Твой личный ад

ГЛАВА 24

Я опускаю голову на руки, которые лежат на столешнице, чувствуя себя опустошенной и разбитой. Уже четвертый день я пребываю в таком состоянии. С тех пор как Мэддокс раскрыл мне всю правду, мои мысли пребывают в смятении — они мечутся и кружатся, словно листья на ветру за окном.

Девон потерял брата... брата, который пытался убить Мэддокса... И пусть тот поступил неправильно, я все равно чувствую, что должна рассказать Девону правду, чтобы он смог отпустить прошлое и жить дальше без этого груза.

Но, черт возьми, как я могу сделать это, не раскрыв всей правды?

Мой мазохистский разум никогда не выдаст Мэддокса властям. Наверное, поэтому я продолжаю терзать саму себя.

На днях я спустилась к нему и принесла радио-будильник и «Анну Каренину» — единственную книгу, которую оставила моя мать, когда мы переехали в Калифорнию. Мэддокс сказал, что читать ее — хуже пытки. Ну, если у него еще хватает сил на шутки, значит, он в здравом уме.

— Лавли, ты не будешь есть? — спрашивает Рут, стоящая у меня за спиной.

Я качаю головой.

— Спасибо, Ру, но я не голодна, — отвечаю, глядя на нетронутый обед перед собой. — Оставь все как есть, я потом уберу.

Она улыбается и кивает.

— Ладно, я тогда пойду. Зайду к твоему отцу и оставлю кое-какие покупки, — она снимает сумку с крючка.

Как только Рут уходит, я снова погружаюсь в свою депрессивную пустоту. Экран телефона загорается — видеозвонок от мамы. Я делаю глубокий вдох, готовясь к очередной нотации. Отец уже успел рассказать ей о моем небольшом столкновении с Кэм, он изрядно надоел мне своими упреками, и теперь очередь матери. Я принимаю звонок и ставлю телефон, прислонив к бутылке кетчупа.

— Мама.

— Лав, мне звонил твой отец, — она облизывает губы, двигаясь в кадре — наверняка на беговой дорожке, — ты знала, что она беременна?

Я сжимаю губы и качаю головой.

— Папа сказал, что сам хотел тебе рассказать.

— И как ты, милая, справляешься с этим?

Я пожимаю плечами.

— Я никогда не была его любимицей, — отвечаю с улыбкой.

— Это неправда, дочка, — она качает головой; ее роль заключается в том, чтобы убеждать меня, что все идеально.

— А что насчет пекаря? Он уже показал тебе свой венчик для взбивания?

Она улыбается, и ее щеки краснеют.

Я прощаюсь с мамой после получасового разговора. Она рассказывала о своем первом свидании и о том, как проводит дни в одиночестве. И впервые с тех пор, как я заперла Мэда в подвале, я чувствую легкость.

Я ставлю тарелку в микроволновку, разогреваю мясное ризотто с овощами и наливаю стакан апельсинового сока для Мэддокса. Постоянно думаю: что будет, когда я его отпущу? Он же съест меня живьем. Когда я заковывала его в подвале, я совсем не подумала о последствиях.

Часть меня хочет выбросить его из своей жизни, разорвать все связи и идти дальше, не оглядываясь. Но другая часть отчаянно борется с этим, пытаясь принять нынешнюю реальность: мы никогда не будем вместе.

Телефон Мэддокса звонит на столе — это Джеймс.

Черт.

Почему он должен быть полицейским?

Я отвечаю, поскольку это будет выглядеть менее подозрительно, чем игнорировать, как я поступала с Джимином все эти дни.

— Господин Найт, — отвечаю вежливым тоном, не давая ему времени начать.

— Лавли? — уточняет он и, кажется, улыбается.

— Да. Мэд сейчас в душе, — говорю я, желая поскорее закончить разговор.

— Ах, — бормочет он, — в тот день мне пришлось уйти так внезапно...

— Мы можем договориться о новой встрече, — предлагаю первое, что приходит в голову.

— Было бы прекрасно. Передай Мэду, что я звонил, и расскажи ему про наш обед. На следующей неделе тебе удобно?

Боже...

— Я скажу Мэду и дам знать, — я чувствую, как все глубже погружаюсь в собственную ложь. Попрощавшись, завершаю звонок с бешено колотящимся сердцем.

Я должна его отпустить.

Даже если часть меня хочет удерживать его вечно.

Ставлю оба телефона на беззвучный режим, игнорируя сообщения Джимина. После долгих поисков в телефоне Мэддокса я выяснила, что у него есть дедушка в Питтсбурге. Бедный дедушка Мак болеет, и, поскольку его единственная семья — это Мэддокс и Джеймс, оба отправились к нему на несколько дней.

Джимин на время проглотил это объяснение, но он подозрителен, и это ясно читается в его взгляде. Но что ему остается? Сдать меня Джеймсу и рискнуть тем, что я все раскрою?

Теперь и они знают, что значит быть загнанным в угол. Без выхода.

Я беру поднос и спускаюсь в подвал. Мэддокс сидит на матрасе, прислонившись к стене, и читает книгу. Его волосы растрепаны и, черт возьми, он выглядит сексуально. Я понимаю, что ему слишком комфортно, когда он поднимает взгляд и улыбается так, что в животе у меня будто вспыхивает стая бабочек.

— Ты читала эту книгу? — спрашивает он, пока я ставлю поднос на отмеченное мелом место.

— Нет. — Я вижу у матраса ведро с водой, которое я оставила, чтобы он мог хоть как-то умыться. Он явно воспользовался им — на нем только черные боксеры.

— Твой отец звонил, — говорю я, следя за его реакцией. Мэд роняет книгу рядом и поднимается. Его тело — крепкое и мускулистое — сложно игнорировать, но я заставляю себя смотреть ему прямо в глаза. В них мелькает что-то вроде надежды, будто он и правда сидит в заточении.

— Ты ответила? Что он сказал?

— Ничего важного.

Его челюсть напрягается, а я улыбаюсь чуть шире: он поразительно сдержан со мной, я ни разу не заметила в нем Тень.

— С ним все в порядке? — он бросает взгляд на лестницу. Я не успеваю ответить, потому что сверху раздается голос.

Оборачиваюсь и вижу Фэллон, стоящую посреди лестницы. Ее глаза расширяются, когда она замечает Мэддокса, прикованного рядом со мной. На ее лице отражается шок. И прежде чем я успеваю что-либо понять, Мэд кричит: — Фэллон, беги! — Его голос полон отчаяния, и по моей спине пробегает дрожь. Адреналин захлестывает, сердце бешено колотится в груди.

Паника сжимает меня в тиски. Фэллон приходит в себя, резко разворачивается и бросается к выходу.

— Скажи Джимину, где я! — кричит Мэд. Я бросаю на него яростный взгляд.

— Если я ее не догоню, я перетащу тебя в другое место и оставлю там гнить! — рычу я, чувствуя, как кровь пульсирует в висках. Взлетаю по ступеням — сердце грохочет, мысли разлетаются в клочья.

Сучка!

Когда я врываюсь в гостиную, Фэллон уже у самой двери. Она смотрит на меня — и на ее лице отражается первобытный ужас. Я заставляю себя бежать быстрее, икры горят от напряжения. У нее преимущество в росте, и если она успеет выбежать за ворота, мне крышка.

Спрыгиваю с крыльца, стремительно спускаясь по ступеням. Фэллон уже на середине двора — ее волосы развеваются на бегу, она несется вперед, не оглядываясь.

— Фэллон, подожди! — кричу изо всех сил, мой голос эхом разносится вокруг. — Дай мне объяснить!

— Ты психопатка, я всегда это подозревала! — бросает она в ответ, и я едва сдерживаю смешок, но сейчас не время для этого.

— Мэд причинил мне боль! — выкрикиваю я, и тяжесть этих слов обрушивается на меня непосильным грузом. Дыхание сбивается, сердце готово вырваться из груди. Замечаю, как ее бег замедляется от моего признания.

— Мэддокс звал на помощь! — в панике выкрикивает Фэллон, застывая на обочине дороги с глазами, полными непередаваемого ужаса.

— Разумеется, звал, — хриплю я с отчаянием в голосе. — Я же держу его взаперти. Мэд — чудовище. Он преследовал меня в маске из «Судной ночи». Он творил ужасные вещи, а без нее был моим парнем.

Лицо Фэллон принимает озадаченное выражение. Ее глаза на миг ищут мои, требуя объяснений.

— Звучит как типичный розыгрыш.

— Я не психопатка, Фэллон. Но как еще я могла бы отомстить мужчине его роста и положения?

— Все это не закончится хорошо, Лав, — говорит Фэллон с неподдельной тревогой в голосе. Она подходит ближе, ее лицо искажено противоречивыми чувствами — заботой и сомнением.

— Будет только хуже, если ты расскажешь Джимину. Они заодно.

— Они оба — дерьмо... как и вся эта их шайка, — в ее интонации есть что-то, заставляющее меня подозревать, что она скрывает собственные тайны.

Фэллон качает головой, словно отрекаясь от всего, во что верила раньше.

— Не верю, что соглашаюсь молчать, — шепчет она обреченно. Я обнимаю ее за талию и на мгновение чувствую облегчение от того, что теперь мне есть с кем разделить этот груз, пусть и не полностью.

— Как моя мать была здесь и ничего не заметила, не услышала? — Она прижимает меня в ответ.

— Я держу его под замком, а подвал звукоизолирован.

Фэллон замирает в шоке. Я отпускаю ее, и мы возвращаемся в дом.

Сердцебиение постепенно приходит в норму.

— Зачем ты пришла? — спрашиваю я, закрывая тяжелую дверь подвала.

— Хотела пригласить тебя на кофе.

Я пожимаю плечами, на губах появляется улыбка.

— Мы все еще можем пойти. — Пытаюсь разрядить напряженную атмосферу, но Фэллон качает головой.

— У меня уже нет настроения для кофе, Лав, — она опускается на диван, и я сажусь рядом, все еще дрожа после произошедшего. — Ты сумасшедшая, знаешь? — она смотрит на меня искоса и кладет руку на живот, который, вероятно, крутит так же, как мой.

Когда мы немного успокоились, я все-таки приготовила кофе, и остаток дня мы провели за разговорами. И хотя бремя моего поступка по-прежнему давит на плечи, теперь у меня есть тот, с кем можно разделить эту ношу, пусть даже частично.