В 45 я влюбилась опять (СИ)

Глава 1

— Мне нужна Марья Андреевна, — раздается резкий, будто щелчок, голос из дверей.

Я поворачиваю голову, как по команде «Равняйсь!». В проеме стоит мужчина в форме МЧС. Высокий, крепкий, с короткой бородой и таким взглядом, будто пришел оценивать не только меня, но и всю мою работу за год.

— Здравствуйте, — поправляю очки и стараюсь говорить твердо, — я Марья Андреевна. Что-то случилось?

У каждого родителя свой стиль: кто-то извиняется за опоздание на собрание, а кто-то врывается в мой кабинет с видом, будто сейчас будет тушить пожар. И этот точно из последних.

— Пока не случилось, — отвечает он спокойно и наклоняется, чтобы не задеть гирлянду из снежинок, развешанную над дверью. Но он настолько высокий, что она все равно касается его аккуратно уложенных волос.

Мне с моими метр шестьдесят пять так не мешает, первоклашкам моим так и подавно.

Я машинально проверяю кабинет взглядом. Все в порядке: чайник убран, на батареях ничего не сохнет, рисунки детей аккуратно разложены на столах. Но ощущение, что он сейчас найдет к чему придраться, не покидает.

— Я отец Виолетты Борзовой, — тяжелой походкой идет по кабинету в берцах, оставляя влажные следы от снега на линолеуме.

Ах, Виолетты…

— Очень рада с вами познакомиться, наконец, — делаю упор на последнее слово, — Иван Андреевич. Если бы вы добрались до нас раньше, то ситуация бы, возможно, не приняла такие обороты и не дошла до директора.

— Ребенок в первый класс ходит. Какие такие там еще обороты? — его низкий голос словно перекатывается по кабинету, а сам он нависает надо мной. Косая сажень в плечах, не меньше.

— Вы, Иван Андреевич, не были ни на одном родительском собрании, — начинаю с главного и заглядываю в серые, цвета мокрого асфальта, глаза.

— На одно ходила старшая дочь.

— Старшая дочь — это не родитель.

Поднимаюсь, чтобы быть с ним на равных. Хотя с нашей разницей в росте, мне еще и на стульчик надо бы встать. Прямо, как мой отец. Широкоплечий, высокий, а мы с мамой на фоне его две Дюймовочки.

— На одном была бабушка.

— Бабушка — не законный представитель. Не все вопросы я могу решить с ней. А у вас многодетная семья, вам положены льготы.

— Льготы? Спасибо, конечно, но я пока могу каштаны собирать сам. Правда, времени на шедевры у меня немного. Я тороплюсь, можно покороче? Что случилось, что меня в школу вызывают.

Боже, фамилия соответствует характеру.

— Я хотела поговорить по поводу Виолетты. У вашей дочери проблемы с адаптацией в школе.

— Первый класс же только. Адаптируется. Чего вы ждете от ребенка? — вроде и не грубит специально, но голос у него такой, что пробирает.

— Она замкнутая, ей трудно найти общий язык с одноклассниками.

— Это характер, — отвечает он. Говорит так ровно и спокойно, будто я ему о прогнозе погоды сообщаю.

— Кроме того, она сильно переживает, если что-то не получается. Особенно в групповых заданиях.

— Разберемся, — отрезает он.

— У нее проблемы с учебой. На фоне стресса и недостатка общения с детьми, Виолетта часто не успевает.

— Вы школа, вы и учите. Пока я не вижу никакой проблемы. Да, она стеснительная, да, сложно находит друзей. Но это такой ребенок, не всем быть душой компании. Ваша задача, как учителя — учить.

— Я учу, каждому ученику стараюсь уделить время и к каждому найти подход. Но ваше участие тоже необходимо.

— Поучаствуем.

— Читайте, минимум пятнадцать минут в день.

— Почитаем.

— Примеры решайте, они у нас простые сейчас.

— Решим.

— Больше говорите с дочерью, спрашивайте, как прошел день.

— Поговорим.

Я делаю вдох, чтобы успокоиться. Этот мужчина словно ледяная глыба, и пробиться через нее будет не так просто.

— Хочется, чтобы и дома вы тоже участвовали. В школе проходят конкурсы разные, творческие, можно делать поделки, рисовать. Дети участвуют, их награждают, Виолетта переживает.

— А я участвую, знаете ли. То листья сушу, то за каштанами еду после работы, то желудям шапочки клею.

Поджимаю губы, чтобы не засмеяться. Это смешно, немного.

— Очень хорошо, что вы принимаете участие в жизни дочери. Иван Андреевич, я вижу Виолетту каждый день. Она умная девочка, но ей нужна поддержка, чтобы раскрыть свой потенциал. Это не критика, а наблюдение.

— У нее есть дома поддержка.

— Ей нужна эмоциональная поддержка. Вы часто разговариваете с ней о ее чувствах?

Иван Андреевич ведет бровью и сводит брови на переносице так, что они сливаются в одну линию.

— Это важно, Иван Андреевич. Она девочка.

— У меня три дочери, Марья Андреевна. И каждой я стараюсь уделить столько времени, сколько у меня есть.

— Вы видели рисунки Виолетты?

— А вы видели их количество? Я только успеваю покупать краски, карандаши и бумагу. Поэтому, простите, каждый рисунок под лупой не рассматривал.

Я ищу среди рисунков Виолеттин и протягиваю Ивану Андреевичу.

На нем — простая сцена: дом, небо, деревья. Но что бросается в глаза, так это фигурки на переднем плане. Одна из них — девочка с грустным лицом, а рядом стоит силуэт женщины, который отчего-то размыт, будто не до конца прорисован.

— Это работа Виолетты. Она часто рисует что-то подобное, но никогда не показывает себя рядом с кем-то еще, кроме этой женщины. Это мама?

Его лицо остается таким же каменным, но взгляд становится на миг тяжелее.

— Ребенок фантазирует и так себя проявляет, — говорит он.

— Иван Сергеевич, ребенок не просто фантазирует. Ей не хватает тепла. Она боится не оправдать ожидания и замыкается. Вам нужно больше разговаривать с ней.

— У нас все в порядке. Я ей все даю.

— Это не о том, чтобы дать, — поясняю. — Это о том, чтобы быть рядом. Ей нужно чувствовать, что ее понимают.

Он смотрит на меня с легким раздражением, будто я лезу не в свое дело.

— Это все? — машет рисунком, и заглядывает в глаза.

— Нет, не все. Для Виолетты важно видеть, что ее отец принимает участие в ее жизни. И девочкам очень полезно, чтобы в их жизни был какой-то женский пример. Бабушка, тетя….

— Вы намекаете на то, что им нужна мать?

Его вопрос звучит резко, но в нем нет ни агрессии, ни насмешки. Скорее, это защита.

— Я не намекаю, — отвечаю я, стараясь говорить спокойно. — Просто замечаю, что девочкам не всегда хватает вашего внимания. Особенно Виолетте.

Он вздыхает, будто эти слова тянут из него воздух.

— Мама у них была, — говорит он медленно, — но ее больше нет.

Его голос чуть дрогнул, но он тут же выпрямляется, словно старается подавить любую эмоцию.

— А кого-то искать специально… Я не могу. У меня работа. Это не то, что можно вписать в график между сменами.

Я уже хочу возразить, но он продолжает:

— Да и сложно найти женщину, которая примет трех таких разных девочек.

Его слова звучат как вызов, но не мне, а самой жизни.

— Иван Андреевич, — говорю я, внимательно глядя на него, — на последнем педсовете психологи и соцработник разбирали ваш случай. У каждой из ваших дочерей есть в школе проблемы.

— Нет у нас проблем. Есть просто сотрудники, которым платят за то, чтобы они придумывали правила, а потом искали проблемы у других по этим правилам.

— Подождите, — поправляю очки, — вы сотрудник МЧС, правильно?

— Да.

— Хотите сказать, что у вас нет правил?

— Есть рекомендации, но в каждом отдельном случае я могу полностью отказаться от правил, если это поможет кому-то спасти жизнь.

— Самые главные жизни в вашей жизни, простите за тавтологию — ваши дети, — говорю, глядя прямо в его холодные глаза. — И иногда работу стоит отодвинуть на второе место.

Иван Андреевич напрягает челюсть, его взгляд становится еще жестче, но голос остается спокойным, почти колючим:

— Марья Андреевна, моя работа — это чьи-то дети, чьи-то матери, чьи-то семьи. Если я ее отодвину, кто-то может не вернуться домой.

Он делает шаг ближе, и в его голосе появляются едва заметные нотки боли:

— А мои дочери, даже если я не рядом, знают, что их отец делает то, что никто другой за него не сделает. И я стараюсь быть для них примером, чтобы они росли сильными.

Его слова звучат как удар, и я невольно отступаю на шаг, чувствуя всю тяжесть, которую он несет на своих плечах.

— Всего хорошего, — он разворачивается и оставляет меня.

Отчасти понимаю его, потому что сама воспитываю двух сыновей, но все равно несмотря на работу нахожу время для них.

Я складываю в стопку рисунки, смотрю на уже украшенные резными снежинками окна. Кому-то Новый год, а кому-то — попытка собрать свою жизнь по кусочкам, как эти бумажные снежинки.

Дверь за спиной снова открывается и я оборачиваюсь.

Иван Андреевич. Снова наклоняется и идет ко мне, протягивая лист бумаги.

— Рисунок Виолки, — протягивает мне, чтобы забрала, — она расстроится, если его потеряет. А я сейчас на работу еду.

Встречаюсь с ним взглядом. За этой суровостью и сдержанностью, как будто прячется что-то гораздо большее.

— Иван Андреевич, забыла вас предупредить, я обязана посетить вас и посмотреть на жилищные условия, это не моя прихоть… — стараюсь держать голос ровным, но чувствую, как внутренне напрягаюсь.

— Конечно, заходите, Марья Андреевна. Только предупреждаю: у нас одна дочка целыми днями красит ногти, другая пробует по пять новых хобби в неделю, а третья рисует на всем, что не успел спрятать. А я один и всем нужен одновременно.

Его голос уже звучит спокойней, но в нем явно слышна ирония. Я сжимаю губы, чтобы не улыбнуться, и мысленно готовлюсь к следующему раунду.