, даже не взглянув на Чжун Ляна, вправил молодому запястье и похлопал его по плечу.

— Глупый мальчишка. Даже если бы это был мой ребенок от человеческой женщины, только я мог бы ее убить. И в любом случае — это не она. Не знаю, откуда она столько знает, но она слишком молода, и к тому же наш ребенок был мальчиком.

Лицо молодого зверя побледнело, а Чжун Лян словно бы опешил. Не обращая внимания на их реакцию, старый зверь взял молодого за руку.

— Идем-ка домой, — сказал он. — Все будет в порядке. Мы — первобытные звери, у нас своя судьба, а о других нам беспокоиться нечего.

И тень смерти исчезла. Молодой первобытный зверь кротко позволил увести себя. Старик обернулся ко мне: тысяча слов читалась в его глазах, но ни одно из них не слетело с губ.

Что до меня, то я осталась сидеть на диване — все тело у меня болело, рот дергался, словно я хотела назвать чье-то имя, но не издала ни звука. Чье имя? Мамы или профессора? Они оба меня понимали — и оба лгали мне.

«Не ищи первобытного зверя, — говорила мама. — Не делай этого ни в коем случае». В этих словах было столько смысловых слоев. И вот чем все обернулось.

Она рассказала мне историю первобытного зверя так, как рассказывал ей мой профессор. Сказала, что я и есть ребенок из этой истории, и добавила: «Если бы ты выросла трудным ребенком, я не стала бы тебя винить. Бедное мое дитя». Это были те слова, которых она, вероятно, не сказала тогда ему.

Мы многого не понимаем, и никто не может избежать своей судьбы. Мой профессор, беспощадная, скандально известная звезда Юнъаньского университета, вошел в тот первый день в аудиторию и увидел перед собой ряды новых студентов. Когда он стал отмечать присутствующих, мое имя оказалось третьим в списке. Он весь покрылся холодным потом и поднял глаза, чтобы увидеть мое лицо. Лицо, которое, как мы знаем, было почти точной копией лица моей матери.

Я была слишком тонкокожей и не смогла сохранить хладнокровие, когда он вызывал меня по имени несколько раз подряд, заставляя отвечать снова и снова. Я выскочила за дверь, и он заорал мне вслед: «Если у тебя хватит духу, не возвращайся никогда!» Когда моя мать ушла от него, он, должно быть, злился еще больше. Перебил в своей лаборатории все, что мог, и кричал: «Если у тебя хватит духу, не возвращайся никогда! И ребенка с собой забери! И не смей возвращаться!»

Но я вернулась.

Когда ты увидел меня снова, я тебя уже не понимала.

Это была наша история. Такая близкая и такая далекая.

Все плыло у меня перед глазами, но я впилась ногтями в ладонь, так что они оставили на коже глубокие следы, почти до крови. И все же не издала ни звука.

Чжун Лян очнулся первым.

— Это что, перформанс какой-то?

Я невольно рассмеялась: бывают же такие неискушенные люди. Вот кто наверняка до ста лет доживет.

Чжун Лян подошел и поднял меня на ноги.

— Идем. Отнесу тебя в машину, и поедем ужинать. Давай поедим как следует. А потом все будет хорошо.

Я взглянула ему в лицо. Такой молодой, такой красивый… Ничего не знает, но, кажется, все понимает. Он ни о чем не спрашивал, только крепко обнимал меня.

— Все будет хорошо, — снова сказал он.

Все будет хорошо.

Через неделю мне позвонили с неизвестного номера. Молодой мужской голос сдавленно проговорил:

— Он мертв. Должно быть, это тот убил его.

Я знала, о ком это. Первобытный зверь, тот, о котором столько раз рассказывала мне мама — нежный любовник девушки, жестокий отец ребенка. Он прожил слишком долгую жизнь. Девушка, которую он любил и которая любила его, ребенок, который у них родился, — все уже мертвы. И вот наконец он тоже умер.

В тот день исполнилось ровно семь недель со дня смерти моего профессора. По старинным обычаям, в этот день кончается траур. Даже маленькие дети знают: через сорок девять дней душа уходит навсегда и окончательно отделяется от этого мира.

Первобытные звери чаще всего умирают молодыми. Они — потомки осужденных преступников, и судьба их не балует. Живя поодиночке, они все же сохранили свои обычаи. Самцы носят длинные волосы, самки — короткие. Тысячи лет подряд они ищут пару только среди зверей своего племени.

У первобытных зверей есть жабры, и они могут дышать в воде. Есть отверстия для воздуха на спине, что позволяет им выжить под землей. И то и другое — адаптация к мучительной жизни в неволе.

Суровые условия существования делают первобытных зверей сильными и выносливыми, поэтому им опасны только представители их же вида. В тюрьме матери убивали детей, чтобы спасти их, — чтобы им не пришлось расти за решеткой. В конце концов это вошло в обычай: самки уничтожали своих детенышей. Выживал примерно один из шести, а когда они вырастали, то убивали своих родителей и ели их мясо.

Тысячи лет натура первобытных зверей оставалась неизменной. Такова их судьба. Одинокое, сильное, стройное и красивое племя, любящее песни и танцы. Несокрушимое.

Их долгожители не в ладу с законом, а те, кто живет мало, — благородны, но дни их кратки. Так устроен их мир.