Странные звери Китая

9 Возвращающие звери

Возвращающие звери днем прячутся и показываются только ночью, поэтому их редко можно увидеть. Если вам не суждено встретиться с ними, этого никогда не случится, сколько бы вы ни старались. Но если ваши судьбы связаны, то и пути пересекутся, и ничто не в силах будет этому помешать. Они потомки древних расхитителей могил. После того как последняя могила была выкопана и разграблена, они пришли в Юнъань.

Эти звери маленькие и хилые. Их красные глаза способны видеть в темноте. Пальцы у них длинные и тонкие, ступни плоские, подошвы, как и ладони, покрыты густым мехом, благодаря чему они могут двигаться бесшумно. У них маленькие уши, и они не любят говорить — почти всегда заикаются. Их чрезвычайно бледная кожа ослепительно сверкает днем и слабо светится ночью. В остальном они ничем не отличаются от людей.

Возвращающие звери любят тишину. С удовольствием лакомятся травяным желе и клейким рисовым отваром и ненавидят копченое мясо и тофу. Их хобби — строить стены: стены из костяшек маджонга на игровом столе.

Под Юнъанем располагается Город Мертвых, который строят и благоустраивают возвращающие звери. Большую часть дня они усердно работают под землей, выходят наружу только после наступления темноты и сразу же спешат домой спать. Они единственные в Юнъане знают, куда уходят умершие.

Как ни странно, есть люди, которые бродят по всей земле и готовы поставить на карту все свое состояние, чтобы еще раз увидеть тех, кто умер, — но осуществил ли хоть кто-то это желание, никто сказать не может.

Есть древняя поговорка: рождение есть возвращение, смерть есть стремление. Возвращающие звери служат мертвым, и, возможно, отсюда пошло их прозвище.

Шли зимние каникулы, однако в кампусе Юнъаньского университета было полно людей. Лотосы в пруду сбросили листья, и все вокруг только и говорили, что о минувших днях.

Войдя через западные ворота, нужно обойти пруд с лотосами, затем по аллее, усеянной листьями, свернуть налево, затем по первой же тропинке — направо, и вы увидите гигантский эвкалипт, из тех, что покрывают собой все равнины, — с пышной взъерошенной кроной, зеленой в любое время года, вечно роняющей листья и отбрасывающей широкую тень. Небольшое здание, где размещаются зоологические лаборатории, целиком укрыто в этой тени.

Мой профессор часто стоял у окна, глядел на эвкалиптовое дерево и курил одну сигарету за другой. Когда я спросила его, о чем он думает, он ответил: «В определенном ракурсе крона этого дерева выглядит совсем как мистический символ».

Когда я пришла сюда впервые, было лето. У других девушек в кампусе была такая снежно-белая кожа, что глаза слепило. Я сказала об этом профессору, и он засмеялся: «Это ничего не значит. Невинных среди них нет».

Я не поняла, что это значит, и он объяснил: «Неужели не догадываешься? Все мы, люди, испорчены и глупы. В наших жилах течет грязная кровь». В его взвинченности чувствовалось что-то истерическое. Неожиданно он коснулся моего лица и улыбнулся: «Будет лучше, если ты никогда не поймешь».

Давняя история.

Я толкнула дверь (она скрипнула от старости) и вошла. Он стоял спиной ко мне. Ростом повыше большинства южан, с короткой стрижкой, в пухлой стеганой куртке, придающей ему уютный вид. Он курил, глядя вдаль, хотя окно покрывал тонкий слой инея, и в нем ничего нельзя было разглядеть.

Я сделала глубокий вдох. Воздух был ледяной. Дрожащим голосом я спросила:

— Вывернулись?

Он на мгновение застыл, затушил сигарету о подоконник и с улыбкой повернулся ко мне.

— Ты тоже вернулась, да?

Это был Чжун Лян.

Мальчишеская улыбка Чжун Ляна еще ярче осветила его и без того сияющее лицо и словно прогнала мрак из комнаты. Он подскочил ко мне одним прыжком, как жаба:

— Что ты здесь делаешь?

Я не знала, что сказать.

К счастью, мой чудо-мальчик не стал дожидаться ответа.

— А! Ты, должно быть, соскучилась по мне. Я всего лишь скромный одинокий ученый, который проводит здесь свои бессмысленные эксперименты.

«Ученые — художники в чистом виде. Их искусство направлено на то, чтобы приблизиться к бесконечной пустоте», — так сказал однажды мой профессор. «Значит, вы художник?» — спросила я смеясь.

— Чего ты хочешь на ужин? — спросил Чжун Лян.

— А?.. — очнулась я. — Ой, да все равно.

— Хорошо сказано, — отозвался он. — Неважно, что ты ешь, важно с кем.

Я закатила глаза, стараясь сбить с него всегдашнюю спесь.

— Уже поздно, может, пойдем выпьем чего-нибудь? — предложила я ледяным голосом.

— Конечно, конечно. — У него никогда не хватало духу отказать мне.

В баре «Дельфин» было необычно пусто. До Нового года оставалось всего несколько дней, и все, должно быть, сидели по домам, наслаждаясь семейным уютом. Когда я пришла сюда в первый раз, мое внимание привлек гигантский голубой неоновый дельфин, мерцающий, как заставка к порнофильму.

Я вошла и поняла, что никакого веселья здесь не ожидается. Обычный маленький паб с молчаливым барменом, который никогда не докучал одиноким женщинам-завсегдатаям, а молча наливал им стакан за стаканом. А если переберешь, нужно было просто дойти до вишнево-красного туалета и проблеваться.

Мы с Чжун Ляном сидели в баре, а бармен в другом конце зала хихикал, глядя в телевизор. Три человека на все заведение, жалкое зрелище.

Выпив два стакана, я пробормотала:

— Я чувствую, что скоро умру.

Чжун Лян засмеялся.

В таких барах в такие вечера жители Юнъаня всегда говорили о смерти. Смерть начинает прорастать в теле каждого ребенка и достигает зрелости, когда человеческая жизнь подходит к концу. К тому моменту, как она расцветает, все силы человека уже растрачены.

Я выпила еще немного и медленно, с усилием повторила:

— Я чувствую, что вот-вот умру.

Все, чем я жила, все, что я любила, словно застыло на месте. Всю жизнь я положила на то, чтобы разобраться в его истории, в ее истории, в их истории… Теперь я знала всё, а своей истории у меня не было.

Пришло время опустить занавес.

Я чокнулась с Чжун Ляном. Вход располагался прямо напротив барной стойки, и дверь была приоткрыта. Я ежилась от врывающегося в зал холодного ветра.

Чжун Лян тронул меня за руку, нахмурился, заметив, какая она ледяная, и сказал:

— Я закрою дверь.

Встал и пошел закрывать.

Я глядела ему вслед. В тусклом свете его спина была печальной, как у моего профессора. Мне показалось, что он уходит и я его больше никогда не увижу.

— Чжун Лян, — окликнула я, и мой голос показался мне необычно тихим.

Он меня не слышал. Как только он протянул руку к двери, вошел еще один посетитель.

Ростом этот человек был Чжун Ляну всего по плечо. Он вошел, не говоря ни слова, с опущенной головой, весь закутанный: толстое пальто, шерстяная шапка, длинный шарф.

Новый посетитель подошел к бару и встал на табурет, чтобы вскарабкаться с него на высокий барный стул. Постучал по стойке и крикнул: «Примите заказ!» Голос у него был хриплый, неприятный. Чжун Лян, хмурясь, вернулся на свое место.

— Наверное, какой-нибудь уличный музыкант, — шепнул он мне.

Я рассмеялась про себя. Юмор Чжун Ляна никогда не отличался живостью. Но бармен, избалованный годами общения с постоянными клиентами, отреагировал еще более вяло.

Паршивец чуть ли не носом приклеился к экрану и сказал только:

— Минутку.

Тут уж я не смогла удержаться от смеха. Незнакомец повернулся и взглянул на меня.

Просто взглянул.

Вид у него был странный: лицо почти плоское, кожа необычайно бледная — такая бледная, что светилась в темноте. Глаза красноватые. Он смотрел на меня в упор.

Я невольно подалась назад, и меня пробрала дрожь.

Чжун Лян заметил это.

— Все еще мерзнешь? — Он накинул куртку мне на плечи.

Я не слышала его. Мое внимание было приковано к незнакомцу. Он уже отвернулся и смотрел за стойку, как солдат в осаде, а его длинные пальцы всё отстукивали, отстукивали какой-то ритм.

Наконец бармен подошел.

— Что будете?

Незнакомец схватил его за руку.

— Пойдем-ка со мной.

Испуганный бармен попытался высвободиться, но не смог.

— Вы… что вы делаете?!

— Пойдем со мной! — Голос у мужчины был грубый и хриплый, и от этого звука нервы у меня натянулись как струны.

— Куда еще? Я тебя не знаю! Иди ты на…, псих! — Бармен был человеком немногословным, но прожженным, поэтому большая часть этих немногих слов была совсем не для печати.

Чжун Лян сообразил, что дело дрянь, и потянул меня к выходу, но я застыла неподвижно, словно меня пригвоздили к месту, и не сводила глаз с тех двоих.

Уже перепуганный, Чжун Лян попытался поднять меня на ноги и наклонился к моему уху:

— Сейчас драка будет! Лучше убраться отсюда!

И правда — бармен схватил бутылку, отбил донышко и размахнулся, целясь в голову незнакомца.

Но попал по стойке.

Незнакомец выпустил его и с растерянным видом отскочил в сторону. Взглянул на бармена.

— Что-то не то, — пробормотал он. — Что-то не то… — Он повернул голову, и его взгляд упал на нас с Чжун Ляном. — Обознался? — пробормотал он, словно бы про себя.

Я пришла в себя и вскочила на ноги — так резко, что Чжун Лян вздрогнул от неожиданности. Подошла к мужчине и произнесла:

— Привет…

Тот, кажется, перепугался. Не глядя мне в глаза, повернулся и в мгновение ока исчез за дверью.

Только через несколько секунд я пришла в себя и выбежала за ним. Холодный воздух ударил мне в лицо. Улицы были забиты машинами, но вокруг ни души.

Чжун Лян догнал меня.

— Что ты делаешь? — Он протянул мне пальто. — Необязательно вытворять такие фокусы только для того, чтобы заставить меня оплатить твой счет в баре.

Я стояла молча, безучастно. Потом повернулась к нему, вся в слезах.

— Что с тобой? Что случилось?! — Чжун Лян, книжный червь, совсем растерялся.

Я неразборчиво пробормотала два слова.

— Что-что? — Он наклонился ухом к самым моим губам.

— Возвращающий зверь, — повторила я.

«Ты можешь увести меня к мертвым? К душе моего профессора. Мне еще так много нужно у него спросить. Можешь?..»

Ни с того ни с сего в Чжун Ляне вдруг проснулся ученый. Словно пронзенный током, он схватил меня за руку и побежал.

— Куда мы? — спросила я в недоумении. Слезы все еще текли по лицу.

— Это редкий экземпляр! За ним! — Чжун Лян загорелся, и его не останавливала мысль, что зверь за это время наверняка успел пробежать не одну милю.

Таков был Чжун Лян — он привык руководствоваться не столько разумом, сколько инстинктом. Если он начал действовать, его было уже не остановить.

Он оказался очень проворным, совсем как длинноногий бегун из сказки. Волоча меня за собой, он прочесывал огромный шумный город в поисках возвращающего зверя. Как ему хотелось его выследить! Хотя он, должно быть, и сам понимал, что надежды нет, но понимал и то, как важно это для меня.

На следующем перекрестке мы свернули на узкую улочку. Было уже довольно поздно, вокруг никого. Задыхаясь, я охнула:

— Стой! Стой, я больше не могу.

— Нет! — Лицо у Чжун Ляна ничуть не раскраснелось, и он даже не запыхался. — Я должен его найти. Это инстинкт ученого!

Я уже готова была дать пинка этому идиоту, но он вдруг резко остановился. Я споткнулась, но он торопливо потащил меня назад.

Я увидела зверя на обочине дороги. Он лежал на боку. Шапка слетела, обнажив колючие волосы и некрасивое лицо. Из груди, прямо против сердца, торчал нож — удар был точен, словно нанесен хирургом.

Не успев осмыслить увиденное, я услышала крик Чжун Ляна:

— Эй, ты! А ну, стой!

Я проследила за его взглядом и увидела, как чья-то фигура быстро исчезла за углом.

Чжун Лян бросился в погоню, но успел сделать всего пару шагов, как я окликнула его.

Он повернулся ко мне: я стояла на коленях, и меня мучительно рвало. Холодный ветер пронизывал все тело до кишок, а еда и пиво хлестали наружу. Казалось, что течет сразу из всех отверстий — изо рта, из носа, из глаз, из ушей. Фу, гадость!

— Чжун Лян… — простонала я.

Он подошел и ласково погладил меня по спине.

— Вижу, на обед у тебя был омлет, — только и сказал он.

Если я умру, то, скорее всего, от злости на этого человека.

Семья Чжун была такой богатой и могущественной, что им ничего не стоило перекрыть небо одним щелчком пальцев. На следующий день я просматривала репортажи об убийстве — все именовали его неудавшимся ограблением с трагическим исходом, обвиняя головорезов из ближайших деревень. Расплывчатое фото, бесчисленные комментарии — и всё. Лужа рвоты, оставшаяся после меня на месте происшествия, таинственным образом исчезла.

Я поднял глаза от газет и увидела, что Чжун Лян идет ко мне со стаканом воды. Я сделала глоток — вода идеальной температуры, не слишком теплая, не слишком холодная. Из него получилась бы первоклассная горничная. Я пила, а он стоял передо мной и хмурился.

— В чем дело? — спросила я.

Его вид действовал мне на нервы. Он не ответил, но кожа у него над переносицей собралась в такие складки, что можно мух ловить.

Рассеянно приложив ладонь к моему лбу, Чжун Лян вздохнул:

— Когда тебе уже надоест меня пугать? Всю ночь бормотала во сне, и жар еще… Ладно хоть, сейчас тебе уже лучше.

— Что я говорила? — На миг меня охватила паника.

Чжун Лян взирал на меня с таким выражением, какого я у него никогда раньше не видела. Лицо у него было красивое, открытое, как всегда, но в глазах такая черная тьма, что сил не было в них смотреть. Я открыла рот, но никак не могла вспомнить, чего хотела.

Он опустил голову, придвинулся ближе и сказал:

— Есть что-то такое, что ты хотела бы от меня скрыть?

— Нет, — ответила я тоном осужденной преступницы.

Он помолчал немного и наконец отошел. Я глубоко вздохнула. Словно по волшебству, его лицо вернулось к своему обычному солнечному состоянию и так и просило оплеухи.

— Да я все равно всё знаю, — сказал он самодовольно.

— Знаешь-знаешь, — засмеялась я.

Тропинка, усыпанная цветами, галантный молодой человек, цветущая ветка персика, трели иволги — ты видишь мой благоухающий фасад, мою очаровательную улыбку, но откуда тебе знать о моих слезах в ночи, о моих призрачных снах?

Вчера, когда зверь так внезапно умер, я была сначала потрясена, а потом почувствовала облегчение. Значит, мне не суждено больше увидеть моего профессора. Мы оба были упрямы. В тот день, когда он ушел, я пожелала больше никогда его не видеть — и вот мое желание исполнилось.

Возможно, я боялась увидеть его, боялась войти в город, полный мертвецов, сплошь незнакомых. Там мой отец, там моя мать, но я-то всего лишь ребенок, которого они создали из ничего. Почему они так обошлись со мной? Мне хотелось разыскать их и спросить: «Вы меня любите? Любите? Зачем вы так со мной поступили?»

Но все это уже не имело значения.

Я знала, что моя жизнь скоро закончится. Я была чужой в этом огромном городе. Профессор и мама были единственными, кто меня понимал, но их больше нет. Я пройду по длинному туннелю, перейду вброд канал, поднимусь, оставляя на ступеньках мокрые следы, по первой попавшейся лестнице и пойду искать их в царстве мертвых.

Когда я была совсем маленькой, мама рассказала мне об этом городе — эту сказку слушают все дети в Юнъане. «Веди себя хорошо, — говорила она. — Не балуйся с водой, не то возвращающие звери утащат тебя в город мертвых. Он под землей, и ему нет ни конца ни края. Выхода оттуда не найти. Все дома — и больницы, и школы, и разные учреждения — там серые, а вся еда — и мороженое, и шоколад, и печенье — безвкусная. Если туда попадешь, то уже никогда не вернешься».

Таких сказок было много. Мамы говорили: «Ешьте овощи, делайте уроки, мойте руки перед обедом, не то…»

Не то… Я невольно рассмеялась. Подумать только — в детстве это казалось величайшей катастрофой, какую только можно вообразить.

Чжун Лян просидел со мной весь день. Временами он впадал в такую тревожную меланхолию, что я начинала подозревать, не подсел ли он на наркотики. На обед он купил замороженных пельменей и сказал:

— Давай поедим здесь — необязательно куда-то ходить.

Я была категорически против этой идеи.

— Ты и так меня целый день в постели продержал, а мне необходим свежий воздух.

Он подошел и угрожающе навис надо мной.

— Делай, что тебе говорят.

— Это ты должен уважать старших, — возразила я.

— А ты веди себя как положено в твоем возрасте, — отрезал он.

— Ты меня старухой назвал?

Я вскочила. Вот чего ему точно не стоило делать, так это тыкать в больное место.

Что-то в моем лице, должно быть, напугало его, потому что он сразу сдался:

— Ладно, ладно, пойдем обедать.

Ресторан напротив моего дома был дорогой, и еду там подавали ужасную — я все время удивлялась, как это он до сих пор не закрылся, — но Чжун Лян настоял на том, чтобы пойти именно туда. Не успела я опомниться, как мы уже сидели за столиком, и Чжун Лян с серьезным видом делал заказ, а я смиренно ждала. У меня было такое чувство, что мной помыкают, и я пробурчала:

— Чего ты так боишься? То вообще из дома выпускать не хотел…

Как ни странно, он расслышал. Посмотрел на меня и проговорил так же тихо:

— Боюсь, что ты исчезнешь.

И я это тоже расслышала.

Мы сидели молча.

Я уже все решила, а потому молча ела свой последний обед. Я уйду — оставлю этот лживый мир, построенный для меня другими, и пойду искать последнее пристанище в Городе Душ. Даже если не сумею найти возвращающего зверя, — тогда просто умру. Умершие никогда не расстаются, и их дни длятся вечно.

— Кто-то на нас смотрит, — сказал вдруг Чжун Лян.

— Да брось ты. — Я сердито покосилась на него. — Тебе вечно мерещится, что на тебя кто-то смотрит — двадцать четыре часа в сутки, при любой погоде.

— Я серьезно, — настаивал он. — Вон там, за цветочным горшком. Я уверен.

— Ну да, — успокоила я его. — У тебя за спиной сидит толпа фанатов и пускает слюни на букеты, которые они тебе вот-вот вручат, — только выждут удобного момента и подойдут просить автограф. Может, мне лучше уйти, иначе мое присутствие может вызвать скандал. — Все это я проговорила, пока вытирала рот салфеткой, брала сумочку, вставала из-за стола и собиралась уходить.

Чжун Лян схватил меня и силой усадил к себе на колени. Непристойный жест — хорошо еще, что мы сидели в отдельной кабинке.

— Это возвращающий зверь, — сказал он.

У меня волосы на голове зашевелились.

Я вскочила на ноги, стараясь не чувствовать тепла его тела за спиной.

— Скорее! — Из моей груди рвался крик. — Скорее, поймай его и попроси, чтобы он меня отвел…

— К нашему профессору? — Все еще держа меня за руку, Чжун Лян приподнял бровь.

— Нет. — Я отчаянно пыталась высвободиться, но хватка у него была стальная. Какими боевыми искусствами он занимался, паршивец?

— Думаешь, я идиот?! — рявкнул он, и я опять увидела его с новой стороны — взрослым и решительным. Вздохнув и все еще крепко держа меня, он прибавил: — Я не успел тебя предупредить, когда ты погналась за ним. Здесь что-то не так. Мне было бы спокойнее, если бы ты пошла домой. Только обязательно запри двери и окна и никуда не уходи. А я останусь здесь и займусь этим. Правда, — добавил он со злорадной усмешкой, — пока мы здесь с тобой болтали, зверь успел уйти.

Я в ярости уставилась на него.

— Ты… — выговорила я и повторила это слово еще дважды, но понятия не имела, что сказать дальше.

Он посмотрел на меня:

— Ты его любишь?

Любила ли я его? Над этим вопросом я до сих пор никогда не задумывалась. Как пронзительно он прозвучал.

Я тупо смотрела на юношу. Для меня он всегда был просто юноша, а ведь он с самого начала все видел насквозь и все прекрасно понимал. И вот он взял меня за руку и снова спросил:

— Любишь?

— Не знаю, — ответила я.

Люблю? До сих пор? После всего, что было? Немыслимо. Сердце у меня было как спутанный клубок.

Чжун Лян вздохнул и пододвинул мне стул:

— Садись.

Я послушно села.

Чжун Лян выпустил мою руку, потянулся к воротнику своей рубашки и снял с шеи красный шнурок. На нем висел кулон — что-то вроде нефрита, но не нефрит, теплый, блестящий.

Чжун Лян вложил его мне в руку.

— Это семейная реликвия, защитный амулет. Мне будет спокойнее, если он останется у тебя. С тобой вечно что-то случается. Может, он принесет тебе удачу.

У меня защипало в глазах, зрение затуманилось. Я сунула кулон ему обратно.

— Нет, я не могу… — Голос оборвался.

Говорят, конец года всегда трудно пережить — только спадет одна волна, как накатывает следующая.

Кулон лежал у меня в ладони, излучая желтоватое сияние. Крошечная неприметная вещица — другой бы в ней ничего особенного не увидел, но я узнала ее. Это было одно из самых ценных сокровищ моего профессора, реликвия древнего бога-зверя. Я увидела описание этого кулона в картотеке лаборатории и спросила, не подарит ли он его мне — уж очень он красивый. Профессор только посмеялся надо мной.

«Красивый-то красивый, но он единственный в мире».

«Ну и что же, что единственный?» — надулась я.

«Я уже отдал его другому человеку», — вынужден был признаться он.

«Кому?»

«Кому-то, кто мне очень дорог». С этими словами он повернулся и пошел прочь, что означало — тема закрыта навсегда.

Я вспоминала об этом эпизоде всего несколько дней назад, когда ехала в лабораторию. Прошли годы, а я все так же ясно видела его удаляющуюся спину и то сокровище, которое он наверняка подарил моей матери — кто же еще мог быть ему дороже? А оказывается, он отдал кулон Чжун Ляну! Отдал в то время, когда я его даже не знала. Зачем?

Поколебавшись лишь одно мгновение, я сжала в пальцах кусочек звериной кости, стиснула так, что он впился в нежную кожу ладони.

— Спасибо, — сказала я Чжун Ляну.

Спасибо. Этот человек, сидевший передо мной, смотрел на меня гак же, как, я уверена, смотрел мой профессор на мою мать много лет назад, когда был таким же молодым, как Чжун Лян. Она была такая красивая, с мягкими ясными глазами. Он, должно быть, сразу влюбился в нее.

Но они не остались вместе. Ни один из них никогда даже не упоминал о другом. Почему? Никто из живущих не знал ответа на этот вопрос.

Чжун Лян улыбнулся и провел пальцем мне по носу.

— Делай, что тебе говорят. Надевай. Мне будет легче, если ты его наденешь. Он приносит удачу.

Сердце сжималось от чудовищной боли, словно его сверлили насквозь. Чжун Лян проводил меня до дома. Когда я сказала, что поднимусь в квартиру одна, он немного поколебался, а потом кивнул:

— Хорошо. Выспись как следует, а завтра я за тобой заеду. Я знаю человека, который проводит ярмарку игрушек. Много-много мягких игрушек. Можно сходить посмотреть, и я куплю все, что тебе понравится. Хочешь?

Я кое-как уняла бешено колотящееся сердце и улыбнулась:

— Ладно.

Он тоже улыбнулся и протянул руку, будто хотел погладить меня по щеке, но не стал. Уходя, бросил:

— Пока. Надеюсь, ты не будешь слишком по мне скучать.

Затем резко развернулся, изображая Шварценеггера, и рыкнул:

— Я еще вернусь!

Мне хотелось его придушить. Охранник беззастенчиво пялился на нас.

Удовлетворенный гримасой отвращения на моем лице, Чжун Лян ушел.

Я даже лифт вызвать забыла — стояла и смотрела в его удаляющуюся спину. В нем чувствовалась какая-то непривычная печаль. Он был высокий, худой, с очень короткой стрижкой, и шел, засунув обе руки в карманы. Неудивительно, что я по ошибке приняла его за своего профессора. И снова черт дернул меня открыть рот и окликнуть его. Но голос у меня был очень тихий, так что он меня, вероятно, не услышал. Опять.

Я отвернулась и поднялась наверх. Осколок звериной кости у меня на шее был ледяным, но потом понемногу согрелся. Я все никак не могла привыкнуть к нему, и он то и дело царапал мне кожу. В лифте я взглянула на свое лицо, теперь чужое для меня, существующее только в память о матери. Для него это было лицо девушки, которую он когда-то любил. Не мое лицо.

Не мое.

Я снова зарыдала в голос.

В ту ночь я не могла заснуть — все вертела кость в пальцах, и голова у меня гудела от разных мыслей. Я думала, что мой профессор ничуть не изменился — даже мертвый, он умудрился оставить после себя бесконечную путаницу загадок, лишь бы мне не жилось спокойно.

Я поискала в интернете информацию о звериных реликвиях, но ничего не нашла. Очевидно, этот кулон действительно был единственным в мире, и, скорее всего, никто о нем не знал, кроме профессора.

Я сравнила кусочек кости с тем, что запомнила из той карточки в лаборатории, — все совпадало. Это явно тот самый кулон, но почему он у Чжун Ляна? Профессор не хотел отдавать его мне, а теперь вот он, у меня в руке. Я рассмеялась.

Я ворочалась в постели до половины второго и наконец заснула. Когда кость болталась у меня на груди, казалось, будто я вернулась в прошлое, и мне удалось проспать ночь без снов.

Открыв глаза, я не сразу поняла, где нахожусь. Только через три секунды зашарила рукой в поисках телефона, ругая Чжун Ляна за то, что звонит ни свет ни заря. «Ему что, жить надоело?» — но это я пробормотала уже невольно улыбаясь.

Пронзительный писк телефона напомнил о том, как профессор кричал «тупица, тупица!» всякий раз, когда мои результаты расходились с ожидаемыми на 0,001. Глаза у него были как электронный сканер — от них ничто не ускользало. «Ослиная башка! — рычал он. — Чем тебя кормили в детстве, что у тебя мозг перестал развиваться?!»

Каждый раз, когда он кричал на меня, глаза у него выпучивались, а голос становился ниже. Невозмутимый гений, величайший ученый своего поколения? Все это рассыпалось в прах в одно мгновение. Позже я стала ошибаться нарочно, чтобы он поорал на меня ради моего развлечения, пока я пью чай с чем-нибудь вкусненьким. Когда он наконец умолкал, я предлагала ему чашку чая.

Я снова рассмеялась и подумала — нужно рассказать об этом Чжун Ляну и спросить, не подвергали ли его таким же пыткам. И да, кстати, я хочу сделать большую мягкую игрушку по его образу и подобию, если он не возражает. Вот что крутилось у меня в голове, когда я нашарила телефон и рявкнула:

— Ты что звонишь в такую рань?!

Но это был не Чжун Лян.

В это утро мне позвонил господин Чжун Куй, чье громкое имя вызывало дрожь как у добропорядочных граждан, так и тех, кто не в ладах с законом.

— Чжун Лян у вас? — спросил он.

— Нет, его здесь нет.

— Во сколько он вчера уехал?

— Вечером. — Я все еще была как в тумане.

— Во сколько? — Необычайно терпеливо для Чжун Куя.

— Около десяти.

— Ясно, спасибо, извините за беспокойство. — Он повесил трубку, не дожидаясь ответа.

Я осталась сидеть с телефоном в руке, еще не до конца проснувшись. Только через полминуты до меня дошло. Я вскрикнула, зажала рот ладонью и трясущимися пальцами набрала домашний номер Чжун Ляна. Занято. Еще раз. Занято. Еще раз… Опять занято. Я попробовала позвонить на мобильный. Конечно же, тот был отключен.

Мне не сиделось на месте. Вся дрожа, я отшвырнула телефон и встала. Закружилась голова. Я опустилась обратно на кровать, набрала в грудь воздуха и снова встала. В пять минут почистила зубы, оделась и бросилась к лифту.

— Рано вы сегодня, — сказал охранник Фэй, но я уже была за дверью.

Я взяла такси до дома Чжун Ляна. Водитель увидел по моему лицу, что время не терпит, и мчался на полной скорости. Я выскочила и позвонила в дверь.

Открыла госпожа Чжун, и ее обычно элегантно-спокойные черты были искажены тревогой.

Я схватила ее за руку:

— Чжун Лян…

Лицо у нее было серым.

— Он пропал, — медленно выговорила она. — Мальчик мой, милый, дорогой!

Чжун Куя дома не было. Мы с госпожой Чжун сидели вдвоем в огромной гостиной. Телефон был отключен.

— Если что-то выяснится, мне позвонят на частную линию, — пояснила она.

Чжун Лян исчез бесследно. Так сказал Чжун Куй, который был всюду вхож и знал всё.

Значит, он действительно пропал. Даже не спрашивая, я понимала, что, пока я безмятежно спала, они прочесали каждый дюйм в Юнъане, задействовали такие ресурсы и подключили столько людей, что у меня это даже не могло уместиться в воображении. Но Чжун Ляна не нашли.

Это было не простое исчезновение. Семья Чжун держала в своих руках всё, вплоть до погоды. Немыслимо, чтобы кто-то мог укрыться от них в таком крошечном городишке, как Юнъань.

Я ждала вместе с госпожой Чжун, сидя в ее особняке. Время от времени она поглядывала на меня, и в глазах у нее читались сотни эмоций, переменчивых, словно облака на ветру. Сначала Чжун Жэнь, теперь Чжун Лян… Если бы она бросилась на меня и вцепилась зубами мне в горло, я бы не удивилась. Но госпожа Чжун была не из тех: она сидела чинно и даже попросила служанку принести мне чай.

— Чжун Лян часто говорил о вас, — сказала она.

— Да?..

— Похоже, вы ему очень нравились. Вы встречались?

— Я не знаю.

Я и правда не знала. В голове было пусто. Даже смерть профессора не вызвала у меня такого отчаяния. Профессор мертв, это несомненно. Его труп гниет в роскошной могиле. На кладбище я не ходила. Он мертв. Между нами огромное расстояние, и с этим ничего не поделать. Обратного пути нет. Он мертв.

Но Чжун Лян… Чжун Лян…

Я смотрела в пустоту, и слезы текли по моим щекам.

Глаза госпожи Чжун сочувственно покраснели.

— Не плачьте, — пробормотала она. — Жаль, что вашего профессора нет, иначе с Чжун Ляном ничего бы не случилось.

Профессор… В голове у меня сверкнула молния. Я вытащила наружу кулон и спросила:

— Это как-то связано?..

Госпожа Чжун увидела кулон, и в ее глазах отразился ужас. Она похудела на десять килограммов в один миг.

Безжизненно рухнув на диван, она залилась слезами.

— Он отдал его вам. Отдал! Я ведь говорила — никогда его не снимай, а он… — Она закрыла глаза, и голос у нее сразу стал совсем другой: хриплый, дрожащий. — Уходите. Здесь вам нечего делать. Чжун Лян не вернется. Мой сын…

Гостиная была темная и узкая. От света одинокой лампы на французские окна ложились длинные тени.

Разом постаревшая госпожа Чжун повторила:

— Он не вернется.

— Почему?

Тысяча игл вонзилась мне в сердце, но я не могла не спросить.

— Почему… — Она глубоко вздохнула, и ее веки распахнулись. Глаза у нее были большие, яркие и смотрели прямо на меня. — Не знаю почему. Когда ваш профессор привел его к нам, он сказал, что кулон всегда должен быть у мальчика на шее, иначе его у нас отнимут и больше не вернут. — Она говорила сама с собой. Попыталась подняться на ноги, но снова упала на подушки дивана и уставилась в пол. — Знаете, он был таким чудесным ребенком… Я полюбила его без памяти с первого взгляда. Такой умный, такой красивый…

Я окаменела. Больше я ничего не слышала. Мой профессор, давно умерший, глядел на нас сверху вниз, как Будда, с полузакрытыми глазами, наблюдая за страданиями и радостями мира смертных. Где бы мы ни блуждали, мы все были в его руке. Его огромная тень давила на меня. Я не могла дышать. Откуда-то издали я услышала, как отворилась дверь, и увидела, как к госпоже Чжун подошел какой-то мужчина. Они о чем-то негромко поговорили. Затем мужчина отошел от нее и встал передо мной.

Я подняла глаза. Чжун Куй.

Я даже не поздоровалась.

— Чжун Лян…

— Он не вернется, — перебил меня Чжун Куй. — Он отдал вам свой кулон. — Его глаза были в тени, и я не могла разглядеть их выражения. — Вам лучше уйти.

— Ваша жена только что сказала…

— Она ничего не говорила. — Голос у Чжун Куя был совершенно ровный. — Вам лучше уйти.

Он повернулся к госпоже Чжун и помог ей подняться. Они двинулись к двери.

— Подождите! — крикнула я им вслед. — Скажите мне только одно. Чжун Лян — сын профессора?

Мгновение они колебались. Чжун Куй хотел уйти, но его жена обернулась и произнесла:

— Нет, Чжун Лян был сиротой.

Она посмотрела на меня пронзительным взглядом и вышла. Чжун Куй на ходу ласково гладил ее по плечу. Она казалась такой маленькой.

Я шла, не замечая ничего вокруг, пока внезапно не стемнело. В праздничном убранстве улиц было что-то зловещее. Наконец я добралась до «Дельфина», где бармен смотрел телевизор, как будто ничего не случилось. Моя история не касалась никого, кроме меня. Я вздыхала, пила и теребила кулон на груди.

«Зачем он отдал его вам?» — спросила госпожа Чжун.

Зачем? Я бы тоже хотела знать. Зачем, Чжун Лян, зачем?

Ответ мог быть очень простым, но кто же его поймет, и кто поймет моего профессора? Тут были какие-то сложные хитросплетения, и мне не хватало сноровки, чтобы их распутать.

Я вспомнила, как впервые увидела Чжун Ляна, когда мой профессор прислал его с запиской для меня. На нем была клетчатая рубашка, и он сказал, что читал мои рассказы. Моя первая мысль: профессор завел себе новую болонку.

Я думала, что он всего лишь эпизодический персонаж в моей истории, но он стал появляться снова и снова. «Неужели все молодые люди рядом со мной обречены?» — мрачно думала я.

Я не знала, чему верить. Мой гениальный профессор со своими теориями обо всем… Вы дали Чжун Ляну кулон. Вы направили его ко мне. Зачем?

А ты, Чжун Лян, — ты отдал этот кулон мне. Зачем?

Из чувства долга, просчитав риски? Или из любви, ничего не просчитывая?

Ты любишь меня? Меня никто никогда не любил. Человек, про которого я думала, что он меня любит, на самом деле любил вовсе не меня. Я прожила иллюзорную жизнь. Я не знаю, откуда я, и я не знаю, куда приду. А ты знаешь? Ты любишь меня?

Мне так страшно, по-настоящему страшно. Во всем огромном городе у меня нет ни единого кровного родственника, вообще никого из близких. Женщина, которую я считала своей матерью, никогда ею не была, мужчина, которого я считала влюбленным, никогда меня не любил. Они лгали мне. Мне страшно от того, как легко я доверилась тебе, как быстро поверила, что ты меня любишь. Всему поверила.

Мы с тобой чужие. Ты не знаешь моей истории, я не знаю твоей. Мы вкладывали в свои истории душу, но никогда не делились ими друг с другом.

Я никак не могла забыть тот прощальный взгляд госпожи Чжун. На ее лице ничего нельзя было прочитать, но на нем мелькнуло отчаяние, когда она сказала: «Чжун Лян был сиротой».

Чей ты сын? Откуда ты, Чжун Лян, с твоим улыбающимся мальчишеским лицом, с твоим суховатым юмором, мой неисправимый Чжун Лян? Если ты вернешься, сядешь передо мной, тихо возьмешь меня за руку и все расскажешь, я буду тебя любить. Буду. Пусть сейчас я не могу любить, а может, уже люблю — неважно.

Но они сказали, ты не вернешься. Твердо сказали — тебя забрали, потому что ты отдал свой кулон.

Кто забрал?.. Я допила свое пиво, горькое и терпкое. В голове все путалось. Вчерашние события мелькали перед глазами, как на кино экране. Жуткая встреча с возвращающим зверем. Убийца. Рвота… Возвращающий зверь!

Я сразу же очнулась. В баре царила гробовая тишина, шум доносился только снаружи. Какой сегодня день? Не отрывая взгляда от телевизора, бармен протянул мне еще бутылку пива.

— Сегодня сочельник? — спросила я.

Он посмотрел мне в глаза.

— Да. — Пауза. — Вы же всегда сюда ходите с тем парнем?

— С каким? — Я допила стакан и улыбнулась.

Он улыбнулся в ответ и показал мне большой палец. Что это, комплимент? Мы оба знали ответ на этот вопрос.

И вот наступил Новый год. Улицы взорвались фейерверками — власти наконец-то сняли запрет. Продавцы фейерверков облегченно выдох-нули, и петарды стали взрываться, как маленькие бомбы. Никому не нужно было на работу, все бродили по улицам в самых невообразимых костюмах, смеялись и пели — и звери, и люди. Юнъань стал ярким и красочным, превратившись в гигантский танцпол. Тот, кто не стеснялся дать себе полную волю, становился любимцем богов. Все всех любили, и праздник продолжался всю ночь — мы не разошлись, пока не упились в стельку.

В своих крайних проявлениях удовольствие и страдание выглядят одинаково. Я вглядывалась в истерично-веселые лица вокруг, но Чжун Ляна среди них не было.

Мне вдруг вспомнились слова профессора: «Невинных среди них нет».

Когда взрывался очередной фейерверк, я выходила на улицу и глазела, раскрыв рот. Какая невыразимая красота, живущая всего одно мгновение, какая изумительная работа — ярче солнца и луны. Вспыхивает и исчезает без следа, словно и не было ничего, словно все это только иллюзия.

Столько людей в городе, столько зверей — и никто из них не знает меня. Редакции газет сегодня закрыты, и даже моего давнего знакомого — редактора — нигде не видно. И по телефону ни одного звонка. Я уже начинала скучать по нему.

Каждый день я звонила Чжун Ляну домой и спрашивала, не нашли ли его. На звонок всегда отвечала горничная и каждый раз говорила: «Нет».

По ночам я сплела у входа в подземный переход, ожидая, когда из-под земли появится возвращающий зверь, чтобы схватить его и спросить: «Ты видел Чжун Ляна? Это ты увел его?»

Пусть бы только попробовал не признаться — я пытала бы его самыми страшными пытками времен династии Цин, до смерти замучила бы, если нужно. Я ничего не боялась. Это они забрали Чжун Ляна? Если так, то, может быть, тот убитый возвращающий зверь на самом деле хотел ему помочь?

Куда ни повернись — везде путаница нитей, и распутать их некому.

Теперь я понимала, что чувствовал мой профессор. Его ничто не волновало — черное, белое, не все ли равно? Я потеряла всё и только теперь поняла, что у меня никогда ничего и не было. Чего же мне бояться?

Я засмеялась. Если бы он был здесь, я бы позвонила ему, и он ответил бы на все мои вопросы. И может быть, добавил: «Это же основы основ, тупица, как ты могла не знать?»

Если бы…

Я смеялась, словно в полубреду. Наконец встала на обочину и подняла руку, чтобы поймать такси. Мне нужно было в Юнъаньский университет.

Теперь я понимала своего профессора. Если загробная жизнь существует, если у него есть душа, он все мне расскажет. Если я окажусь в его лаборатории, я все узнаю, как узнавала всякий раз, когда приезжала туда. Я твердо в это верила.

Я верила ему.

* * *

Лаборатория была совершенно пуста. Эвкалипт отбрасывал свою огромную тень через окно. На мгновение мне показалось, что я вернулась в прошлое. В те хлопотные, счастливые дни блаженного неведения, что ушли безвозвратно.

Я открыла его шкафчик (замок был скрипучий, как всегда) и увидела, что папки покрыты слоем пыли. Я вытащила их все и сложила стопкой на пол. Искала и искала, переворачивая страницу за страницей.

Я понятия не имела, что ищу, но знала, что у профессора непременно есть для меня ответ. Я рылась в папках, не переставая ругаться. Упрямый старик, ни в какую ведь не хотел все это оцифровывать — компьютер у тебя был только для игрушек. Смешно!

И вот она — папка с двумя словами на обложке, вспыхнувшими у меня в глазах, как пламя: «Возвращающие звери».

Я раскрыла ее. Сверху лежал карандашный рисунок: женщина-человек, очень красивая, подробнейшим образом прорисованная. Очевидно, дело рук моего профессора. Она смотрела прямо на меня, чуть приоткрыв губы, словно хотела сказать тысячи слов. Еще сильнее привлекал внимание огромный беременный живот.

Не успев как следует поразмыслить над этим, я перевернула страницу и увидела знакомый трехмерный рисунок из нашего учебника: худой, изможденный возвращающий зверь. Безобразное лицо, удивительно бледная кожа, красные глаза, злобно уставившиеся прямо на меня. Я видела эту картинку сотни раз, когда готовилась к экзаменам.

Следующая страница. Кулон из звериной кости, та самая фотография, которую я видела много лет назад, только внизу нацарапано еще несколько слов. Почерку моего профессора был ужасный, и я, наверное, была единственным человеком на земле, способным его расшифровать. «Этот артефакт испускает такое зловоние, что ни один человек никогда не сможет им владеть». Сразу видно, что он не лингвист: до смысла его речей вечно было не докопаться. Я озадаченно уставилась на эту строчку.

Та беременная женщина на первой странице — может, это мать Чжун Ляна? Какая связь между Чжун Ляном и возвращающими зверями? Между возвращающими зверями и этой женщиной?

Три картинки, выложенные рядом, как последний вопрос на экзамене, призванный окончательно вывихнуть студентам мозги.

Я перевернула страницу, но дальше в папке был сплошной мусор, разная случайная чепуха, вроде старых экзаменационных работ. Вот же барахольщик.

Я была по-прежнему одна — заблудшая овца, которой неоткуда ждать помощи. Меня снова и снова поражала одна и та же мысль: мой профессор мертв, и мне оставались на память о нем только эти пожухлые клочки бумаги. Душа? Какая чушь.

Он умер. Неистового ученого, ярчайшего в своем поколении, больше нет.

Всю дорогу домой у меня раскалывалась голова. Мозг был как устаревший компьютер — то и дело зависающий в безуспешных попытках обработать данные. Только голос Чжун Ляна, еле слышно зовущий меня, мучительно бился в голове.

Если бы он оказался рядом, я бы развернулась и дала ему пощечину. Чертенок!

Вестибюль был пуст. Я постояла там немного, вспоминая, как Чжун Лян недавно изображал тут Шварценеггера. На глаза навернулись слезы. Туг подошел охранник Фэй и как-то странно посмотрел на меня.

— Чжун Лян только что поднялся к вам, — сказал он. — И…

Чжун Лян!

Я вылетела из лифта и забарабанила в дверь. Чжун Лян открыл (отвратительный мальчишка, когда он успел сделать копию моего ключа?) — такой красивый, и улыбка его сияла как солнце, когда он произнес мое имя.

На миг я подумала, что это снова галлюцинация, и не сразу решилась обнять его.

— Сволочь! Где тебя черти носили? Как у тебя наглости хватило после этого мне на глаза показаться?

Он обнял меня в ответ и уткнулся лицом мне в шею.

— Под землей, — ответил он.

Невероятно. Если бы в этот момент я проснулась, это было бы совсем не удивительно.

Но Чжун Лян и в самом деле вернулся. Он втащил меня в квартиру, захлопнул дверь и подвел меня к дивану, на котором кто-то лежал.

— Это моя мать.

Возвращающий зверь.

Она была сильно изранена и дышала прерывисто. Лицо у нее кривилось от боли, но, увидев меня, она сумела улыбнуться.

— Это… — Я была совершенно сбита с толку.

Чжун Лян придвинул мне стул и опустился на колени у моих ног, словно я была его воспитательницей в детском саду.

— Моя мать, — мягко повторил он.

— Но она…

— Она человек, — сказал Чжун Лян. — Во всяком случае, была человеком. Если бы она не помогла мне сбежать, я бы сейчас тоже так выглядел.

Я смотрела на Чжун Ляна, раскрыв рот, пока не сообразила, как глупо это выглядит.

Женщина-зверь застонала, Чжун Лян быстро наклонился и погладил ее по лбу.

— Все хорошо, — пробормотал он хрипло, — все хорошо.

У него было такое лицо, что глаза у меня снова стали влажными.

— Что с ней? — наконец спросила я сдавленным голосом.

— Она умирает, — спокойно ответил он.

— Почему же ты не везешь ее в больницу?.. — Я тут же осеклась. Я знала почему.

Женщина-зверь посмотрела на меня, потом на Чжун Ляна и улыбнулась, словно что-то вспоминая.

— Не волнуйся, — прошептала она. — Скоро это закончится, и я снова увижу твоего отца.

Мы молчали. Чжун Лян плакал.

Женщина-зверь поманила меня к себе и взяла за руку.

— Я знаю, как больно терять любимого, — сказала она. — Вот почему я вернула его тебе. Когда я увидела тебя в ту ночь, я сразу поняла, что ты хорошая. От тебя пахнет не так, как от других зверей. Неудивительно, что он любит тебя…

— Хватит, — прервал ее Чжун Лян.

Он взял ее за другую руку, избегая моего взгляда.

Женщина-зверь закрыла глаза, но тут же они вдруг снова широко распахнулись.

— Кость, — испуганно проговорила она. — Звериная кость…

Я пришла в себя и сняла с шеи кулон. Чжун Лян взял его, посмотрел на меня долгим взглядом и надел.

Женщина-зверь выдохнула.

— Вот и хорошо, — сказала она Чжун Ляну. — Теперь они тебя больше не найдут. Это хорошо…

Они слишком умные, слишком сложные, слишком молчаливые, слишком усталые. Не нужно тебе возвращаться. Береги себя, я теперь уже не смогу тебя защитить.

Она взглянула на меня, улыбнулась и подняла руку, словно хотела еще что-то сказать. Из ее горла вырвался жуткий хрип. Ее рука крепко сжала мою, а затем обмякла.

Она была мертва.

Чжун Лян, кажется, еще не понял этого. Он очень долго стоял на коленях у дивана, прежде чем повернуться ко мне.

— Сядь, — сказал он. — Ты, наверное, устала.

Я не могла говорить.

Это было прошлое Чжун Ляна, о котором он до сих пор не проронил ни слова. Теперь я поняла: его невинность происходила не от незнания. Он видел все, что можно увидеть, все понимал и осмысливал. Он отпустил то, чего я отпустить не могла. Теперь я это знала. И мой профессор наверняка тоже знал.

Мы похоронили женщину-зверя, и Чжун Куй снова обнял любимого сына. Вне себя от радости, родные исполнили просьбу Чжун Ляна и устроили женщине-зверю пышные проводы.

Мы все были на похоронах. Чжун Лян стоял красивый, как кинозвезда, в своем черном костюме, положив одну руку на плечо госпожи Чжун, а другую — на мое.

Могильщики опустили гроб в яму.

— Теперь она снова в мире духов, прошептала я.

Чжун Лян засмеялся:

— Нет никакого мира духов. Люди там, внизу…

— Люди?

— Да. — Он повернулся ко мне с улыбкой, все такой же очаровательной, как будто ничего не случилось.

Наклонившись к моему уху, словно это была шутка, предназначенная мне одной, шепнул:

— А мы здесь все звери…

Ослепительная вспышка молнии. Теперь я поняла всё.

Вот что пытался сказать мне мой профессор: невинных среди нас нет. Он знал все с самого начала. Когда вытащил женщину из подземного мира, когда помогал ей, чтобы она могла родить ребенка, когда отдал этого ребенка в семью Чжун, он уже знал разгадку. В каждом из нас течет кровь зверя — чистая, или половина, или четверть, или одна десятитысячная. От всех нас пахнет зверем.

В нашем мире был только один кусок звериной кости, и женщину утащили обратно, но ребенку удалось скрыться. В конце концов он послал этого ребенка ко мне. Человек, который должен был вырасти в подземном мире, и я, зверь, появившийся из ниоткуда. В огромном Юнъане мы оба вели иллюзорную жизнь.

Я улыбнулась и взяла Чжун Ляна за руку. Вдали, под холмом, на вершине которого располагалось кладбище, юрод медленно таял в заходящем солнце, весь залитый его светом — такой могучий и такой бессильный, и его небоскребы превращались в тени. Здесь мы приходим и уходим, живем и умираем, здесь разыгрываются наши звериные истории.

Зачем?

И у возвращающих зверей, и у людей были свои загадки. Рождение есть возвращение, смерть есть стремление. Для них это было ужаснейшее проклятие, катастрофа. Наказание, от которого они так долго бежали. Но для нас, невежественных и глупых, это было ничто — лишь нежный обет двух влюбленных.

Возвращающие звери — вовсе не звери, а люди. Звери живут над землей, в Юнъане. Тяжелый звериный запах и нечистота выгнали из этого города людей. Они наткнулись на огромную подземную пещеру и построили свой город там. На земле остались только звери — одни чистокровные, другие смешанные, мирно живущие своей жизнью.

Там, под землей, люди не знают материальных забот и установили собственную иерархию. Побеги время от времени случаются, но беглецов всегда ловят — это правило без единого исключения. В наказание их отправляют жить в пещеры, где бьют плетьми, не дают есть и пить ничего, кроме соли и воды, и подвергают бесчисленным мучениям. Через несколько лет они становятся возвращающими зверями.

Возвращающих зверей посылают в погоню за беглецами, и они рыщут по следу по всей земле. От них никому не скрыться. Отсюда и их прозвище: они силой возвращают всех, кто отважился бежать.

За тысячи лет звери потеряли разум: они уже сами не знают, что они звери, и в людях не узнают людей. В этом городе, построенном ими, они производят на свет потомство, смиряются со своей судьбой, ссорятся и мирятся, любят и ненавидят, стареют и умирают.

Люди обладают интеллектом и считают своим достоянием мудрость прошлых веков. Ни материальные выгоды, ни личные потери их не печалят и не радуют. Потому-то жизнь у них сложнее, чем могла бы быть: они слишком ценят ум и презирают веления сердца. Беглецы боятся плена, пленные боятся бегства. Они проводят свои дни в вечных сомнениях.

Какая удача для зверей — отсутствие разума. Какое проклятие для людей — то, что он у них есть.