Седьмой день месяца Первых Гроз

Ка-Йи в созвездии Ма-Анкин, два и три четверти румба к Солнцу, румб с третью к Лучнику.

Домашняя Ка-Йи суетлива и обременительна, подобна матери, обожающей своих детей и оберегающей их от внешнего мира любой ценой

Правило лунного дня: «Любой выбор — это не только твоя воля, это поддержка или предательство твоих богов».

«Лоция звёздных рек» наставляет:

«В целом благоприятная стоянка звёзд, открывающая пути к совершенствованию духа и тела, позволяет ощущать тихие шаги звёзд по дороге Судьбы, слышать голос прошлого в гомоне настоящего, помогает бороться со злом вокруг и, главное — со злом в себе. Важно одержать победу над собственным себялюбием и смирить воинственность, направленную вовне. Однако любое неосторожное действие или слово способно принести боль и печаль, потерю».

Лунная излучина, поместье Ра-Гро,
утренняя вахта

Оказывается, я совсем забыл, каково это: просыпаться на природе. Ну не совсем на природе, конечно, в четырёх стенах, но стенах, за которыми шумит самый настоящий непроходимый лес. Еле глаза продрал, хотя и лёг рано, и спал без сновидений, крепко и беспробудно. А матушка уже нетерпеливо понукает:

— Пей молоко и пойдёшь в огород!

— Куда?

Я настолько ошарашен второй частью фразы, что забываю о смысле первой и уничтожаю кружку парного молока за один присест.

— В огород, — повторяет Инис.

— Зачем?

— Тебе же нужно хорошо пропотеть, верно? — Зелёный взгляд исполнен кокетства.

— Ну, в общем… А при чём тут…

— Нет ничего лучше физического труда на свежем воздухе! — победно провозглашает ма.

По большому счёту я с ней согласен. Но только в теории, потому что на практике обычно получается наоборот. И этот раз исключением не стал: меня снабдили лопатой и неконкретным наставлением из разряда «там, за рядком яблонь, пара полосок… ты дёрн сними и перекопай: как раз хватит, чтобы вспотеть». Но поскольку матушка, как человек истинно военный, привыкла выстраивать несколько линий обороны сразу, она не удовлетворилась одной лишь отправкой меня на полевые работы и заставила надеть толстую колючую фуфайку, судя по запаху, связанную из собачьей шерсти (наверное, с наших овчарок и вычесанную). Учитывая, что погода с ночи стояла ясная и ничто не мешало восходящему солнцу греть землю, поступок Инис выглядел по меньшей мере издевательством: я бы и так взмок. Без дополнительных средств. Но она сурово нахмурилась и властным жестом указала: марш вперёд. Можно было бы поспорить, только я так редко бываю дома, что считаю расточительством тратить время ещё и на препирательства с Инис. Раз не оправдываю ожиданий, не буду лишний раз расстраивать славную женщину, которая по-своему меня любит.


На то, чтобы вымокнуть с ног до головы, мне хватило полтора часа. Фуфайку можно было выжимать, косынку, которой я повязал голову, тоже. Для моих целей — достаточно.

Возвращаясь к крыльцу, громогласно возвещаю:

— Всё, ма, больше не могу! И кстати — у меня возникает смутное подозрение, что ту стерню до сегодняшнего дня вообще никто не…

Слова застревают в горле, потому что мой взгляд упирается в тоненькую фигурку, каждую линию которой я помню наизусть.

Нежный шёлк светлых волос — с уклоном не в серебро, как у меня, а в красное золото — кажется ещё ярче на алом сукне платья, плотно обнимающего хрупкие плечи и узкую талию, а ноги скрывающего в складках просторной юбки. Голова лукаво наклонена, и от этого кажется, что глаза, соперничающие своим цветом с весенним небом, смотрят на меня осуждающе. А впрочем, всё может быть.

Всеблагая Мать, я же похож ххаг знает на что: грязный, в одежде не по размеру, растрёпанный и мокрый… Позорище. Ну почему мне не везёт? Если бы только можно было предположить, что Наис заглянет в поместье… А кстати, зачем она здесь?

— Так и будешь молчать? — ехидничает ма. — Даже не поприветствуешь супругу?

Выдавливаю:

— Здравствуй, Нэй.

Ответом мне служит насмешливое молчание.

— Ты… Что привело прекрасную daneke в наш скромный дом?

— Государственные дела, — с явной неохотой сообщает причину своего визита моя любимая женщина.

И почему она стесняется собственного голоса? По мне, он прекраснее любой музыки на свете! Ну, резковат. Может быть, слегка пронзителен. Но я слышу в нём не просто звук. Я слышу в нём её душу, свободолюбивую и независимую. Душу, которую никому не дано покорить.

— Насколько важные?

Я готов разговаривать о чём угодно, лишь бы Наис мне отвечала, но матушка грозит пальцем:

— Ты довёл начатое до конца?

— Э-э-э-э-э… Не совсем.

— А что тебе мешает?

— Но я могу отложить…

— Не можешь, — подсказывает ма.

Верно. Не могу. Будь оно всё проклято! Рядом стоит та, которую я хочу прижать к своей груди и никуда не отпускать, пока Вечность не рассыплется прахом, а мне нужно возвращаться к постылым трудам. Несправедливо!

— Ты… Вы ещё побудете здесь, daneke?

— Возможно. — Теперь голубые глаза, совершенно точно, улыбаются.

И что говорить дальше?

«Я постараюсь поторопиться»? Нет, не постараюсь. Хотя бы потому, что торопить свидание с рекой нельзя.

«Дождитесь меня»? Глупо. Наис делает только то, что считает нужным, и невинную просьбу может посчитать посягательством на личную свободу.

— Иди уже! — толкает меня в плечо мамина ладонь. — Не порть нам воздух!

— О… Да, простите.

От меня же несёт, как от… есть такое рогатое животное, на ногах у которого раздвоенные копытца. Да и мокрая собачья шерсть общий букет не улучшает. Ретируюсь со всей возможной поспешностью. Вот умоюсь, приведу себя в божеский вид и тогда… Попробую наладить отношения. Если мне это позволят.


Плети плакучих ив спускаются к самой кромке бассейна, сотворённого некогда то ли природой, то ли искусными руками мастера, понимающего красоту как она есть на самом деле. Полтора человеческих роста в длину и чуть меньше в ширину — углубление в земле, дно которого выложено мелкой речной галькой и присыпано сверкающими чёрными песчинками. Глубина? Локтя два, не больше. Да много и не надо: мне же не плавать, а лежать.

Купель наполняется водой от одного из протоков Лавуолы раз в год, по весне. А зимой пересыхает, осаждая на дне всё, что скопилось за долгие месяцы тепла.

Трогаю пальцами воду. Не очень-то горячо, но терпимо, а для месяца Первых Гроз — вообще сказочная ванна. Складываю снятую одежду рядом со стопкой, взятой на замену, и спускаюсь в маслянисто поблёскивающий бассейн.

Да, тепло. Чёрные вкрапления дна помогают воде нагреваться. Ещё десяток-другой дней, и можно будет свариться. Ох, не приведи Всеблагая Мать залезать сюда в разгар лета! Но шутки в сторону: я пришёл не ради развлечения и не для получения удовольствия. Я пришёл за благословением.

Опускаюсь на колени. Набираю в ковш ладоней воду и подношу к губам.

— Здравствуй, госпожа моя.

Река не отвечает, совсем как Наис. Но мне не нужен этот ответ.

Умываю лицо, три раза черпая из бассейна.

Ложусь, и намокшие волосы становятся похожими на диковинные водоросли, живущие своей, им одним ведомой жизнью. Теперь нужно только ждать, не прося и не надеясь, потому что всё было придумано и продумано давным-давно.

Вода кажется то густой, как сироп, то лёгкой, словно пух, но сегодня я не могу сосредоточиться на привычных ощущениях, потому что всё внутри меня дрожит.

Наис приехала! Этого не может быть, но это есть. Как? Зачем? Для чего? Из-за чего? Или — из-за кого? Неужели она здесь потому, что… Точно! Наверняка по городу прошёл слух о пожаре в приюте. А уж моё участие в нём мог живописать кто угодно, начиная от Олдена и заканчивая Вигером. Интересно, кого она расспрашивала? И кто обманул её, заставив лично выяснять состояние моего здоровья? А может быть… Может быть, она никого не слушала и приехала потому, что… Наис волнуется? Нет, это было бы слишком большим счастьем… Неподъ-емным для меня. Но если…

Это же всё меняет! Наконец-то я смогу сказать ей то, что храню в своей груди все эти годы, и Наис меня выслушает. Неужели моя мечта близка к исполнению?

Жмурюсь от наслаждения.

Только дождусь окончания своего извечного риту-ала и…

— Теперь я всё про тебя знаю, Рэйден Ра-Гро.

Голос, полный отчаяния.

— Вот кого ты любишь на самом деле. Реку свою проклятущую!

Распахиваю глаза.

Хрупкая фигурка в обрамлении ивовых ветвей. Глаза… Больные. Очень больные. И губы… дрожат.

— Нэй…

— Не смей больше искать встреч!

Пытаюсь встать, но меня возвращает обратно льдистое:

— Не ходи за мной!

И зелёный полог снова смыкается. Погребальным саваном.


Лунная излучина, поместье Ра-Гро,
дневная вахта

Сижу, обхватив руками подтянутые к груди колени, и смотрю, как вода тщетно пытается забраться на берег. Выше и ниже по течению шумят перекаты, а здесь, передо мной, насколько хватает глаз — ровное и быстрое течение. Недовольное тем, какие узкие пределы поставила ему природа. Вырваться бы на свободу и похоронить под сверкающей и такой же гладкой, как полоса стали, гладью всё, что попадётся на пути! Вырваться бы… Хоть на мгновение. Нет, не получится. Ни у тебя, ни у меня. Если только не произойдёт чудо.

Гибкое длинное удилище, задорно свистя, рассекает воздух, расправляя кольца волосяной лески, и весенняя муха, ещё минуту назад вяло ползавшая в траве, совершает свой последний полёт, шмякаясь об воду на расстоянии двадцати шагов от того места, где и находится безжалостный рыбак. Плюх!

Ш-ш-ш-ш-ш… Это шумит река, пытающаяся унести наживку с собой. Напрасно старается: леска выбирается до предела, и уверенные руки начинают вновь сматывать и укладывать на траву упругие кольца.

Отец ловит рыбу. А я… Так, наблюдаю. Больше всего на свете люблю смотреть. Правда, этого слишком мало для проникновения в суть вещей, но я не стремлюсь заткнуть за пояс философов, плетущих изящные кружева теорий. Я просто смотрю. Праздное созерцание повторяющихся действий позволяет успокоиться и найти выход из тупика жизни. Так говорят. Но мне выход всё ещё не виден. Наверное, даже лениться умею плохо.

— Будешь слишком часто хмуриться, появятся морщины, — замечает отец.

— Ну и пусть. Зато буду выглядеть умнее.

— Вообще-то лоб в складочку — ещё не признак глубокого ума.

Поднимаю взгляд от воды. Нет, не затем, чтобы понять, смеётся мой родитель или говорит серьёзно: настоящая мудрость всегда улыбчива и смешлива. Просто получаю удовольствие, глядя на него. На гибкую фигуру, на переплетения вен под бледной кожей запястий, на сложенную вдвое и немыслимым узлом завязанную косу (а иначе она стелилась бы по земле), на скупые, точные движения.

— Не переживай, сын. Всё наладится.

— Уже не верю.

— А вот это зря, — следует мягкий укор. — Если не будешь верить, потеряется надобность в том, к чему стремишься.

— И что? Станет только легче: зачем гнаться за птицей, не дающейся в руки? Можно ведь и шею свернуть.

— Экий ты у меня мудрый стал, — смеются жёлто-зелёные, совсем кошачьи глаза в тени соломенной шляпы. — Не по годам мудрость.

— Ещё скажи — не по голове шапка, — ворчу, любуясь отцовской улыбкой.

— А вот теперь ты меня пугаешь, — обращённый на меня взгляд становится внимательнее.

— Чем?

— Кто или что заставило тебя усомниться в себе самом?

— Разве я сказал, что сомневаюсь?

— Сказал.

— Когда это? Не помню. Не было таких слов.

— Слова, слова… — отец качает головой. — Хочешь, открою тебе тайну?

Азартно щурюсь, совсем как в детстве:

— Страшную?

— Очень!

— Открывай!

— Слова всего лишь инструмент для изложения мыслей. То, насколько ты умеешь ими пользоваться, определяет значимость твоих речей. Если умеешь плохо, то самые красивые и умные слова не помогут выразить даже простенькую мысль. И наоборот, имея под рукой только горсть грубых деревянных бусин, можно объяснить, как устроен мир. Если умеешь это делать.

— Нанизывать бусины на нитку?

— Именно. На нитку смысла.

— И какое отношение всё это имеет ко мне?

— Самое прямое. Ты и не заметил, как вскользь брошенная фраза открыла чужому уму то, что пряталось в твоём. Даже если ты всего лишь повторил чьё-то замечание… Не сомневайся в себе понапрасну, сын. Не надо. Сомнения полезны только в том случае, если ты видишь пути избавления от них. А бестолковые обиды… Они ни к чему не приведут. Лишь замедлят шаг.

— И вовсе не бестолковые.

— Тогда скажи, что тебя тревожит, — предлагает отец.

— Тревожит?.. Так, чтобы прямо, ничего. Мелкие детали. Случайные события. Что-то, чего я никак не могу схватить за хвост.

— Потому что не видишь хвоста.

— Да, пожалуй… Но это не проблема. Пока не проблема.

— Есть что-то ещё?

— Наис.

— Что с ней?

— Она видела моё свидание с рекой.

— О! — Отец понимающе вздыхает. — Это должно было случиться.

— Знаю. Но не так рано! Я надеялся, что сначала мы… в общем… попробуем сделать всё как у всех.

— Она огорчилась?

— Не то слово! Кричала, чтобы я не смел искать с ней встречи.

— Сурово.

— Ещё как! И не стала меня слушать.

— А что ты мог ей сказать? — Отец грустно улыбается уголками губ. — Так заведено? Так надо, чтобы не прервался род? В этом нет ничего личного? Она не поверит. Сейчас не поверит. Даже если будет знать, что в тот миг ты думал только о ней. Ведь думал?

Не отвечаю, снова всматриваясь в колыхание тяжёлых водяных прядей. Думал, конечно. Именно о ней. И жалел, что так редко могу посвятить свои мысли дорогому мне человеку. На службе как-то времени не хватает, да и силы тратятся совсем на другие вещи.

— А что тебя особенно огорчило?

— Особенно? — задумываюсь. — Ну… то, что она приревновала меня к реке.

Отец хохочет, а я растерянно смотрю на него, пока смешинки не утихомириваются и не позволяют услышать:

— Ох, сын, какой же ты глупый… Ведь ревность — первейший признак любви! О чём же сожалеть?

А и верно… Как просто! И почему мне самому в голову не пришло такое толкование происходящего? Наверное, потому что действительно слишком глуп. И это ещё один повод усомниться в собственной ценности.


Лунная Излучина, поместье Ра-Гро,
вечерняя вахта

Когда я приволок домой пару лососей, любезно отловленных отцом после одержанной над приступом смеха победы, ма сделала вид, будто вовсе не заметила моего появления. Впрочем, рыбу взяла, и Микис получил свою порцию красноватой мякоти, остро пахнущей свежестью. Надеюсь, это мне зачлось, хотя жёлтые глаза не выразили ничего, кроме: «Ну и почему я так долго ждал?» Интересно, существуют на этом свете благодарные твари? Хоть двуногие, хоть четвероногие? Пока приходится признать: благодарность найти невозможно. Впрочем, а там ли я ищу, где нужно? Вдруг заблудился не в том лесу?

Есть не хотелось, да и не полагалось: кратковременное голодание могло принести мне лишь пользу. Поэтому я предпочёл телесной пище пищу духовную. Говоря проще, закрылся в библиотеке. Забрался с ногами в своё любимое кресло и погрузился в размышления, благо тем для них имелось предостаточно.

Если отец прав… Да что я говорю! Он ВСЕГДА прав. А это значит, что вспышка ревности неопровержимо свидетельствует о наличии у Наис и другого, более желанного для меня чувства. Весь вопрос в том, осознанного или нет. Да, она поспешила приехать и воочию убедиться, что я цел и невредим. Уже замечательно, потому что раньше нелепые шалости, укладывающие меня на недели в постель, мою супругу не волновали. Нисколечко. Неужели она поняла? Безумно хочется в это верить! Но, как говорят, и хочется, и колется. Нет, я не боюсь обжечься. Я боюсь, что обожгу её. Вернее, уже обжёг. Зря девицам рода Ра-Элл ещё в детстве не рассказывают всех подробностей возможной в будущем супружеской жизни. Ой как зря. Но, с другой стороны, и рассказывать заранее — не положено. В целях сохранения тайны если и не государственной, то не менее важной…

Изменение, как и любое магическое вмешательство в ход вещей, предписанный природой, накладывает ограничения на своё использование в дальнейшем. Причём сила и количество ограничений тем больше, чем важнее результат изменения и чем значимее его влияние на окружающий мир. Мир вне пределов изменённого. Таковы правила. Конечно, их можно кое-где обойти, а кое-где и нарушить, но родители вбили мне в голову святую веру в то, что любое нарушение основ повлечёт за собой кару, тяжесть которой напрямую зависит от проступка. Даже когда проступок совершён по незнанию или неразумению: чем сильнее натянешь тетиву, тем больнее она ударит по пальцам, если не умеешь стрелять. Какой отсюда следует вывод? Сначала изучи уловки Судьбы, а уж потом предлагай ей сыграть партию.

Те, кто занимался изменением, тоже были связаны правилами, не подлежащими нарушению. В частности, потому в славном деле охранения мира участвовали только два рода. Ведь куда как проще было бы наделить полезными способностями каждого второго из тогдашних жителей Антреи! Но вот безопаснее ли? Возможность устанавливать, здрав чужой разум или нет, — великий соблазн. Так можно и неугодного придворного отправить на плаху или в ссылку, соседа со свету сжить, и всё под стягом борьбы за всеобщее благо. Опасный дар, не правда ли? Потому и вручён был тому, кто артачился до последнего. Искренне. Самозабвенно. До истерик и угроз по адресу всех и каждого. Мой далёкий предок (тоже Рэйден, кстати) не хотел служить обществу, потому что имел много других надежд и устремлений. Какими правдами и неправдами его заставили, неизвестно, но я в полной мере унаследовал ослиное упрямство Ра-Гро, о чём многие знакомые и незнакомые со мной лично современники сожалеют. И, ххаг побери, я сделаю всё от меня зависящее, чтобы они сожалели ещё больше, потому что…

Дурное дело — обрекать двух людей идти по жизни рука об руку. Дурное и грешное. Можете представить себе, каково это, с того дня, как что-то начинает задерживаться в голове, знать: вот с кем-то из этих крикливых голенастых девчонок ты будешь рядом всю свою жизнь. Независимо от чувств. Независимо от желаний. Просто потому, что иначе невозможно. Остаётся только одно: принять свою участь всем сердцем. Я так и поступил. А Наис…

Ну зачем она решила посмотреть, что я делаю? Она не должна была узнать… Никогда. Очарование любого чуда пропадёт, если дотошно ознакомиться с его изнанкой — формулой заклинания, мешком заплесневелых причиндалов, потребных для чародейства, и с вечно сморкающимся в рукав магом, который это чудо и сотворил. Я многое бы отдал за то, чтобы моя жена осталась в неведении. Но теперь ничего уже не изменишь.

Как обладающий определённым могуществом, наследник рода Ра-Гро подвергался очень большому риску не дожить до того времени, когда сможет зачать своего преемника. И, чтобы избежать опасности оставить город без следующего защитника ввиду несвоевременной кончины предыдущего, была создана купель, хранящая в себе… и семя в том числе. Ну, а каким образом это самое семя в неё попадало, рассказывать не нужно: всем понятное, хотя и не слишком пристойное действо. В котором я принимаю участие примерно дважды в год. И если случится так, что супружеское ложе всё-таки не сведёт меня и Наис, она отправится сюда и опустит своё тело в тёплую воду, чтобы… Нет, даже думать об этом не хочу! Отдать свою любимую реке? Это слишком горько. Утешает только одно: если моя жена и впрямь вынуждена будет плескаться в купели, это будет означать, что я уже мёртв. Вот только «всё равно» мне не будет. Нет, я увижу и прочувствую всё, от начала и до конца. Наказание ли это или же бесценный дар, не знаю. Не хочу задаваться таким вопросом. Но, наверное, многие отцы с радостью поменялись бы местом со мной, чтобы иметь возможность даже после смерти видеть, как растёт сын. И как скорбит о непрожитых вместе годах стареющая жена…


— Так и собираешься спать?

Голос матери над ухом. Насмешливый и одновременно заботливый.

— А?

— Иди ложись в постель. Хватит пылью дышать.

— А мне нравится, — довольно щурюсь.

— Нравится… Тебе нужно кровь чистить, а ты глупостями занимаешься.

— И вовсе не глупостями! Мне… Надо было подумать.

— Подумал? — в вопросе звучит искренняя заинтересованность.

— Немного.

— Узнаю своего сына! Ты у меня всегда думаешь… немного.

Она старается казаться строгой, но с каждым годом это получается всё хуже и хуже: вот и сейчас мне хочется обнять матушку и прижать к своей груди, крепко-крепко, потому что вижу, как близко к сердцу она принимает всё, что со мной происходит. И как огорчается, видя, что происходят со мной по большей части вещи глупые и недостойные.

— Ма… Скажи, Нэй очень расстроилась?

Инис кусает губу, но не спешит отвечать.

— Она злилась?

Молчание.

— Кричала?

Ещё более глубокое молчание.

— Плакала?

— Не гадай понапрасну, Рэй. Я не хочу об этом говорить.

— Но почему? Может быть только одна причина… Ты тоже когда-то…

Зелёные глаза застилает давняя боль.

— Да, я — тоже.

Она поворачивается слишком резко, словно каждое движение причиняет ей боль, но я ловлю её руку и, сползая с кресла, опускаюсь на колени:

— Прости, пожалуйста… Я не хотел, чтобы ты вспоминала.

— Я не могу забыть, Рэй. Даже если бы хотела. Но я не хочу забывать.

Пальцы Инис мягко, но уверенно высвобождаются из моих, и вдох спустя я остаюсь один. И в библиотеке, и просто. Один.

Загрузка...