— Ну как ваше свидание, Даниил? Когда свадьба? — спросил Аркадий Францевич, переступив порог лаборатории.
— Скоро, — невнятно ответил Стриганов. — А у вас как дела? Помирились с женой?
Аркадий Францевич вздохнул:
— Нет. Но не будем об этом. Как насчет моего предложения о совместной работе?
— Принимается, — кивнул Стриганов.
— Да? Чудесно! И все же какие ваши условия?
— Принимается без условий.
— Я искренне рад, хотя, если говорить откровенно, в моей нынешней жизненной ситуации естественней испытывать чувство отчаяния, нежели чувство радости.
— Аркадий Францевич! Что, неужели все так плохо? Ох! Я совсем забыл! А где вы сегодня ночевали?
— На лавочке, друг мой.
Стриганов схватился за голову:
— У меня совершенно вылетело из головы, что вы могли ко мне прийти.
— Не переживайте. Никто не должен нести ответственность за мои проблемы. Да и бог с ними, с проблемами, как-нибудь все разрешится. Давайте работать.
— Подождите, Аркадий Францевич. Я чувствую себя виноватым. Может, я как-то могу…
— Оставьте, Даниил. Все в порядке. Любые испытания делают нас сильнее. Если смотреть на мои беды с этой позиции, то мой ночлег на лавочке — отличная профилактика остеохондроза.
— Вы как-то определились? Вернетесь домой?
— Не знаю, Даниил. Честно, не знаю. И все же давайте работать.
— А вам не интересно, почему я все-таки согласился работать над этой темой?
— И почему же?
— Моя подруга, нет, моя невеста… — Стриганов отвел взгляд, — она ВИЧ-инфицирована.
Ковард застыл с пробиркой в руке и только через несколько секунд смог произнести:
— М-да…
— Да, — вздох все-таки вырвался из груди Стриганова, — вот такая вот петрушка получается…
— Вот видите, Даниил, как все в жизни относительно. Мои проблемы по сравнению с этим — луковые слезы. Послушайте, а вы-то сами в порядке?
— В порядке. Во всяком случае, пока в порядке.
— А вы уверены, что вам действительно нужно жениться на этой женщине? Зачем так рисковать?
— Я уверен. Я ее люблю.
— Поверьте мне, Даниил, я старше вас, опытнее. Любовь не вечна. Она, увы, проходит. Иногда быстро, иногда очень быстро, очень редко с годами, но проходит. А жизнь одна. И дети… Дети — это очень важно. Вот у меня нет детей, и я чувствую себя несчастным человеком. Детей любят безоговорочно, навсегда. Понимаете?
— Понимаю. Аркадий Францевич, я все решил.
— Хорошо. Простите. Значит, будем работать над нашей темой. Возможно, нам повезет, и тогда… ну, в общем, не будем загадывать.
— Да, — кивнул Стриганов, — покажите разработки.
Стриганов и Ковард увлеклись работой, и через полчаса все житейские проблемы отошли на далекий план, время превратилось в одно дыхание, а мысли — рассыпанные жемчужины — связались в прекрасное ожерелье.
— Замечательно! — воскликнул Ковард. — Видите, Даниил, как хорошо работать сообща! Прекрасная мысль! Мне не терпится перейти к экспериментальной части. Надо идти к Брыкзе за разрешением.
— Не торопитесь, Аркадий Францевич. В понедельник все и решим. А за эти два дня еще все как следует проверим. Не факт, что мы учли все аспекты.
— Конечно, не факт! Мало того, мы наверняка ошибаемся. Но выявить ошибку мы можем только экспериментально.
— Не согласен. Я сторонник теоретических решений. В эксперименте огромна доля случая. И можно загубить открытие, если начать просто экспериментировать. Нет! Точный расчет! Вот что нам нужно сейчас! Давайте-ка еще раз проверим наши формулы.
И они снова склонились над рабочим столом.
Время… Никто не в силах объяснить его суть. Оно то стремительно, то неторопливо отсчитывает мгновения от прошлого к будущему. Кому же как не ему знать о быстротечности человеческой жизни? О призрачности надежд и глупости стремлений? Время — свидетель великих и бездарных судеб. Оно вступает в смертельный бой со всем, что рождается и всегда побеждает. Время. Лишь влюбленные и одержимые способны не замечать его.
Для Коварда и Стриганова, увлекшихся научным поиском, время остановилось, и только кудрявая головка секретарши Зоси, появившаяся в проеме двери, проговорившая скороговоркой: «У вас опять не работает телефон. Аркадий Францевич, зайдите к начальству», вернула их к реальности.
— Что ему надо? — недовольно пробурчал Аркадий Францевич.
— А я откуда знаю? — ответила головка и, тряхнув кудрями, исчезла.
— Удивительное свойство начальства: напоминать о себе в самый неподходящий момент, — заметил Стриганов.
— Это точно, — согласился Ковард. — Но надо идти. Ой! Я совсем забыл! Сегодня же пятница! Отчет!
— Да, действительно, — кивнул Стриганов. — Сегодня пятница. Как-то быстро неделя пролетела, — он посмотрел на часы и добавил: — Два часа. Обед закончился. По всей видимости, так и есть, он ждет вас с отчетом.
Ковард заторопился:
— Ладно. Я быстро. Вернусь, и продолжим.
— Разрешите, Теодор Иванович?
— А! Ковард! Зайдите!
— Я не подготовил отчета в письменном виде, так как в связи с недавним разговором занялся вплотную…
— Понятно, понятно, — перебил Брыкза, — я сегодня разговаривал с вашей женой.
— Что? — удивился Ковард.
— Я разговаривал с вашей женой, — повторил Брыкза.
— О чем? Где вы с ней разговаривали?
— Она была здесь, и мы разговаривали с ней о вас. Она просила меня быть, так сказать, парламентарием и передать вам, что не сердится на вас и ждет дома. Очень, очень приятная особа. Если честно, завидую вам, Ковард. Я тоже люблю полных женщин.
— Понятно, — холодно сказал Ковард и подумал: «Ты и полных любишь, козлище?» — а вслух произнес: — Спасибо, Теодор Иванович. Я приму ваше мнение к сведению.
— Послушайте, Ковард, что значит «приму к сведению»? Сейчас, конечно, другое время, и моральный облик не обсуждается в профкоме на общем собрании, но все равно подумайте! Ваши семейные неурядицы бросают тень на весь коллектив. А звание ученого… — и Брыкза произнес долгий монолог, из которого следовало, что именно он, Теодор Иванович Брыкза, образец нравственности, достойный подражания. Достигнув кульминации, Брыкза вдруг прервался на полуслове и, пробуравив Коварда взглядом, закончил:
— Ну, вы меня поняли. Идите. И чтобы вечером ни-ни! Только домой!
Ковард развернулся и вышел из кабинета. Внутри у него все клокотало от гнева: «Недоросль! Злобный карлик! Ханжа! Он еще смеет высказываться о нравственности! Да на его лице — все пороки мира! Ну отчего в начальники выбиваются только тупицы и негодяи? Загадка природы. Эльвира тоже хороша! Ну змея! Все же нашла способ, как ужалить! А ты чего молчишь?»
Последний вопрос был обращен к Злобному Я.
«Что сказать? — задумчиво отозвался тот. — Эльвира в своем репертуаре. Глупо было полагать, что она будет бездействовать. Ее оскорбленное самолюбие требует твоего униженного возвращения. Я не об этом думаю».
«А о чем же?»
«Мы с тобою такие разные люди. Пожалуй, если бы… как это точнее сказать? Если бы не один флакон на двоих, мы бы друг друга и знать не хотели, а?»
«Это ты к чему?»
«Ни к чему. Просто так».
Ковард еще больше разозлился и вслух пробурчал:
— Один флакон на двоих? А кто тебя просил быть со мной в одном флаконе? Это мой флакон!
— С кем это вы, Аркадий Францевич, разговариваете? — прощебетала догнавшая его Зося. — Любите поговорить с умным человеком? — она хихикнула, игриво махнула ручкой и, цокая каблучками, обогнала Коварда.
«И что она в этом Брыкзе нашла?» — подумал Ковард, глядя ей вслед.
«Думаю, что ничего. Он — начальник, она — секретарь. Наверное, он ее и брал на работу с таким условием», — ответил на мысль Коварда Злобный Я.
«Как может порядочная девушка согласиться на такие условия?»
«А кто тебе сказал, что она порядочная?» — хмыкнул Злобный Я.
«Да ладно! А мне какое дело?!» — оборвал дискуссию Ковард и ускорил шаг.
— Все в порядке? — спросил Стриганов. — Отчитались?
— Да ну его! — махнул рукой Аркадий Францевич. — Клещ на теле пролетариата.
— Это точно, — кивнул Даниил и ткнул карандашом в раскрытую тетрадь с записями Коварда. — Мне кажется, это весьма спорный момент.
— Где? — прищурил глаза Аркадий Францевич, пытаясь рассмотреть собственную запись. — Возможно. Но согласитесь, коллега, мы не разрешим и сотую часть спорных вопросов, пока не перейдем к экспериментальной работе. Любое самое парадоксальное предположение в итоге может оказаться истиной, а самое логичное — пустотой.
— Согласен. Вы сказали Брыкзе о том, что нам необходимы материалы для эксперимента?
— Нет. Не удалось.
— Напрасно. Я бы на вашем месте сегодня же закинул удочку. Может, к понедельнику он бы созрел для объявления своей высочайшей воли: немедленно приступить к экспериментальной части его личных научных разработок. Я так понимаю: мы с вами к этим разработкам не будем иметь никакого отношения?
— В его планах все именно так.
— Но мы ведь все равно будем работать?
— Не волнуйтесь, Даниил. Я понимаю: речь идет о жизни и смерти. Я постараюсь сделать все, что в моих силах, вне зависимости от моих личных интересов и планов.
— Спасибо, — растроганно пробормотал Стриганов.
— Хотя какие у меня личные планы? Никаких личных планов нет. Все, что у меня осталось на сегодня, — это только работа.
— Неужели все так плохо?
— Уж не знаю, хорошо это или плохо, но… — Ковард пожал плечами, — настало время перемен, а к лучшему это или к худшему — пока не понятно. Ладно. На чем мы там остановились?
— Знаете, Ковард, — настойчиво продолжил Стриганов, — мы поступим вот как: пока вы разберетесь со своими неурядицами, поживите-ка у меня. Вот вам ключ. Я все равно сегодня домой не попаду, к тому же у меня есть второй комплект. Дверь закрыта только на нижний замок. А с остальным разберетесь. Договорились?
Ковард взял ключ:
— Спасибо. Не стану отказываться. Честно говоря, я так устал за эти два дня, что со страхом думаю о том, что и нынешнюю ночь мне придется остаться на улице.
— А домой вы все же категорически не хотите возвращаться?
— Знаете, Даниил, чем отличается молодой человек от пожилого?
— Возрастом, конечно.
— Ха-ха-ха! — рассмеялся Ковард. — Точнее не скажешь. Но я не о том. Пожилой человек ничего не загадывает наперед. Как говорится, человек предполагает.
— Да, наверное, — кивнул Стриганов и закончил мысль Коварда: — А Господь располагает.
— Вот именно. Не буду зарекаться. Но сегодня я, вероятнее всего, воспользуюсь вашей добротой.
Стриганов улыбнулся в ответ.
— А вот интересно, — спросил он, — вы, Аркадий Францевич, верите в Бога?
Ковард ненадолго задумался:
— Верить, наверное, верю. Но может, не в Бога, а в какой-то высший разум, в закон природы или нечто такое, что невозможно обозначить словами, невозможно постичь. Вы меня понимаете?
— Да, понимаю. Высший разум — это и есть Бог.
— Пусть так. А почему вы об этом спросили?
— Не знаю. Потому что очень хочется верить в чудо.
— В чудо?
— Вот однажды проснешься утром — а мир другой: светлый и радостный. Все улыбаются друг другу, щурятся от солнца, угощают друг друга леденцами…
— Леденцами?
— Ну или пряниками, — Стриганов вздохнул: — Какая разница? Главное, что ни у кого нет проблем. Все живы. Все счастливы. Все здоровы. Эх!
— Фантазер вы, Даниил. Это даже Богу не под силу.
— Знаю. Но помечтать-то можно?
— Да, — согласился Ковард. — Мечтать нужно. Без мечты теряются жизненные ориентиры. Вы будете смеяться, Даниил, но я тоже люблю мечтать.
— Отчего же мне смеяться? Что в этом смешного?
— Ну, мол, старый пень, а туда же! Мечтает!
Даниил по-дружески взял Коварда за плечо:
— Какой вы старый пень?! Не наговаривайте на себя!
Ковард печально улыбнулся:
— Что, еще ничего?
— А то! — подмигнул Стриганов и вздохнул.
— Да-а-а, — задумчиво протянул Ковард и вздохнул.
Каждый подумал о своем: Стриганов — об Анастасии и Агате, Ковард — о том, что он смертельно устал.