Тревожная ночь

V

Почему это Геннадий сразу отлучился, - не могла понять Олимпиада Романовна, - Поезд только тронулся, а он молча поднялся и пошёл в тамбур? Разве им не о чем поговорить?

На скамейке более никого, пассажиров мало - кому нужно в город, уже уехали. Смотрела за окно. Мелькал перед глазами лес. Вспоминала: проснулась от того, что неожиданно зазвенело оконное стекло. Резко вскочила и насторожилась - уже утро серело, и будто какая-то тень под домом мелькнула. Испугалась: одна ведь в доме, муж Викентий к сестре уехал, которая уже давно просила навестить её, в каждом письме напоминала - мол, забыл, что она одна осталась на свете. Занят на работе? Семейные отношения тоже много значат!

Имел два дня отгула, до того выходной. Но никуда и не собирался, сама она, Олимпиада, посоветовала: поезжай уже, сделай сестре удовольствие, сколько тебя просит! Странно, обрадовался - как будто давно уже ему не терпелось хоть на какой-то день вырваться из дома, и не знал, как это сделать, чтобы она не возражала.

Услышав стук в окно, подумала сразу на Викентия, что это он вернулся. Но почему бы так быстро? Или что-то случилось? Подступила к окну, спросила:

«Ты, Викентий?»

В ответ - молчание. Но услышала лёгкий стук в дверь. Испугалась - таки какая-то напасть набивается в дом, кто-то чужой. Узнал, что одна женщина в доме, и решил воспользоваться! В доме добра, хвала богу, есть - можно и целый вагон нагрузить. Стук не прекращается. Телефона же нет, чтобы на худший случай обратиться в милицию. А в соседних домах ещё темно, перед воскресным утром все крепко спят. Спросила резче:

«Кто там стучит?»

«Это я, мама, почему ты не открываешь?»

Она резко распахнула дверь:

«Что случилось, Геннадий?»

Видела - бледный, смущённый, взволнованный. Начал её умолять:

«Только не бойся, ничего страшного.»

«Да скажи уже - что?»

Села на кровать, белея в длинной ночной рубашке, смотрела на сына: может, что-то натворил и погнали из университета? Павел не раз жаловался: и в рюмку начал заглядывать Геннадий, и с девками всякими водится. И всё же теперь она себе говорила: «Главное, жив-здоров... чтобы не случилось какой-то большей беды.»

И уже поднялась, чтобы прижать Геннадия, успокоить его, а он:

«Собирайся, мама!»

«Куда? Чего?» - снова забулькало сердце.

«В город, к Павлу.»

«Так с кем беда - с Павлом или с тобой?»

«Не знаю - может, с ним, а может, и со мной.»

«Жив ли он, Павел?»

«Кажется, он жив.»

«Да что это ты говоришь загадками? Геннадий? Не пугай меня, говори, чтобы я знала.»

«Там обо всём и узнаешь.»

«Боже мой!»

«Не бойся. Видишь, я жив, здоров, и Павел жив.»

«А кого убили? Говори!»

Просила, молила - упрямился и молчал. Да и сам волновался - аж обильный пот стекал ему по вискам... За Павла она была спокойна, в нём не сомневалась, а Геннадий что-то таки натворил!

Поглядывала раз за разом на тамбур - почему он прячется? Стыдно ей, матери, смотреть в глаза? Или боится, что она не даст ему покоя - будет допрашивать, что же всё-таки случилось? А как же не спрашивать? В голову лезет невесть что, одно утешает: хорошо, хоть оба живы и здоровы, а это самое важное.

Очень подгонял её Геннадий, чтобы собиралась на поезд. Даже никакого гостинца не взяла. И Викентию записки не оставила - вернётся и не будет знать, куда она делась. Догадалась об этом, как вышла за ворота, да идти назад уже не хотела - плохая примета. А здесь и без того ждёт какая-то беда. В последнее время видела даже плохие сны. И всё о Геннадии: то полетел вниз головой с обрыва, то увяз в болоте, и если бы она не поспешила ему на помощь, не подала руки - то не выбрался бы... Теперь сообразила: для того и везет её Геннадий в город, чтобы помогла ему в очень трудном деле. Ведь только одна мать - что и жизни своей не пожалеет ради детей. Ведь именно в детях и внуках останется жить, не отойдёт со смертью в небытие.

Больше не могла усидеть на месте, вышла и сама в тамбур:

- Что ты здесь делаешь, Геннадий?

- Ничего, смотрю...

- На что?

- На свет божий.

- А мне кажется, что ты прячешься.

- Не выдумывай, мама... Вышел покурить.

Прикурил сигарету, показал рукой на табличку с надписью: «В вагоне не курят.» Глубоко затянулся дымом и густо выдохнул на стекло.

- Ты слишком много куришь, Геннадий.

- Почему слишком много? Как всегда.

- Брось... Павел же не курит.

- Теперь закурит...

Спросила снова с настороженностью:

- Скажи - куда и зачем ты меня везёшь? Скажи мне, Геннадий.

- Говорил уже - в город.

- К себе, к Павлу?

- К нам обоим, мама.

- По какой причине?

Прислонился лбом к окну, словно что-то хотел разглядеть в густом лесу, который зелёной стеной подступал к колее. Глянула и сама: лес как лес, ещё молодой, густой... Не раз изодранные, поцарапанные вылезают из чащи те, кто приезжает из города за грибами. И представился другой лес, где они с Викентием поставили свой дом. Перед её глазами снова предстал Викентий. Уговорил поселиться посреди природы, где воды много, и воздух чистый - мол, там тишина и покой. А вот она свой покой оставила в городе, где её дети, Геннадий и Павел. Да и по городскому жилью жалеет: было не так просторно, как в своём доме, но зато удобнее: и центральное отопление, и природный газ...

Больше беспокоится за младшего, Генку. Павел ведь уже на своих собственных крыльях - стал инженером, женился. Правда, дома он не имеет слова, во всём угождает жене, а она, капризная, за большую госпожу себя считает. Не такую бы жену она, мать, выбрала Павлу, если бы он спросил её совета. Влюбился в красоту, глупенький. А эта красавица только себя знает - разве такая к дому, к семье? Это говорит она, Олимпиада Романовна, которая двух сыновей, как соколов, вырастила, да ещё и во второй раз вышла замуж.

Сердилась на Павла, что хлюпик. Он упрекает Генку, мол, сякой-такой, но она уверена, что такую, как Наташа, Генка себе не возьмёт. Да и не одна наплачется, пока какую-то выберет... Если и теперь какую-то... Неужели он бросил девушку с ребёнком, и теперь боится, что девушка в отчаянии может сделать непоправимое?.. Не к той ли девушке везет её, мать, чтобы поговорила, отвратила беду: она умеет...

Эй, если бы что-то случилось подобное - Геннадий привёз бы девушку к ней, а не тащил в город старую мать. Видно, что-то другое побудило Геннадия к тому. Ведь появился к восходу солнца, запыхавшийся, встревоженный. Может, уже и случилась та беда, а мать и так должна понять? Но почему не скажет, почему её мучает?

Выждала, пока докурил сигарету, взяла его за руку:

- Иди, посиди со мной.

Думала - заартачится, но он покорно пошёл следом. Только сел не напротив, как она хотела, чтобы могла смотреть сыну в глаза, присел рядом, немного и отвернулся. Спросила:

- Тебе за что-нибудь стыдно передо мной, сынок?

- Нет, мам, почему должно быть стыдно?

- Не знаю - может, обманул какую-то девушку?

- Не обманул, не бойся.

- Учишься, значит, из университета тебя не отчислили... Может, общежитие потерял?

- И общежитие не потерял - вот сама увидишь.

- Что же случилось?

- Я же говорил, не торопись. Ты ещё успеешь...

- Рыдать? И ты меня жалеешь?

Неожиданно утвердительно кивнул головой.

- Не знаю, что и думать, уже голова кругом идет. Тебе что-то угрожает?

- Я не преступник, мама, чтобы мне что-то угрожало.

- А Павлу?

- Павел сам по себе.

- Значит, у тебя беда?

- Нет...

- Так почему ты не смотришь мне в глаза?

- Не выдумывай, - начал тереть глаза, пытаясь удержать слёзы, которые вот-вот, казалось, польются. Не могла это не почувствовать мать, спросила:

- А почему ты плачешь?

Притворно засмеялся:

- Разве я такой, чтобы плакать?

Правда, - подумала на это Олимпиада Романовна, - Геннадий не плаксивый. Павел - тот может и заплакать, а Геннадий - нет. В детстве разве раз пришлось его бить? Было, аж синяки на теле оставались, а никогда не пустил слезинки. Твёрдый, как орех, в кого такой удался? А Павел хрупкий был, обидчивый. Как его отец, видно...

Оборвала воспоминание - зачем об этом вспоминать? И всё же вернулась мысль к Павлу: таким, как он, трудно в жизни, а может, потому и трудно, чтобы они изменились? Жизнь - суровая школа, и в конце концов доучивает каждого. Надо бы ей, матери, понаблюдать немного за Павлом. Но как? Сыновья отчима не любят, хотя без него вырастить их было бы ой как трудно! А чтобы остаться на некоторое время в городе и пожить немного возле них - не может быть и речи. Викентий, во-первых, этого ей не позволит, во-вторых, Наталья выгонит её из дома. Приязни между ней, матерью, и невесткой, нет, да и будет ли. Павел же мягкий, слишком уж мягкий. А впрочем, давно вырос и вылетел из гнезда - зачем теперь нужна ему мать? Разве только внуков привезут, если родит их Наталья. Но такие красавицы, как она, с этим не спешат - о детях надо заботиться, ночей не досыпать. Приходят в себя, правда, но поздно. Так может и с ней, Натальей, случиться... Коли уже не случилось...

И к Геннадию, к сыну:

- А как там Наталья?

- Кто?.. - И на этот раз посмотрел прямо в глаза.

- Невестка, Наталья?

- Не знаю...

- Бываешь у них?

- Да, все некогда...

- Как это некогда?

- Мама, у меня уже своя жизнь, а ты меня всё ещё считаешь ребенком! - в голосе сына слышалась раздражённость.

- Для того не очень много времени нужно.

- Но нужно?

- Нужно, это правда, - задумалась мать, - Но я бы хотела, чтобы нам с Натальей как-то примириться, прийти к согласию - всё же одна семья.

- Теперь будет мирно.

Снова и снова пристально поглядывала мать на Геннадия, думая: такой, что тайны и родной матери не хочет сказать. А что, если он такой жестокий? Предупредить хотела Геннадия, сказать: смотри, мол, чтобы ни одна сиротина тебя не проклинала, потому что это хуже всего, когда люди шлют тебе проклятия, - но промолчала: не знает ещё ничего, а тут и без того в его глазах грусть. Взяла сына за плечи.

- Скажи, и тебе будет легче.

И действительно уже хотелось рассказать матери обо всём, но как - не знал. Выдержит ли мать со своим больным сердцем, а в пригородном поезде кто окажет медицинскую помощь? Скорая не приедет, врач не поспешит... Поэтому ей не сказал и дома, в лесу.

Взглянул в окно - скоро, уже скоро. Виден пригород. ещё одна остановка - и городской вокзал. Возьмут такси, заедут в больницу - там ей и скажет, что произошло в Павловой квартире...

Среди толпы, как между деревьев в лесу, заблудился Геннадий - людно было на привокзальной площади. Но стало как будто легче дышать.

- В больницу! - попросил Геннадий, когда подошла их очередь к такси, и водитель легко ударил дверцей машины.

Затаила дыхание:

- Павел в больнице? Произошла авария?

- Успокойся. Просто у тебя сердце...

- Не бойся, сердце у меня уже всякое горе видело! Вези к Павлу!

- Тогда на Подвальную, - сказал шофёру Геннадий.

Сидя в машине на переднем сидении, ещё издалека узнала мать дом Павла, в котором уже раз побывала и даже заночевала. Приехала к сыну, чтобы после ремонта помочь убрать квартиру - очень устала, и не пустил её Павел, уговорил, чтобы осталась до утра. И Наталья, правда, умоляющими глазами посмотрела, сама ей, Олимпиаде Романовне, постелила постель.

Или и сегодня, думала, заночует у сына? Чтобы понаблюдать, как они живут, как разговаривают, как друг на друга смотрят - всё хотела знать, чтобы сделать вывод: счастлив сын или нет? И если счастлив, она будет только радоваться, хотя ей лично Наталья не нравится. Не хочет она, мать, вмешиваться в их дела, чтобы потом он не сетовал, что они с Натальей из-за неё не имеют жизни. Пусть будет и с Натальей, лишь бы счастлив был Павел!

А может, он всё-таки заболел? Лежит дома в тяжёлом состоянии! А Наташа - опять в отъезде, кто же за ним присмотрит, кроме матери. Эх, Геннадий, так бы и сказал. Разве, сынок, материнское сердце можно успокоить? Мало ты ещё знаешь, хоть и учишься в высшей школе. Если действительно на Павла напала болезнь, то такая, как Наталья, от него ещё и отвернется. Тогда он поймёт, что мать говорила правду. Ничего сейчас она не будет говорить, но, когда выздоровеет Павел, немного успокоится, отрежет ему: «Не жалей о ней, это даже лучше, что ушла, - пусть идёт на свою голову, потому что настрадался за свой век - да и только, а ты ещё молод, вся жизнь впереди, и будет у тебя жена, которая будет любить тебя, уважать, и ты её будешь любить, и оба будете счастливы!..»

Такси уже остановилось. Поспешила мать, вышла из машины первой, и в подъезде подождала сына, а потом тяжело начала подниматься наверх, держась за поручни - сердце ещё тревожнее забилось. Господи, - говорила уже себе, чтобы тот с собой хоть какой-то беды не сделал, ведь никакая женщина не стоит того, чтобы себя жизни за неё лишать!

И стала, как вкопанная, посмотрев на дверь, которая была обита изорванным зелёным дерматином. Подумала: воры!.. Ограбили дом! Знали, что Наталья в отъезде. Павел - на работе, или, может, где-то допоздна задержался - и на тебе: ворвались в квартиру. Но почему на двери печать и поперёк - шнурок?

Геннадий тоже этому удивился и забеспокоился сразу - где же тогда Павел? И остановил, задержал мать, которая уже дрожащей рукой потянулась к шнурку с печатью.

- Подожди пока! Не видишь - запечатано.

- Что запечатано? Кто это сделал?

- Милиция, наверное.

- Почему?

- Разве я знаю?

- Так а где Павел, где он?

- Значит, в милиции... Если не в тюрьме.

Почувствовала, как от ужаса у неё встают волосы:

- В тюрьме?

- Я только догадываюсь.

- Что он сделал?

- Сейчас скажу, сейчас тебе скажу...

- Говори!

- Павел убил Наталью...

Мать сразу не могла даже опомниться. Наконец, она пришла в себя:

- Этого не может быть! Не верю - никого Павел не убивал! Сама, вероятно, на себя руки наложила, а Павел не виноват. Сейчас пойду к ним и скажу!

- На слово не поверят.

- Поверят! - возразила, впопыхах поправляя на голове платок.

Почувствовала после этого Олимпиада Романовна, что силы неожиданно её покидают. Ноги подкосились, в глазах потемнело, среди белого дня будто наступила ночь. Схватилась она за косяк, а рука упала на шнурок с печатью - он сорвался и дверь открылась. Раскинула руки и, держась то за одну, то за другую стенку, вошла в квартиру, жалобно заплакала: - Павлик мой, Павлик!

Но вдруг замолчала, оглянулась, будто надеясь, что Павел откликнется. Малым не раз залезал под кровать, а потом смеялся, что не могли его найти. Почему-то ей захотелось увидеть Павла ещё ребенком, хоть давно взрослый. Он невинный, он...

Слёзы, которые до этого душили её, теперь уже обильно полились из глаз. Упала на диван, спрятала лицо под подушку. Но вскочила, взывая к сыну во весь голос:

- Павлик этого не делал, Геннадий! Не убивал её! Слышишь, не убивал!

- Что вы меня в этом убеждаете, мама?

- Павлик мне скажет. Перед матерью не сможет крыться ничем. Скажет, что он ни в чём не виноват, а они пусть слышат... Слабого он характера, я знаю, но добрый, добрее и на свете нет... - И замолчала, жадно глотая воздух.

Геннадий бросился к телефону:

- Медицинская помощь?!

Подбежал потом к матери, помог лечь. Широко открыл окно, думая: что же дальше? Не знал, хорошо ли поступил, что вытащил сюда мать. Может, было бы лучше, чтобы она ничего не знала? Ведь ничем ни Павлу, ни Наталье не поможет. Но думал - мать... К кому же должен был побежать, когда в их семье случилась такая беда?

Обнял мать за плечи, а она, не обращая на него внимания, смотрела в пространство. Спросил ласково Геннадий:

- Вам немного легче, мам?

Не отвечала.

Сын неожиданно почувствовал, что он какой-то беспомощный. Если она ослабнет, то в эту трудную минуту не будет иметь поддержки не только Павел, но и он, Геннадий. В этой ситуации он как бы тоже - под грозовыми тучами. Думал о смерче, который может вдруг подбросить его, чтобы упал, разбился.

- Мама, мы без вас пропадём!

Удивился: где это вдруг сила у матери взялась? И плакать она перестала, и тяжело дышать. Видно, все матери такие, - подумал Геннадий, - когда надо в беде за ребёнка своего постоять, то и на великий подвиг способны.

Действительно, никому не повредит, если мать пойдёт в милицию и скажет, какие у неё сыновья! Знал, в протокол, может, и не запишут, а всё-таки - материнское слово, пусть выслушают! Только не сегодня. Сегодня же выходной, да и матери надо отдохнуть.

На второй день Олимпиада Романовна собралась в милицию. Вышла, уже не шатаясь и не хватаясь за стены. Геннадий - за ней. Дверь лишь кое-как, временно с вечера починил, чтобы можно было запереть.

- Боюсь я, Геннадий, - оглянулась мать.

- Да что тебе сделают?

- Я боюсь за тебя.

- Разве я в чём-то виноват?

- Не знаю, Геннадий. Скажи мне... а ты не боишься ничего?

- Ничего!

Будто не верила тому, с ног до головы смерила Геннадия укоризненным взглядом, что ему даже жутко стало, и решительно отвернулась.

Волнуясь, Геннадий привёл мать в областную милицию. Ждала, ждала, а когда попала на приём к начальнику, узнала, что надо идти в городскую.

Дежурный у входа вдруг вскинул к козырьку руку и спросил:

- Куда вы, мамочка?

Остановилась. Подумала: счастливая примета, что дежурный назвал её матерью, и всё будет хорошо, вырвет она своего Павла из тюрьмы, и он счастливо припадет к её груди.

- К кому вы идёте, кто вам нужен? - интересовался милиционер.

- Один лишь сын мой нужен мне, к нему и иду.

- Как его зовут?

- Павел Мушник...

- Мушник? Что-то такого не знаю, мамаша... Он что - у нас работает?

Просто выложила, как есть:

- В темницу забрали его, а он не убивал, это она сама... Проводи меня к нему, сынок, покажи...

- Сейчас, сейчас... - дежурный взялся за косяк, чтобы лучше рассмотреть, какая она, мать, пришедшая вступиться, защитить сына - во всём отделе уже знали, что произошло на улице Подвальной. И размышлял, что говорить матери, куда её проводить. Решил - к начальнику следственного отдела майору Ковальчуку. Позвонил:

- Мать к вам, товарищ майор. По делу об убийстве на улице Подвальной... - А когда положил трубку, объяснил: - Майор, может, чем-то вам и поможет, если честно расскажете всё.

- Чего бы мне скрывать - всё расскажу...

Следуя за милиционером, думала: все ли здесь такие?

И тот майор, к которому идут, тоже будет приветлив? Или, наоборот, окажется суровым, недобрым? Как тогда она с ним будет разговаривать? Как дикая кошка с когтями, бросится на него? Но ведь это - начальник. Может, лучше возьмёт доброе слово?

Дежурный легонько подтолкнул её в дверь кабинета, а сам остался. Рассмотрела: говорил, что к майору, а здесь того не видно, сидит обычный человек в штатском, как все люди ходят... Молча смотрела на него, а он, поднимаясь из-за стола, спросил:

- Олимпиада Романовна?

Оказалась удивлена:

- Разве вы меня знаете?

- Догадался, - садясь снова, ответил начальник. А когда села и она, сказал: - Слушаю вас...

- Это я хочу послушать вас. Зачем вы забрали моего сына, если он невиновен? Он никогда и пальцем её не тронул, не то что убил.

- А кто же тогда по-вашему?

- Сама, больше никто... Я с самого начала говорила, что такая женщина не для него, что доведёт его до беды. Я знала.

- Не любили, вижу, вы свою невестку?

- А за что её должна была бы любить?

- Ничего в ней хорошего не видели?

Мать насторожилась: если майор в ней усомнится, тогда ничему не поверит. Ковальчук склонил голову и тихо заметил:

- Всё же, вашей невесткой была.

- Если бы не капризная, - уже осторожнее ответила мать.

Майор слегка закивал:

- Зато, слышал, что красивая, красивая была.

- Разве счастье в красоте? Ох, добрый человек...

- А в чём же?

- В согласии.

- Может... Значит, по-вашему, она во всём виновата? А может, и Павел?

- Нет, Павел невиновен!

- Она одна?

- Зачем бы иначе наговаривала Павла против меня?

- Откуда вы это знаете?

- Я знаю. Вы спрашиваете такое...

- И что, Павел, слушался её?

- Бывало, что и слушался.

- Почему только - бывало?

- Всё-таки я мать ему, нет?

- Даже теперь её не жалеете, когда она убита?

- Не жалею!

- Суровая вы, я вижу.

Опять настороженно взглянула мать - майор будто нахмурился. И мысленно поругала себя - не знает, что говорит! Зашмыгала носом, вытерла платочком глаза, ответила:

- Не суровая я... Просто сама не своя... Простите.

- Тогда, может, хотите на неё посмотреть?

- На мёртвую?

- На убитую.

Заморгала веками - с чего бы это майору пришла такая мысль? До боли сжала пальцы - а может, и в самом деле Павел уже не выдержал? Поставила себя на его месте - она разве выдержала бы? Но чтобы убил? Немного поколебалась, а потом всё-таки сказала:

- Я бы не пришла к вам ради неё.

- Только ради сына?

- Отпустите его.

- Вы ошибаетесь, Олимпиада Романовна. Павла, вашего сына, у нас нет.

Испугалась: значит, где-то прячется? Да неужели такой глупый Павел, как когда-то в детстве, когда лез под кровать? Милиция всё равно найдет!

Майор встал, отошёл от стола в сторону, к малому столику, где был графин с водой.

- Пока что всё против вашего сына, против Павла. Так-то...

- Не мог Павел поднять на человека руку!

- А почему же тогда сбежал, спрятался?

- Вы в этом уверены? А может, и его уже нет в живых! - вскрикнула мать. - Когда его даже не убили, то сам себя лишил жизни - с моста бросился. Я же видела, как он Наталью любил...

Подумала: а Геннадий знал, что Павел где-то исчез? Ой, сыновья, сыновья... Как же трудно с вами говорить, а ещё труднее - жить!

Майор сказал:

- Скоро его увидите. Он позвонил на работу и сказал, что заболел. Значит, наверное вскоре появится дома. Тогда ему, как мать, посоветуйте - пусть зайдёт сам, не бегает по кустам, как заяц. Может, кто-то привёл его к преступлению. В уголовном деле смягчающие обстоятельства - тоже немалая вещь... Так что вы и в самом деле можете ему помочь, Олимпиада Романовна.

Вскочила, будто её ошпарили:

- Нет, сына я в тюрьму не отправлю!

- Как хотите... - грустно ответил майор, потеряв всякий интерес к их разговору. Но после паузы ещё спросил: - Кстати, а как вы узнали об этом несчастье?

- Геннадий приехал... второй сын, младший.

- А кто ему сказал?

- Не знаю...

Задумался: действительно, как об убийстве стало известно брату? Надо об этом сказать Погориляку - пусть заинтересуется. Возможно, старая мать и не ошибается: старший сын её ни в чем не виноват.

Понемногу поднялась, минутку постояла и снова упала на стул - обессиленная. Подал ей воды... Посигналил своей секретарше. Девушка взяла её под руку и медленно вывела.

Олимпиада Романовна села в коридоре.

Да, во что бы то ни стало должна встретить Павла первой. Чтобы поговорили и вместе пришли к решению - как быть. Может, бедный, с горя лишился ума и не ведает, что делает. Тогда сам на себя чего-то наговорит!..

Ковыляя, пошла по коридору - вдруг разболелась когда-то давно сломанная нога.

Провел её дежурный по лестнице аж на улицу. Спросил:

- Остановить такси?

- Спасибо... Я сама...

Павел, углубившись в лес дальше от железной дороги, прилёг на поляне, которая густо была покрыта сосновыми иголками.

Переживал, что он, инженер, уважаемый человек, оказался в таком положении. Вот, как зверь, прячется в чаще. Он так любил Наталью, так любил! И она - его. Как же оно случилось, что оба вдруг озверели? Хоть бы никто об этом не узнал. Но соседи за стеной, наверное, слышали, что они ссорились. Как же теперь будет встречаться с ними? И как они будут смотреть на него с Натальей? Хоть меняй квартиру... Да если бы на той вчерашней сцене закончилось! Да, он признается, что поступил глупо. А Наташа? Может, всё бросила и ушла? К кому? К котику?! Несомненно, он теперь милее ей, чем муж. Как вернуть Наталью к себе? Если бы мог свалить вину на водку, но это он напился уже после ссоры. Сказать, что глупый? Это ближе к истине...

Трудно, думал, брать всю вину на себя, но он возьмёт, потому что иначе им не помириться. Раскается, попросит прощения, чтобы всё улеглось, река вернулась в спокойное русло, и от поводьев остался не ил, а золотой песочек. Но примет ли Наталья его раскаяние? Позволит ли, чтобы и подступился?.. Должна понять - повёл себя безумно, потому что вывела его из равновесия та анонимка. О, почему, когда он поднял руку на свою жену, не было кого-то рядом, чтобы сдержал его, крикнул: «Что ты делаешь? Опомнись, пока ещё не поздно!»

Теперь стало поздно? Ничего уже не исправит? Что-то не везёт ему с первых шагов. Ехал вот к матери, надеясь получить какой-то приют, обрести какой-то душевный покой - напрасно. Почему бы это Геннадий забрал её в город? С ним тоже что-то неладное? Да если бы натворил что-то Геннадий - его, Павла, это и не удивляло бы. Наверное, примчался к матери просить денег, а она не поверила тому, что говорил, решила сама посмотреть, как живёт Геннадий, на что пускает деньги.

Не знал, что делать. Когда теперь вернётся мать? А с отчимом нечего встречаться: тот не поможет, хоть бы и мог. С первого же дня, как только вошёл в их семью, стали враждовать. На мать тогда тоже смотрели криво. Теперь понимают - не могла иначе поступить мать. Была ещё молодой, а без мужа, одной, с двумя детьми... Теперь понимают. Но с отчимом они почему-то до сих пор найти общий язык не могут. Викентий Сергеевич отцом для них с Геннадием не стал. Кто в этом виноват? Сами, потому что не принимали отчима за своего. Нахмурились, всегда подозрительно смотрели на него, даже когда с добром к ним приходил. Не сблизились. Тогда Викентий Сергеевич забрал мать из города, чтобы они, Павел и Геннадий, меньше вмешивались в их жизнь. Видно, любит мать...

И от того, что совсем иначе, по-доброму подумал об отчиме, как будто и легче стало Павлу на душе. Наверное, так надо всегда - видеть в людях доброе. Верить в их порядочность, доброту - ведь разве, почувствовав это, человек не станет добрее и честнее? Это по крайней мере, лучше, чем обвинять других в смертных грехах. Но думать мало - так надо и повести себя с Викентием Сергеевичем. Прийти, обнять отчима за плечи, сказать ему: много мы с Геннадием тебя обижали, но прости, отец... Прости и не сердись, потому что я понял, что неправы мы были с Геннадием!

Разве Викентий Сергеевич его оттолкнёт? Обязательно смягчится, и поговорят они мирно, как отец и сын, чтобы развеять навсегда все недоразумения. Тогда и расскажет отчиму, что случилось, попросит совета. Потому что один ум хорошо, а два лучше. Вдвоём что-то придумают. Может, Викентий Сергеевич поедет в город, будет делать вид, что будто бы ничего не знает, и пригласит Наталью к себе. Мол, выходной день - развеялась бы, по лесам, по лугам побродила, полюбовалась осенью, белые нитки на солнце половила. Викентий Сергеевич уговорит Наталью, когда она приедет... Может, как говорится, и уладят конфликт, помирятся с Натальей и навсегда забудут о том, что между ними произошло. Даст слово Наталье, что никогда больше не будет обращать внимания ни на одну анонимку. И если между ними дойдёт до споров - сядут и разумно во всём разберутся. Потому что то, что было вчера, - страшно, низко, глупо. Стыдно не только людям рассказать, но и самому признаться. Зачем так жить? Жизнь же тогда мила, когда хорошо, спокойно на сердце, - солнце тогда светит, когда на небосводе ни одного облачка!

Сидя на лесной поляне, так размышлял себе Павел. Над ним проплывали прозрачные облака, и небо сквозь верхушки казалось низким. Готов был легко вскочить на ноги, ухватиться за солнечный луч и покачаться на нём в поднебесье, чтобы было видно во все стороны, и он всё видел. И то, что творится вокруг, и что где-то далеко. Чтобы среди города он увидел мать и брата Геннадия. И Наталью - весёлую, живую...

За ту мысль даже зацепился: почему бы не живую? Она жива и будет жить долго, переживёт и его, Павла, потому что женщины, как свидетельствует статистика, живучее, чем мужчины. Особенно те, которые весёлые. А разве Наталья не такая? Он будет заботиться о ней ещё больше. Скажет ей, что хочет, чтобы она дожила до ста лет. Пусть живут женщины! Для каждого внука кто самый добрый - бабушка. А вот деды - суровые, капризные... Есть и такой дед, как маленький ребёнок, за которым вместе с внуком надо ухаживать. Но есть и законные старики. Как отец матери Иван Москаленко, фамилию которого он, Павел, сегодня опозорил в вытрезвителе.

И надо было назваться ему Москаленко! Мол, деда нет на свете, поэтому о позоре внука никогда не узнает. Теперь уже может рассуждать и так, а тогда думал об одном: как бы замести следы из вытрезвителя... На завод, наверное, пришлют не протокол, а лишь выписку из него, иначе бы обратили внимание на подпись. Его руку на «приборе» знают, и кто-то бы увидел. Та же самая секретарша, любопытная Валя.

Вспомнил и старшину: почему-то очень благосклонно, доверчиво повёл себя с ним тот старшина. Может, из-за того, что он первый раз попал в вытрезвитель, и старшина понял, что это случайность. Недаром же потом так вежливо обратился к нему: увидел в нём серьезного человека, который только поскользнулся, упал. О, больше не упадёт! Достаточно его бросало в жар и холод, чтобы выветрил из головы ту белую горячку, которая и не от водки, а от какой-то анонимки затуманила ему и глаза, и разум. То, что вчера произошло, будет ему уроком. На всю жизнь. Лишь бы всё хорошо кончилось!

Спросил: а как оно хуже всего могло бы кончиться? От позора придётся менять работу, даже уехать из города? На далёкий Север, где никто его, Павла, не знает? Жизнь действительно может так перевернуться, что ой-ой! И всё из-за одной-единственной ошибки! Аж плакать хотелось Павлу от обиды, что так несправедливо, так жестоко повела себя с ним судьба. Снова почувствовал себя обессиленным, больным. Подумал: у матери хотел отдохнуть, просто отлежаться, прийти в себя – потому что нервы натянуты, как струны, кровь бухает в висках. А дело серьёзнее - он действительно заболел. При любых обстоятельствах надо где-то достать больничный лист и побыть у матери подольше. Пока время не залечит раны и всё не поставит на свои места, каждый поймёт свои ошибки, оценит свои поступки. И он, и Наталья.

И Наталья? - вдруг спросил себя в уме. Думает ли она, что ни одной ошибки в жизни не допустила? Кроме той, что из всех выбрала тогда его, Павла? А что, если она до сих пор ещё перебирает?! Что ей с какого-то котика - это забава, на какую-то времянку! Скоро разочаруется и почувствует, что только он, Павел, ей нужен, а больше никто. Надо спешить ей навстречу! Не прятаться в лесу, не дичать от злобы, а пока не поздно - таки найти Викентия Сергеевича и попросить у него помощи.

Почувствовав, что нащупал какую-то спасительную ниточку, Павел вскочил и выбрался из чащи на знакомую тропинку. Привела она его к самому дому. Открыл рисованные ворота, ступил во двор. Навстречу выбежал пёс - он гавкнул, но тут же тихо заскулил, будто упрекал его, Павла, что тот не частым гостем бывает у матери, трудно его сразу и узнать. Это обыкновенная, дворовая собака, некрасивая даже, но такая умная, что все её любят, кроме отчима, который к кошкам и собакам не очень благосклонен. При других обстоятельствах собаки и не держал бы, но живут они среди леса, где нужен сторож.

Павел наклонился, погладил Сирко, а собака лизнула ему руку. Вот и поздоровались. Жалел только Павел, что не имел никакого гостинца - уже сам был голоден, живот аж подводило. Прошёлся сначала под домом, нашёл в тайнике ключ и открыл дверь. Мать в город подалась, а Викентий Сергеевич - где? В холодильнике нашёл вчерашний борщ - зачерпнул половником... Мать, как чувствовала, что он приедет в гости: потому что с детства привык к этому блюду и всегда удивляется, что Наталья не варит борщи - не любит разве? Правда, убедился, что Наталья вообще не любит готовить еду. Целая беда, когда надо что-то сварить, сердится тогда - мол, когда уже наступит время, когда женщина не будет торчать дома у плиты? Не выдержал как-то, спросил:

«Может, и женщиной тебе не хочется быть?» Не поняла она, посмотрела. И он объяснил: «А кто же тогда за тебя будет матерью? Детей твоих будет растить?» Сказала ему: «Я жить хочу, Павел!»

Подумал - раздражена, что должна возиться на кухне, и не стоит ей перечить. Но надо будет найти какую-то возможность и о детях поговорить с ней, спокойно и серьёзно, время ведь идёт, годы уплывают, как по воде.

Павел поел, почувствовал, что уже и силы понемногу прибывают. Откинув занавеску, смотрел на двор, а всё-таки хорошая у матери усадьба! Дом просторный - как на двоих, так даже слишком большой. Есть сад - черешни, груши. Да и воздух чистый, душистый. Знал, видно, Викентий Сергеевич, что делает, когда уговаривал мать оставить город... Хозяин он хороший. Под орехом оборудовал беседку, лавочки поставил - а сколько раз собиралась там вся семья в гости? Нет, надо помириться и жить по-человечески!

Не сердился теперь Павел на отчима, видел только то, что тот жалуется на сердце. И им с Натальей материнский дом - это готовая дача. Самая лучшая из всех дач, которые могут быть! На второй год отвадит Наташу от моря, целое лето проведут здесь. Когда придут с Наташей к согласию, всё будет хорошо...

Наибольшую надежду возлагал теперь Павел на отчима. Но где он - неужели на работе? Сегодня же выходной!

Всё-таки наведался в лесничество, спросил сторожа:

- Не видели Викентия Сергеевича?

- А вы ему кто? - хотел затянуть беседу старик.

- Я сын.

- Его сын?

- Да, сын... Павел...

- Нет у Викентия Сергеевича никакого сына.

- Есть, и не один, а двое!

- Пусть и так... - задумался старик, а через минуту поинтересовался: - Так что вы хотели?

- Ищу вот отца. Он не на работе?

- Воскресенье сегодня, у Викентия Сергеевича - тоже, чего бы ему быть на работе? Поищите дома.

- Да искал...

- А вы из города?

- Из города.

- Походите по лесу, грибочки поищете, а тем временем и отец вернется. Коли отец...

- Отец, я уже говорил вам.

- Пусть так... Мне то что?

Павел ушёл подавленный. Не опять ли судьба издевается над ним? Говорит ему - что бы ни делал, не выкрутится, за всё в жизни надо расплачиваться... А всё-таки где он, Викентий Сергеевич? Такой человек без дела сидеть не будет - если никуда не поехал, то, наверное, подался на речку щук ловить... или нет - по грибы. Конечно, по грибы!

Сразу от лесничества повернул в чащу. Спустился к реке, посмотрел в одну сторону, в другую - никого не видно. Побродил по лесу, нашел несколько сыроежек, но не имел покоя: день бежит, а завтра на работу... надо что-то делать! Возможно, Викентий Сергеевич пришёл, уже давно дома, а он себе разгуливает!

Ни отчима, ни матери всё ещё не было. Всё же была надежда, что Викентий Сергеевич близко, никуда не уехал и, наверное, вскоре объявится.

У запертой двери Павел присел на ступеньки, схватил за шею пса, притянул к себе, почувствовав неожиданно, как его всего обнимает жалость. Тяжёлая и жгучая, аж набежали слёзы. Будто он потерял кого-то очень близкого, дорогого, родного и остался на свете один. Даже друзья - и те его покинули, отреклись, только пёс возле него. Да и то потому, что очень некрасивый, никому не нужный. Пристально смотрел в глаза псу, который, казалось, читал все его мысли и грустил по-своему, по-собачьи, что ничего не может сделать, чтобы помочь. И слова не скажет, потому что - животное.

Павел невольно дёрнул его за ухо. Пёс аж заскулил, отскочил от него и спрятался в будку. Оттуда подозрительно смотрел на него и будто ждал, когда уже он насытится, поднимется и уйдёт?

А Павел думал, думал, думал.

А сумерки сгущались, сгущались, сгущались.

...Проснулся утром. Осмотрелся - ни матери, ни отчима. Это уже напугало. Зашил разорванный пиджак, накинул на себя дождевик отчима.

Накрапывал дождь - осенний дождь, который уж как разойдётся, то не будет ему конца-края. Под накрытием собирались ранние пассажиры. Кто-то с толстым портфелем будто поздоровался с ним, Павлом, а он не мог вспомнить - что за человек? Поглядывал на него, пока тот не нахмурился и не отвернулся. Павлу он показался каким-то подозрительным. Подумал - намеренно следит за ним, будто бы совершил преступление. Или неизвестность, думал, в которой он теперь находится, - не самое большое наказание? И первое, что надо сделать - избавиться от этой неизвестности, никого не призывая себе на помощь - ни матери, ни отчима, ни брата. Пусть потом будет что угодно, но сначала...

И вот Павел, наконец, перед своим домом. Удивляется - никто не обращает на него внимания, все проходят мимо, куда-то спешат. Уличные акации шумят - то ли на ветру, то ли от дождя...

Запрокинув голову, взглянул на свой этаж. Окно, видел, закрыто, белеет занавеска. Наверное, из-за неё смотрит на улицу Наталья, ведь ждёт, когда он вернется. Павлу ещё тревожнее стало на душе: как всё-таки встретит его? И как повести себя ему самому? Войти, как мальчик, который натворил вред и больше всего боится наказания? Нет, твёрдо сказал себе, за всё, что потребуется, он ответит с достоинством!

Решительность вдруг овладела им. Страх исчез из его сердца. Пусть всё то произойдет, что должно произойти. Опасность, которая, чувствовал, подстерегает его, вознамерился встретить с открытым лицом.

Оборвала воспоминание - зачем об этом вспоминать? И всё же вернулась мысль к Павлу: таким, как он, трудно в жизни, а может, потому и трудно, чтобы они изменились? Жизнь - суровая школа, и в конце концов доучивает каждого. Надо бы ей, матери, понаблюдать немного за Павлом. Но как? Сыновья отчима не любят, хотя без него вырастить их было бы ой как трудно! А чтобы остаться на некоторое время в городе и пожить немного возле них - не может быть и речи. Викентий, во-первых, этого ей не позволит, во-вторых, Наталья выгонит её из дома. Приязни между ней, матерью, и невесткой, нет, да и будет ли. Павел же мягкий, слишком уж мягкий. А впрочем, давно вырос и вылетел из гнезда - зачем теперь нужна ему мать? Разве только внуков привезут, если родит их Наталья. Но такие красавицы, как она, с этим не спешат - о детях надо заботиться, ночей не досыпать. Приходят в себя, правда, но поздно. Так может и с ней, Натальей, случиться... Коли уже не случилось...

И к Геннадию, к сыну:

- А как там Наталья?

- Кто?.. - И на этот раз посмотрел прямо в глаза.

- Невестка, Наталья?

- Не знаю...

- Бываешь у них?

- Да, все некогда...

- Как это некогда?

- Мама, у меня уже своя жизнь, а ты меня всё ещё считаешь ребенком! - в голосе сына слышалась раздражённость.

- Для того не очень много времени нужно.

- Но нужно?

- Нужно, это правда, - задумалась мать, - Но я бы хотела, чтобы нам с Натальей как-то примириться, прийти к согласию - всё же одна семья.

- Теперь будет мирно.

Снова и снова пристально поглядывала мать на Геннадия, думая: такой, что тайны и родной матери не хочет сказать. А что, если он такой жестокий? Предупредить хотела Геннадия, сказать: смотри, мол, чтобы ни одна сиротина тебя не проклинала, потому что это хуже всего, когда люди шлют тебе проклятия, - но промолчала: не знает ещё ничего, а тут и без того в его глазах грусть. Взяла сына за плечи.

- Скажи, и тебе будет легче.

И действительно уже хотелось рассказать матери обо всём, но как - не знал. Выдержит ли мать со своим больным сердцем, а в пригородном поезде кто окажет медицинскую помощь? Скорая не приедет, врач не поспешит... Поэтому ей не сказал и дома, в лесу.

Взглянул в окно - скоро, уже скоро. Виден пригород. ещё одна остановка - и городской вокзал. Возьмут такси, заедут в больницу - там ей и скажет, что произошло в Павловой квартире...

Среди толпы, как между деревьев в лесу, заблудился Геннадий - людно было на привокзальной площади. Но стало как будто легче дышать.

- В больницу! - попросил Геннадий, когда подошла их очередь к такси, и водитель легко ударил дверцей машины.

Затаила дыхание:

- Павел в больнице? Произошла авария?

- Успокойся. Просто у тебя сердце...

- Не бойся, сердце у меня уже всякое горе видело! Вези к Павлу!

- Тогда на Подвальную, - сказал шофёру Геннадий.

Сидя в машине на переднем сидении, ещё издалека узнала мать дом Павла, в котором уже раз побывала и даже заночевала. Приехала к сыну, чтобы после ремонта помочь убрать квартиру - очень устала, и не пустил её Павел, уговорил, чтобы осталась до утра. И Наталья, правда, умоляющими глазами посмотрела, сама ей, Олимпиаде Романовне, постелила постель.

Или и сегодня, думала, заночует у сына? Чтобы понаблюдать, как они живут, как разговаривают, как друг на друга смотрят - всё хотела знать, чтобы сделать вывод: счастлив сын или нет? И если счастлив, она будет только радоваться, хотя ей лично Наталья не нравится. Не хочет она, мать, вмешиваться в их дела, чтобы потом он не сетовал, что они с Натальей из-за неё не имеют жизни. Пусть будет и с Натальей, лишь бы счастлив был Павел!

А может, он всё-таки заболел? Лежит дома в тяжёлом состоянии! А Наташа - опять в отъезде, кто же за ним присмотрит, кроме матери. Эх, Геннадий, так бы и сказал. Разве, сынок, материнское сердце можно успокоить? Мало ты ещё знаешь, хоть и учишься в высшей школе. Если действительно на Павла напала болезнь, то такая, как Наталья, от него ещё и отвернется. Тогда он поймёт, что мать говорила правду. Ничего сейчас она не будет говорить, но, когда выздоровеет Павел, немного успокоится, отрежет ему: «Не жалей о ней, это даже лучше, что ушла, - пусть идёт на свою голову, потому что настрадался за свой век - да и только, а ты ещё молод, вся жизнь впереди, и будет у тебя жена, которая будет любить тебя, уважать, и ты её будешь любить, и оба будете счастливы!..»

Такси уже остановилось. Поспешила мать, вышла из машины первой, и в подъезде подождала сына, а потом тяжело начала подниматься наверх, держась за поручни - сердце ещё тревожнее забилось. Господи, - говорила уже себе, чтобы тот с собой хоть какой-то беды не сделал, ведь никакая женщина не стоит того, чтобы себя жизни за неё лишать!

И стала, как вкопанная, посмотрев на дверь, которая была обита изорванным зелёным дерматином. Подумала: воры!.. Ограбили дом! Знали, что Наталья в отъезде. Павел - на работе, или, может, где-то допоздна задержался - и на тебе: ворвались в квартиру. Но почему на двери печать и поперёк - шнурок?

Геннадий тоже этому удивился и забеспокоился сразу - где же тогда Павел? И остановил, задержал мать, которая уже дрожащей рукой потянулась к шнурку с печатью.

- Подожди пока! Не видишь - запечатано.

- Что запечатано? Кто это сделал?

- Милиция, наверное.

- Почему?

- Разве я знаю?

- Так а где Павел, где он?

- Значит, в милиции... Если не в тюрьме.

Почувствовала, как от ужаса у неё встают волосы:

- В тюрьме?

- Я только догадываюсь.

- Что он сделал?

- Сейчас скажу, сейчас тебе скажу...

- Говори!

- Павел убил Наталью...

Мать сразу не могла даже опомниться. Наконец, она пришла в себя:

- Этого не может быть! Не верю - никого Павел не убивал! Сама, вероятно, на себя руки наложила, а Павел не виноват. Сейчас пойду к ним и скажу!

- На слово не поверят.

- Поверят! - возразила, впопыхах поправляя на голове платок.

Почувствовала после этого Олимпиада Романовна, что силы неожиданно её покидают. Ноги подкосились, в глазах потемнело, среди белого дня будто наступила ночь. Схватилась она за косяк, а рука упала на шнурок с печатью - он сорвался и дверь открылась. Раскинула руки и, держась то за одну, то за другую стенку, вошла в квартиру, жалобно заплакала: - Павлик мой, Павлик!

Но вдруг замолчала, оглянулась, будто надеясь, что Павел откликнется. Малым не раз залезал под кровать, а потом смеялся, что не могли его найти. Почему-то ей захотелось увидеть Павла ещё ребенком, хоть давно взрослый. Он невинный, он...

Слёзы, которые до этого душили её, теперь уже обильно полились из глаз. Упала на диван, спрятала лицо под подушку. Но вскочила, взывая к сыну во весь голос:

- Павлик этого не делал, Геннадий! Не убивал её! Слышишь, не убивал!

- Что вы меня в этом убеждаете, мама?

- Павлик мне скажет. Перед матерью не сможет крыться ничем. Скажет, что он ни в чём не виноват, а они пусть слышат... Слабого он характера, я знаю, но добрый, добрее и на свете нет... - И замолчала, жадно глотая воздух.

Геннадий бросился к телефону:

- Медицинская помощь?!

Подбежал потом к матери, помог лечь. Широко открыл окно, думая: что же дальше? Не знал, хорошо ли поступил, что вытащил сюда мать. Может, было бы лучше, чтобы она ничего не знала? Ведь ничем ни Павлу, ни Наталье не поможет. Но думал - мать... К кому же должен был побежать, когда в их семье случилась такая беда?

Обнял мать за плечи, а она, не обращая на него внимания, смотрела в пространство. Спросил ласково Геннадий:

- Вам немного легче, мам?

Не отвечала.

Сын неожиданно почувствовал, что он какой-то беспомощный. Если она ослабнет, то в эту трудную минуту не будет иметь поддержки не только Павел, но и он, Геннадий. В этой ситуации он как бы тоже - под грозовыми тучами. Думал о смерче, который может вдруг подбросить его, чтобы упал, разбился.

- Мама, мы без вас пропадём!

Удивился: где это вдруг сила у матери взялась? И плакать она перестала, и тяжело дышать. Видно, все матери такие, - подумал Геннадий, - когда надо в беде за ребёнка своего постоять, то и на великий подвиг способны.

Действительно, никому не повредит, если мать пойдёт в милицию и скажет, какие у неё сыновья! Знал, в протокол, может, и не запишут, а всё-таки - материнское слово, пусть выслушают! Только не сегодня. Сегодня же выходной, да и матери надо отдохнуть.

На второй день Олимпиада Романовна собралась в милицию. Вышла, уже не шатаясь и не хватаясь за стены. Геннадий - за ней. Дверь лишь кое-как, временно с вечера починил, чтобы можно было запереть.

- Боюсь я, Геннадий, - оглянулась мать.

- Да что тебе сделают?

- Я боюсь за тебя.

- Разве я в чём-то виноват?

- Не знаю, Геннадий. Скажи мне... а ты не боишься ничего?

- Ничего!

Будто не верила тому, с ног до головы смерила Геннадия укоризненным взглядом, что ему даже жутко стало, и решительно отвернулась.

Волнуясь, Геннадий привёл мать в областную милицию. Ждала, ждала, а когда попала на приём к начальнику, узнала, что надо идти в городскую.

Дежурный у входа вдруг вскинул к козырьку руку и спросил:

- Куда вы, мамочка?

Остановилась. Подумала: счастливая примета, что дежурный назвал её матерью, и всё будет хорошо, вырвет она своего Павла из тюрьмы, и он счастливо припадет к её груди.

- К кому вы идёте, кто вам нужен? - интересовался милиционер.

- Один лишь сын мой нужен мне, к нему и иду.

- Как его зовут?

- Павел Мушник...

- Мушник? Что-то такого не знаю, мамаша... Он что - у нас работает?

Просто выложила, как есть:

- В темницу забрали его, а он не убивал, это она сама... Проводи меня к нему, сынок, покажи...

- Сейчас, сейчас... - дежурный взялся за косяк, чтобы лучше рассмотреть, какая она, мать, пришедшая вступиться, защитить сына - во всём отделе уже знали, что произошло на улице Подвальной. И размышлял, что говорить матери, куда её проводить. Решил - к начальнику следственного отдела майору Ковальчуку. Позвонил:

- Мать к вам, товарищ майор. По делу об убийстве на улице Подвальной... - А когда положил трубку, объяснил: - Майор, может, чем-то вам и поможет, если честно расскажете всё.

- Чего бы мне скрывать - всё расскажу...

Следуя за милиционером, думала: все ли здесь такие?

И тот майор, к которому идут, тоже будет приветлив? Или, наоборот, окажется суровым, недобрым? Как тогда она с ним будет разговаривать? Как дикая кошка с когтями, бросится на него? Но ведь это - начальник. Может, лучше возьмёт доброе слово?

Дежурный легонько подтолкнул её в дверь кабинета, а сам остался. Рассмотрела: говорил, что к майору, а здесь того не видно, сидит обычный человек в штатском, как все люди ходят... Молча смотрела на него, а он, поднимаясь из-за стола, спросил:

- Олимпиада Романовна?

Оказалась удивлена:

- Разве вы меня знаете?

- Догадался, - садясь снова, ответил начальник. А когда села и она, сказал: - Слушаю вас...

- Это я хочу послушать вас. Зачем вы забрали моего сына, если он невиновен? Он никогда и пальцем её не тронул, не то что убил.

- А кто же тогда по-вашему?

- Сама, больше никто... Я с самого начала говорила, что такая женщина не для него, что доведёт его до беды. Я знала.

- Не любили, вижу, вы свою невестку?

- А за что её должна была бы любить?

- Ничего в ней хорошего не видели?

Мать насторожилась: если майор в ней усомнится, тогда ничему не поверит. Ковальчук склонил голову и тихо заметил:

- Всё же, вашей невесткой была.

- Если бы не капризная, - уже осторожнее ответила мать.

Майор слегка закивал:

- Зато, слышал, что красивая, красивая была.

- Разве счастье в красоте? Ох, добрый человек...

- А в чём же?

- В согласии.

- Может... Значит, по-вашему, она во всём виновата? А может, и Павел?

- Нет, Павел невиновен!

- Она одна?

- Зачем бы иначе наговаривала Павла против меня?

- Откуда вы это знаете?

- Я знаю. Вы спрашиваете такое...

- И что, Павел, слушался её?

- Бывало, что и слушался.

- Почему только - бывало?

- Всё-таки я мать ему, нет?

- Даже теперь её не жалеете, когда она убита?

- Не жалею!

- Суровая вы, я вижу.

Опять настороженно взглянула мать - майор будто нахмурился. И мысленно поругала себя - не знает, что говорит! Зашмыгала носом, вытерла платочком глаза, ответила:

- Не суровая я... Просто сама не своя... Простите.

- Тогда, может, хотите на неё посмотреть?

- На мёртвую?

- На убитую.

Заморгала веками - с чего бы это майору пришла такая мысль? До боли сжала пальцы - а может, и в самом деле Павел уже не выдержал? Поставила себя на его месте - она разве выдержала бы? Но чтобы убил? Немного поколебалась, а потом всё-таки сказала:

- Я бы не пришла к вам ради неё.

- Только ради сына?

- Отпустите его.

- Вы ошибаетесь, Олимпиада Романовна. Павла, вашего сына, у нас нет.

Испугалась: значит, где-то прячется? Да неужели такой глупый Павел, как когда-то в детстве, когда лез под кровать? Милиция всё равно найдет!

Майор встал, отошёл от стола в сторону, к малому столику, где был графин с водой.

- Пока что всё против вашего сына, против Павла. Так-то...

- Не мог Павел поднять на человека руку!

- А почему же тогда сбежал, спрятался?

- Вы в этом уверены? А может, и его уже нет в живых! - вскрикнула мать. - Когда его даже не убили, то сам себя лишил жизни - с моста бросился. Я же видела, как он Наталью любил...

Подумала: а Геннадий знал, что Павел где-то исчез? Ой, сыновья, сыновья... Как же трудно с вами говорить, а ещё труднее - жить!

Майор сказал:

- Скоро его увидите. Он позвонил на работу и сказал, что заболел. Значит, наверное вскоре появится дома. Тогда ему, как мать, посоветуйте - пусть зайдёт сам, не бегает по кустам, как заяц. Может, кто-то привёл его к преступлению. В уголовном деле смягчающие обстоятельства - тоже немалая вещь... Так что вы и в самом деле можете ему помочь, Олимпиада Романовна.

Вскочила, будто её ошпарили:

- Нет, сына я в тюрьму не отправлю!

- Как хотите... - грустно ответил майор, потеряв всякий интерес к их разговору. Но после паузы ещё спросил: - Кстати, а как вы узнали об этом несчастье?

- Геннадий приехал... второй сын, младший.

- А кто ему сказал?

- Не знаю...

Задумался: действительно, как об убийстве стало известно брату? Надо об этом сказать Погориляку - пусть заинтересуется. Возможно, старая мать и не ошибается: старший сын её ни в чем не виноват.

Понемногу поднялась, минутку постояла и снова упала на стул - обессиленная. Подал ей воды... Посигналил своей секретарше. Девушка взяла её под руку и медленно вывела.

Олимпиада Романовна села в коридоре.

Да, во что бы то ни стало должна встретить Павла первой. Чтобы поговорили и вместе пришли к решению - как быть. Может, бедный, с горя лишился ума и не ведает, что делает. Тогда сам на себя чего-то наговорит!..

Ковыляя, пошла по коридору - вдруг разболелась когда-то давно сломанная нога.

Провел её дежурный по лестнице аж на улицу. Спросил:

- Остановить такси?

- Спасибо... Я сама...

Павел, углубившись в лес дальше от железной дороги, прилёг на поляне, которая густо была покрыта сосновыми иголками.

Переживал, что он, инженер, уважаемый человек, оказался в таком положении. Вот, как зверь, прячется в чаще. Он так любил Наталью, так любил! И она - его. Как же оно случилось, что оба вдруг озверели? Хоть бы никто об этом не узнал. Но соседи за стеной, наверное, слышали, что они ссорились. Как же теперь будет встречаться с ними? И как они будут смотреть на него с Натальей? Хоть меняй квартиру... Да если бы на той вчерашней сцене закончилось! Да, он признается, что поступил глупо. А Наташа? Может, всё бросила и ушла? К кому? К котику?! Несомненно, он теперь милее ей, чем муж. Как вернуть Наталью к себе? Если бы мог свалить вину на водку, но это он напился уже после ссоры. Сказать, что глупый? Это ближе к истине...

Трудно, думал, брать всю вину на себя, но он возьмёт, потому что иначе им не помириться. Раскается, попросит прощения, чтобы всё улеглось, река вернулась в спокойное русло, и от поводьев остался не ил, а золотой песочек. Но примет ли Наталья его раскаяние? Позволит ли, чтобы и подступился?.. Должна понять - повёл себя безумно, потому что вывела его из равновесия та анонимка. О, почему, когда он поднял руку на свою жену, не было кого-то рядом, чтобы сдержал его, крикнул: «Что ты делаешь? Опомнись, пока ещё не поздно!»

Теперь стало поздно? Ничего уже не исправит? Что-то не везёт ему с первых шагов. Ехал вот к матери, надеясь получить какой-то приют, обрести какой-то душевный покой - напрасно. Почему бы это Геннадий забрал её в город? С ним тоже что-то неладное? Да если бы натворил что-то Геннадий - его, Павла, это и не удивляло бы. Наверное, примчался к матери просить денег, а она не поверила тому, что говорил, решила сама посмотреть, как живёт Геннадий, на что пускает деньги.

Не знал, что делать. Когда теперь вернётся мать? А с отчимом нечего встречаться: тот не поможет, хоть бы и мог. С первого же дня, как только вошёл в их семью, стали враждовать. На мать тогда тоже смотрели криво. Теперь понимают - не могла иначе поступить мать. Была ещё молодой, а без мужа, одной, с двумя детьми... Теперь понимают. Но с отчимом они почему-то до сих пор найти общий язык не могут. Викентий Сергеевич отцом для них с Геннадием не стал. Кто в этом виноват? Сами, потому что не принимали отчима за своего. Нахмурились, всегда подозрительно смотрели на него, даже когда с добром к ним приходил. Не сблизились. Тогда Викентий Сергеевич забрал мать из города, чтобы они, Павел и Геннадий, меньше вмешивались в их жизнь. Видно, любит мать...

И от того, что совсем иначе, по-доброму подумал об отчиме, как будто и легче стало Павлу на душе. Наверное, так надо всегда - видеть в людях доброе. Верить в их порядочность, доброту - ведь разве, почувствовав это, человек не станет добрее и честнее? Это по крайней мере, лучше, чем обвинять других в смертных грехах. Но думать мало - так надо и повести себя с Викентием Сергеевичем. Прийти, обнять отчима за плечи, сказать ему: много мы с Геннадием тебя обижали, но прости, отец... Прости и не сердись, потому что я понял, что неправы мы были с Геннадием!

Разве Викентий Сергеевич его оттолкнёт? Обязательно смягчится, и поговорят они мирно, как отец и сын, чтобы развеять навсегда все недоразумения. Тогда и расскажет отчиму, что случилось, попросит совета. Потому что один ум хорошо, а два лучше. Вдвоём что-то придумают. Может, Викентий Сергеевич поедет в город, будет делать вид, что будто бы ничего не знает, и пригласит Наталью к себе. Мол, выходной день - развеялась бы, по лесам, по лугам побродила, полюбовалась осенью, белые нитки на солнце половила. Викентий Сергеевич уговорит Наталью, когда она приедет... Может, как говорится, и уладят конфликт, помирятся с Натальей и навсегда забудут о том, что между ними произошло. Даст слово Наталье, что никогда больше не будет обращать внимания ни на одну анонимку. И если между ними дойдёт до споров - сядут и разумно во всём разберутся. Потому что то, что было вчера, - страшно, низко, глупо. Стыдно не только людям рассказать, но и самому признаться. Зачем так жить? Жизнь же тогда мила, когда хорошо, спокойно на сердце, - солнце тогда светит, когда на небосводе ни одного облачка!

Сидя на лесной поляне, так размышлял себе Павел. Над ним проплывали прозрачные облака, и небо сквозь верхушки казалось низким. Готов был легко вскочить на ноги, ухватиться за солнечный луч и покачаться на нём в поднебесье, чтобы было видно во все стороны, и он всё видел. И то, что творится вокруг, и что где-то далеко. Чтобы среди города он увидел мать и брата Геннадия. И Наталью - весёлую, живую...

За ту мысль даже зацепился: почему бы не живую? Она жива и будет жить долго, переживёт и его, Павла, потому что женщины, как свидетельствует статистика, живучее, чем мужчины. Особенно те, которые весёлые. А разве Наталья не такая? Он будет заботиться о ней ещё больше. Скажет ей, что хочет, чтобы она дожила до ста лет. Пусть живут женщины! Для каждого внука кто самый добрый - бабушка. А вот деды - суровые, капризные... Есть и такой дед, как маленький ребёнок, за которым вместе с внуком надо ухаживать. Но есть и законные старики. Как отец матери Иван Москаленко, фамилию которого он, Павел, сегодня опозорил в вытрезвителе.

И надо было назваться ему Москаленко! Мол, деда нет на свете, поэтому о позоре внука никогда не узнает. Теперь уже может рассуждать и так, а тогда думал об одном: как бы замести следы из вытрезвителя... На завод, наверное, пришлют не протокол, а лишь выписку из него, иначе бы обратили внимание на подпись. Его руку на «приборе» знают, и кто-то бы увидел. Та же самая секретарша, любопытная Валя.

Вспомнил и старшину: почему-то очень благосклонно, доверчиво повёл себя с ним тот старшина. Может, из-за того, что он первый раз попал в вытрезвитель, и старшина понял, что это случайность. Недаром же потом так вежливо обратился к нему: увидел в нём серьезного человека, который только поскользнулся, упал. О, больше не упадёт! Достаточно его бросало в жар и холод, чтобы выветрил из головы ту белую горячку, которая и не от водки, а от какой-то анонимки затуманила ему и глаза, и разум. То, что вчера произошло, будет ему уроком. На всю жизнь. Лишь бы всё хорошо кончилось!

Спросил: а как оно хуже всего могло бы кончиться? От позора придётся менять работу, даже уехать из города? На далёкий Север, где никто его, Павла, не знает? Жизнь действительно может так перевернуться, что ой-ой! И всё из-за одной-единственной ошибки! Аж плакать хотелось Павлу от обиды, что так несправедливо, так жестоко повела себя с ним судьба. Снова почувствовал себя обессиленным, больным. Подумал: у матери хотел отдохнуть, просто отлежаться, прийти в себя – потому что нервы натянуты, как струны, кровь бухает в висках. А дело серьёзнее - он действительно заболел. При любых обстоятельствах надо где-то достать больничный лист и побыть у матери подольше. Пока время не залечит раны и всё не поставит на свои места, каждый поймёт свои ошибки, оценит свои поступки. И он, и Наталья.

И Наталья? - вдруг спросил себя в уме. Думает ли она, что ни одной ошибки в жизни не допустила? Кроме той, что из всех выбрала тогда его, Павла? А что, если она до сих пор ещё перебирает?! Что ей с какого-то котика - это забава, на какую-то времянку! Скоро разочаруется и почувствует, что только он, Павел, ей нужен, а больше никто. Надо спешить ей навстречу! Не прятаться в лесу, не дичать от злобы, а пока не поздно - таки найти Викентия Сергеевича и попросить у него помощи.

Почувствовав, что нащупал какую-то спасительную ниточку, Павел вскочил и выбрался из чащи на знакомую тропинку. Привела она его к самому дому. Открыл рисованные ворота, ступил во двор. Навстречу выбежал пёс - он гавкнул, но тут же тихо заскулил, будто упрекал его, Павла, что тот не частым гостем бывает у матери, трудно его сразу и узнать. Это обыкновенная, дворовая собака, некрасивая даже, но такая умная, что все её любят, кроме отчима, который к кошкам и собакам не очень благосклонен. При других обстоятельствах собаки и не держал бы, но живут они среди леса, где нужен сторож.

Павел наклонился, погладил Сирко, а собака лизнула ему руку. Вот и поздоровались. Жалел только Павел, что не имел никакого гостинца - уже сам был голоден, живот аж подводило. Прошёлся сначала под домом, нашёл в тайнике ключ и открыл дверь. Мать в город подалась, а Викентий Сергеевич - где? В холодильнике нашёл вчерашний борщ - зачерпнул половником... Мать, как чувствовала, что он приедет в гости: потому что с детства привык к этому блюду и всегда удивляется, что Наталья не варит борщи - не любит разве? Правда, убедился, что Наталья вообще не любит готовить еду. Целая беда, когда надо что-то сварить, сердится тогда - мол, когда уже наступит время, когда женщина не будет торчать дома у плиты? Не выдержал как-то, спросил:

«Может, и женщиной тебе не хочется быть?» Не поняла она, посмотрела. И он объяснил: «А кто же тогда за тебя будет матерью? Детей твоих будет растить?» Сказала ему: «Я жить хочу, Павел!»

Подумал - раздражена, что должна возиться на кухне, и не стоит ей перечить. Но надо будет найти какую-то возможность и о детях поговорить с ней, спокойно и серьёзно, время ведь идёт, годы уплывают, как по воде.

Павел поел, почувствовал, что уже и силы понемногу прибывают. Откинув занавеску, смотрел на двор, а всё-таки хорошая у матери усадьба! Дом просторный - как на двоих, так даже слишком большой. Есть сад - черешни, груши. Да и воздух чистый, душистый. Знал, видно, Викентий Сергеевич, что делает, когда уговаривал мать оставить город... Хозяин он хороший. Под орехом оборудовал беседку, лавочки поставил - а сколько раз собиралась там вся семья в гости? Нет, надо помириться и жить по-человечески!

Не сердился теперь Павел на отчима, видел только то, что тот жалуется на сердце. И им с Натальей материнский дом - это готовая дача. Самая лучшая из всех дач, которые могут быть! На второй год отвадит Наташу от моря, целое лето проведут здесь. Когда придут с Наташей к согласию, всё будет хорошо...

Наибольшую надежду возлагал теперь Павел на отчима. Но где он - неужели на работе? Сегодня же выходной!

Всё-таки наведался в лесничество, спросил сторожа:

- Не видели Викентия Сергеевича?

- А вы ему кто? - хотел затянуть беседу старик.

- Я сын.

- Его сын?

- Да, сын... Павел...

- Нет у Викентия Сергеевича никакого сына.

- Есть, и не один, а двое!

- Пусть и так... - задумался старик, а через минуту поинтересовался: - Так что вы хотели?

- Ищу вот отца. Он не на работе?

- Воскресенье сегодня, у Викентия Сергеевича - тоже, чего бы ему быть на работе? Поищите дома.

- Да искал...

- А вы из города?

- Из города.

- Походите по лесу, грибочки поищете, а тем временем и отец вернется. Коли отец...

- Отец, я уже говорил вам.

- Пусть так... Мне то что?

Павел ушёл подавленный. Не опять ли судьба издевается над ним? Говорит ему - что бы ни делал, не выкрутится, за всё в жизни надо расплачиваться... А всё-таки где он, Викентий Сергеевич? Такой человек без дела сидеть не будет - если никуда не поехал, то, наверное, подался на речку щук ловить... или нет - по грибы. Конечно, по грибы!

Сразу от лесничества повернул в чащу. Спустился к реке, посмотрел в одну сторону, в другую - никого не видно. Побродил по лесу, нашел несколько сыроежек, но не имел покоя: день бежит, а завтра на работу... надо что-то делать! Возможно, Викентий Сергеевич пришёл, уже давно дома, а он себе разгуливает!

Ни отчима, ни матери всё ещё не было. Всё же была надежда, что Викентий Сергеевич близко, никуда не уехал и, наверное, вскоре объявится.

У запертой двери Павел присел на ступеньки, схватил за шею пса, притянул к себе, почувствовав неожиданно, как его всего обнимает жалость. Тяжёлая и жгучая, аж набежали слёзы. Будто он потерял кого-то очень близкого, дорогого, родного и остался на свете один. Даже друзья - и те его покинули, отреклись, только пёс возле него. Да и то потому, что очень некрасивый, никому не нужный. Пристально смотрел в глаза псу, который, казалось, читал все его мысли и грустил по-своему, по-собачьи, что ничего не может сделать, чтобы помочь. И слова не скажет, потому что - животное.

Павел невольно дёрнул его за ухо. Пёс аж заскулил, отскочил от него и спрятался в будку. Оттуда подозрительно смотрел на него и будто ждал, когда уже он насытится, поднимется и уйдёт?

А Павел думал, думал, думал.

А сумерки сгущались, сгущались, сгущались.

...Проснулся утром. Осмотрелся - ни матери, ни отчима. Это уже напугало. Зашил разорванный пиджак, накинул на себя дождевик отчима.

Накрапывал дождь - осенний дождь, который уж как разойдётся, то не будет ему конца-края. Под накрытием собирались ранние пассажиры. Кто-то с толстым портфелем будто поздоровался с ним, Павлом, а он не мог вспомнить - что за человек? Поглядывал на него, пока тот не нахмурился и не отвернулся. Павлу он показался каким-то подозрительным. Подумал - намеренно следит за ним, будто бы совершил преступление. Или неизвестность, думал, в которой он теперь находится, - не самое большое наказание? И первое, что надо сделать - избавиться от этой неизвестности, никого не призывая себе на помощь - ни матери, ни отчима, ни брата. Пусть потом будет что угодно, но сначала...

И вот Павел, наконец, перед своим домом. Удивляется - никто не обращает на него внимания, все проходят мимо, куда-то спешат. Уличные акации шумят - то ли на ветру, то ли от дождя...

Запрокинув голову, взглянул на свой этаж. Окно, видел, закрыто, белеет занавеска. Наверное, из-за неё смотрит на улицу Наталья, ведь ждёт, когда он вернется. Павлу ещё тревожнее стало на душе: как всё-таки встретит его? И как повести себя ему самому? Войти, как мальчик, который натворил вред и больше всего боится наказания? Нет, твёрдо сказал себе, за всё, что потребуется, он ответит с достоинством!

Решительность вдруг овладела им. Страх исчез из его сердца. Пусть всё то произойдет, что должно произойти. Опасность, которая, чувствовал, подстерегает его, вознамерился встретить с открытым лицом.