Величайший из изменников. Жизнь сэра Роджера Мортимера, первого графа Марча, правителя Англии в 1327-1330

Глава 4 Бэннокберн и Келлс

Убийство Гавестона разделило страну пополам. Ужаснулись даже те, кто больше остальных ему противостояли. Три графа умертвили ближайшего и ценнейшего друга короля. Кровавое возмездие казалось неизбежным. Ответственным предстояло потерять земли, титулы и жизни.

Граф Ланкастер и не думал пытаться снять с себя позор. С того самого момента, как Пьер Гавестон вернулся в Англию, Ланкастер, не переставая, преследовал и короля, и его собрата по оружию. Пьер присоединился к Эдварду в Йорке, в феврале, где они остановились, пока Маргарет де Клер, супруга Гавестона и племянница монарха, не родила дочку, названную Джоан. В марте, совместно с убедившимися теперь в неизбежности гражданской войны баронами и графами, Томас Ланкастер открыто принял на себя руководство противостоянием сэру Пьеру и поручил графам Пембруку и Суррею возглавить войско и захватить врага в плен. Гавестон понимал, какому риску он себя подвергает, оставаясь в стране, и не в последнюю очередь из-за отлучения, наложенного на него архиепископом Кентерберийским. Как бы то ни было, Пьер решил сохранить верность родине. Он выбрал общий путь с Эдвардом, вопреки всем грозящим ему опасностям. Король же, обрадовавшись, что любимый друг его не покинул, воссоединился с тем в новом замке Ньюкасл в конце марта.

Друзья могли полагать, что противостоящие им вельможи окажутся не организованы, замедлят собрать армию и совсем не захотят начинать гражданскую войну. Вопреки множеству резких слов на деле еще никто не поднял против них оружия. Но в этот раз все обстояло иначе. Граф Ланкастер, человек, которого Гавестон высмеивал, именуя «Мошенником», отныне использовал свою власть, дабы собрать личную феодальную армию. Он двинулся на север, скрывая солдат днем и пуская их в марш ночью, чтобы избежать ненужного внимания. 4 мая Томас Ланкастер приблизился к Ньюкаслу. Эдвард с Гавестоном оказались совершенно захвачены врасплох и были вынуждены немедленно бежать на корабле в замок Скарборо. Поступив так, они оставили за спиной драгоценности, деньги, лошадей, людей и вооружение. Ланкастер вытянул свой жребий.

В течение определенного времени Эдвард с Пьером могли наслаждаться безопасностью. Но тут король совершил смертельную ошибку, — он бросил Гавестона в замке Скарборо, тогда как сам отправился на юг — поднимать войско. Граф Ланкастер мгновенно совершил следующий шаг, разместив наличные у него силы между монархом и его любимцем, таким образом, отрезав Гавестона от малейшей надежды на помощь. 19 мая Пьер, опасаясь, что Ланкастер может пойти на убийство, согласился сдаться Генри Перси, графам Пембруку и Суррею. Пембрук принял на себя ответственность по возвращению Гавестона в Лондон. Однако в Деддингтоне, что в Оксфордшире, граф Уорвик похитил Пьера и переправил его в замок Уорвик. На протяжении следующих девяти дней Гавестона держали там, пока не прибыл граф Ланкастер. Совет сэра Томаса относительно следующих действий оказался вынесением хладнокровного приговора, ввергшего жертву в ужас: «Пока он жив, в английском королевстве безопасного места не будет». 19 июня Пьера Гавестона отвели на холм Блэклоу Хилл, принадлежащий графу Ланкастеру, где двое уэльсцев его убили. Один всадил Пьеру в тело меч, а второй отрубил ему голову, пока тот, умирая, лежал на траве.

Страна была потрясена. Каждый лорд и рыцарь в государстве готовился к войне. Граф Пембрук находился вне себя, — он принес клятву защитить жить Гавестона под угрозой лишения земель и титулов. В период между пленением и убийством сэра Пьера Пембрук в отчаянии пытался поднять армию, чтобы его освободить, он даже взывал к университету в Оксфорде, который не только боевой силой похвастаться не мог, но даже не тревожился о благополучии Гавестона или о беде, что того коснулась. Королевство не успело собраться с мыслями, чтобы спасти сэра Пьера, который и пальцем не пошевелил, дабы заслужить любовь простого народа.

Реакцией Эдварда на убийство стал редкостный гнев, довольно скоро обратившийся в холодную ярость. Услышав о гибели Гавестона, король заметил: «Клянусь душой Господней, он поступил, как глупец. Прими Пьер мой совет, никогда бы не попал в руки графов. Именно это я ему постояно говорил не делать. Ибо я догадывался о вероятности того, что случилось сейчас». Но протест против действий покойного друга лишь прикрывал глубину горя, с тех пор ни на секунду Эдварда не оставлявшего и смешанного с ощущением предательства со стороны кузена Ланкастера, не подлежащего отныне прощению. Разум короля сконцентрировался на погибели пошедших против него графов, укрепляясь перенесенной бедой, Эдвард и мыслил, и поступал намного яснее. Со смертью Гавестона подавляющему большинству мятежников оказалось нечего больше достигать, продолжая противостоять монарху. Он пресек движение графов на Лондон, предупредив город, заперев ворота для всех входящих и установив защиту окрестностей. Восставшие графы, не в силах перехватить инициативу, задержались в Уэре, что Хертфордшире, и их положение с каждым днем только слабело. Тем временем Эдвард заручился помощью со всех сторон. Посольство в Англию направил Папа Римский, равно сделал и король Франции, лорды и епископы тоже заявили о готовности поддержать суверена советом и, если понадобится, военными приготовлениями.

Нам точно не известно, когда из Ирландии вернулся Роджер, но это не могло произойти позже января 1313 года. Как бы то ни было, есть причины предполагать, что назад его притянули новости о гибели Пьера Гавестона. Помимо верности лорда Мортимер обладал опытом сражений. Если Роджера не отозвал сам король, то нет сомнений, подобный шаг можно отнести на счет родственника нашего героя, графа Пембрука. К середине июля лорд Пембрук посоветовал Эдварду объявить восставшим графам войну, что требовало возвращения из Ирландии такого количества преданных людей, какое было тогда, в соответствии с положением, доступно. Также, стоило графу Ланкастеру прибегнуть к противостоянию с лордом Мортимером из Чирка, как Роджеру и его дядюшке стало необходимо попасть в Англию, дабы защитить свои владения от армий взбунтовавшихся графов и их союзников.

Война была развязана не сразу. Эдвард не торопился, чем дольше он ожидал, тем сильнее становился. Графы тоже не спешили объявлять королю бой, после чего, в случае поражения, в мгновения ока лишились бы жизней. Пока одни ходатайствовали о даровании прощения в связи с убийством Гавестона, ибо тот вернулся из ссылки, преступив закон, Эдвард заключал соглашения и союзы с другими. В ноябре его позиции заметно укрепились появлением на свет сына и наследника, следующего Эдварда. Это еще дальше отодвинуло Томаса Ланкастера в очереди претендентов на трон, и вызвало в государстве всплеск патриотизма. Лучшее, что могли сделать графы, — вести переговоры и надеяться, что решимость монарха ослабнет.

В начавшихся в сентябре 1312 года Роджер никакой роли не играл. Очень сложно определить, чем он в тот период занимался. Единственная улика, способная бросить свет на происходящее тогда в его жизни — выплата Роджеру в Вестминстере 2 апреля 100 фунтов стерлингов — «за расходы, понесенные в Гаскони». У этого существует значительное число возможных объяснений. Одно из них — оказание королю какой-то личной услуги. Роджер мог вернуть в Гасконь что-то или кого-то из имущества или из свиты Гавестона. Тем не менее, в то время в Гаскони внезапно вспыхнуло столкновение между Аманье д'Альбре и английским сенешелем, Джоном де Феррерсом. Вероятнее, что Мортимера отправили разбираться с данной проблемой. В 1312 году Де Феррерс воспользовался своим положением, чтобы напасть на д, Альбре с войском в четыре сотни человек. Д,Альбре обратился к королю Филиппу, и тот рассудил дело в его пользу, велев королю Эдварду в знак возмещения выплатить довольно крупную сумму. В сентябре 1312 года де Феррерс скончался, возможно, в результате отравления. Третье объяснение состоит в действиях Роджера от имени своего родственника, графа Пембрука, в вопросе, связанном с находящимся в Гаскони графством Фуа, которым Эдвард просил вельможу заняться в январе 1313 года. Рассматривая эти три объяснения, стоит помнить, — Аманье д'Альбре являлся членом семьи супруги Роджера, Джоан, равно как и человек, назначенный на замену де Феррерса в должности сенешеля Гаскони, Амори де Краон. Какой бы ни оказалась истинная причина, ясно, — Роджер в то время сохранял монарху абсолютную верность, тем более, что ему было поручено сувереном решать вопросы далеко за морем.

*

Если и существовал какой-то один основной фактор ослабления страны на протяжении первых шести лет правления Эдварда, то им была его неудачная политика в Шотландии. Несомненно, юноша участвовал в боевых действиях вместе с отцом, «Молотом шотландцев», и, вероятно, в его нежелании продолжать там кампании прошлого монарха был и личный элемент. Однако Роберт Брюс каждый год совершал вторжения на английскую территорию, и Эдвард мало что предпринимал для воспрепятствования ему. Брюс, усвоивший свое тяжелое ремесло в сопротивлении Эдварду Первому, один из самых ужасающих воплотителей в жизнь искусства войны, теперь демонстрировал степень квалификации, приобретенной в течение долгих лет сражений. У него не было достаточного количества людей, чтобы разгромить англичан в открытом бою, поэтому Брюс и его солдаты изматывали их, нагоняя страх на гарнизоны и нанося всевозможный ущерб, надеясь, что Эдвард просто сочтет Шотландию слишком большой проблемой и уйдет. Подобная стратегия рыцарственностью не отличалась, но действенность доказывала. Эта действенность возрастала благодаря нежеланию английского короля основательно запустить шотландскую кампанию. При жизни Гавестона Эдвард занимался ею только для отвлечения внимания от собственных проблем на родине.

Брюс прекрасно осознавал, — ключ к контролю над Шотландией лежит в контроле над возведенными в ней замками. Шотландские войска могли подвергать грабежу имения верных сторонников английского монарха, но, пока они не завладели замками, приобретали исключительно временные рычаги правления краем. Таким образом, один за другим, Роберт Брюс стал нападать на английские гарнизоны. Перед шотландским хищным железом склонялись твердыня за твердыней. Случись это в дни Эдварда Первого, сразу бы начали предприниматься усилия по отвоеванию крепостей, но в правление его сына утраченные замки не возвращались. Эдвард Второй видел во взятии бастионов акт символический, в широком масштабе совершаемый ради исправления своего политического положения в Англии. Он мало понимал в стратегии, необходимой для поддержания контроля над встревоженной страной, а заботился об этом еще меньше.

К 1312 году требовалось уже нечто большее, чем символическое отвоевание нескольких замков. Роберт Брюс и его брат Эдвард систематически нападали на английские укрепления с волей и дерзостью, заслужившими им равно и любовь, и верность соратников. После падения весной 1312 года твердыни Данди, единственной крепостью, оставшейся в руках англичан, стал замок Перт, что чуть севернее реки Форт. Летом того же года Эдвард Брюс с определенной долей успеха осуществил приступы менее значительных цитаделей, таких как Форфар, Далсвинтон и Керлаверок. Зимой Роберт Брюс лично руководил крайне отважной атакой на Бервик, ближайший к английской границе замок. Ему помешали, но метод нападения Брюса был новым, действенным и до гениальности простым. Вместо того, чтобы привязывать веревки к железным креплениям для подъема по замковым стенам, шотландцы набрасывали на них веревочные лестницы. Этот способ обладал заметным преимуществом перед деревянными лестницами, ведь первые можно было переносить одному человеку на протяжении долгих переходов на спине у лошади, и они давали фору обычным веревкам, так как позволяли сделать подъем намного быстрее и давали нападающим свободнее использовать их оружие. Также они предоставляли возможность скорого отхода: в Бервике Брюс застал бы гарнизон врасплох, но шум от скрежетания железа услышал местный пес, который залаял, от чего солдаты проснулись и подняли тревогу. Шотландцы вынуждены были бежать, оставив веревочные лестницы свисать со стен.

Пока Эдвард Второй велеречиво выступал против графов из-за убийства Гавестона, Брюс прямо перешел к своему следующему нападению. От Бервика на границе с Англией он перебросил подчиненных ему людей к самой северной точке, контролируемой соседями, к большому бастиону в Перте. Он взял крепость в открытую осаду, но в течение ночей, проводимых у ее стен, пехотинцы Брюса обнаружили в городском рву участок с мелководьем. Через несколько дней шотландцы ушли. Гарнизон решил, что противник передумал нападать на замок, и охрану ослабили. Неделю спустя, в особенно темную ночь 8 января 1313 года Брюс с людьми и их веревочными лестницами вернулся. Полководец лично скользнул в мрачные ледяные воды по самую шею и двинулся вперед. Какими-то мгновениями позже он выпрыгнул из рва и быстро полез по лестнице. Очутившись внутри и воспользовавшись неожиданностью, шотландцы сразу и на корню сломили сопротивление.

Возьми крепость Эдвард Второй, король бы потратил неделю на пир в честь одержанного успеха. Брюс же едва успел перевести дух. Он понимал, чем больше получится завоевать сейчас, тем сильнее удастся оказаться, когда на севере объявится следующее английское соединение. Взяв Перт, Брюс повел своих подчиненных к Дамфрису, в течение месяца он с помощью голода сумел вынудить и крепость, и город покориться. Вероятно, что вскоре после получения королем в Лондоне известий об этой катастрофе, подданные принялись убеждать его в важности шотландской кампании, для чего Роджер обеспечил освобождение бунтовщиков де Вердонов. Но Эдвард продолжал бездействовать. Тогда же Роберт Брюс отправил брата на взятие замка Стирлинг, в стратегическом отношении важнейшей из всех цитаделей.

Эдвард Брюс был способным полководцем и совсем не простаком, но и военным гением, подобно брату, не являлся. Заставить замок Стирлинг сдаться шансов существовало крайне мало: он обладал мощной защитой, и так замечательно снабжался и искусно руководился сэром Филиппом де Моубреем, что любая армия могла много месяцев ожидать под его стенами. Однако, когда де Моубрей (верный Эдварду шотландец) увидел недостаток у англичан решимости его освобождать, то предложил следующие условия: если на протяжении года англичане со спасительными соединениями не приблизятся к твердыне на расстояние менее трех миль, он со спокойной душой передаст бастион шотландскому монарху. Эдвард Брюс согласился.

Открыв для себя условия, на которых брат достиг желанной договоренности, Роберт Брюс впал в ярость. Текущий ход шотландского успеха целиком базировался на провале Англии во введении в земли гэлов внушительной по размерам армии. Теперь же его родственник подтвердил необходимость вторжения противника в рамках каких-то двенадцати месяцев. Когда окончание лежало уже совсем не за горами и оставалось захватить всего несколько бастионов, план Брюса-старшего по пошаговому отвоеванию подрывался членом его собственной семьи.

Именно так рассматривал Роберт Брюс положение лета 1313 года. Но Эдвард продолжал отказываться от поддержки шотландской кампании. Его разум полностью сосредоточился на личных столкновениях с восставшими вельможами, обозрение государственных дел в более широком масштабе короля не интересовало. Суверен ждал мгновения, когда сумеет вынудить графов Ланкастера, Уорвика, Херефорда и Арундела опуститься перед ним на колени и молить его о прощении. В конце концов, это случилось, правда, после продолжительных переговоров в октябре 1313 года. Через месяц Эдвард приказал начать приготовления к действиям в Шотландии. Но даже тогда на нее не обращалось особого внимания. Монарх использовал шотландскую угрозу как извинение для подъема армии на разгром не столько соседей, сколько мятежной знати. Их ходатайство о прощении оказалось не достаточным. Сын «Молота шотландцев» надеялся повести войско на север страны, чтобы разбить графа Ланкастера и отомстить за гибель драгоценного Гавестона, чьи останки все еще оставались забальзамированными и непогребенными в Оксфордском монастыре.

В декабре 1313 года девяносто пять английских графов и баронов, включая Роджера и его дядюшку, были созваны вместе с их свитами на сбор в Берик-апон-Туид, чтобы идти на освобождение замка Стирлинг. Датой собрания назначили 10 июня, что предоставляло армии на подготовку полные шесть месяцев. Также это давало шотландцам время для продолжения нападений на английские крепости. Пока Эдвард колебался в вопросе войны, они не прекращали своих действий. В сентябре шотландский извозчик по имени Уильям Биннок был нанят, чтобы доставить скошенное сено в замок Линлитгоу. Он внимательно выбрал час, когда часть гарнизона оказывала крестьянам помощь со сбором урожая. Вместе с восемью вооруженными соотечественниками, спрятавшимися в телеге с сеном, Биннок направился к открытым воротам и остановился ровно поперек подъемного моста. Его спутники выскочили и убили привратника. Сидящий на телеге сын Биннока раскрыл свой топор и перерубил веревки, с помощью которых подъемный мост можно было подтянуть наверх. Опускная решетка упала, но телега переломилась лишь наполовину, что позволило оставшимся и ожидающим поблизости шотландцам добраться до входа. После короткой стычки замок оказался взят. Вернувшаяся с полей часть гарнизона обнаружила, что цитадель обороняется уже от нее.

Темной ночью на Жирный вторник 1314 года Джеймс Дуглас и группа рыцарей, скрывших оружие под черными накидками, проползли на руках и коленях к замку Роксбург. Используя надежные веревочные лестницы, шотландцы вскоре поднялись на стены. Стража на башне заставили замолчать. Несколько человек из гарнизона, отмечавших Жирный Вторник с традиционно приемлемыми излишествами остались жить, сожалея о них до Пепельной Среды. Стремясь не дать себя обойти этой дерзкой вылазке, другой шотландский рыцарь, сэр Томас Рэндольф, повел соединение единомышленников на Эдинбург, еще лучше укрепленный бастион, возведенный высоко над городом на скале вулканического происхождения. Там он заручился помощью выросшего в твердыне Уильяма Френсиса. Как человек молодой, Френсис имел привычку навещать в городе женщин и научился вскарабкиваться по склону скалы. В следующую безлунную ночь, 14 марта, основная шотландская сила бросилась на восточные ворота. Пока они тщетно боролись против значительной массы обороняющих замок, Уильям Френсис и горстка рыцарей тихо поднялись на высокую скалу. На вершине группа опять применила веревочные лестницы и вошла в крепость, расправившись с обнаруженными в ее мрачных коридорах стражниками и проторив путь к воротам соотечественникам. Исключая пограничный замок Бервик, у англичан в Шотландии осталось всего три бастиона: Ботвелл, Данбар и Стирлинг.

Тогда как шотландцы захватывали замки, англичане продолжали военные приготовления. В марте Роджер приказал отыскать в своих землях на юге Уэльса три сотни пехотинцев. Лорд Мортимер из Чирка, в качестве верховного судьи Уэльса, велел выставить три сотни бойцов от княжества. Каждый порт был обязан предоставить обеспечение кораблями и матросами, каждое графство — снабдить государство внушительным числом мужчин. Эдвард не хотел риска: его кампания предполагала стать самой обширной и хорошо укомплектованной из когда-либо виденных островом. В общем массе удалось собрать двадцать одну тысячу шестьсот сорок человек, не считая существенный контингент, прибывший из Ирландии. И, хотя приехали не все из призванных, подавляющее большинство до места назначения добралось, и их соединения дополнили людьми из Гаскони, Германии, Франции, Бретани, Пуату и Гиени.

Сбор солдат и организация марша на север требовали значительных усилий. И пришедшие к Уорку пехотинцы, и подтянувшаяся к Бервику знать, — все они должны были соединиться накануне 24 июня под стенами Стирлинга. Возникла необходимость в масштабных запасах еды, фургоны с которой потянулись нескончаемой единой вереницей, что, как говорили, заняла около двадцати миль. 27 мая лорд Мортимер из Чирка велел поторопить прибытие его людей из Южного Уэльса. Постепенно войско объединялось. 17 июня внушительная сила выдвинулась из Бервика и Уорка по старой римской дороге на северо-запад через Лодердейл в сторону Эдинбурга, которого ее главы достигли в границах 19–20 июня. В Эдинбурге они дождались остатка марширующей армии и, к утру субботы, 22 июня, продолжили путь.

На дворе была характерная для середины лета жара. Чтобы не выбиться из графика и добраться до места к дню летнего солнцестояния, пехотинцам пришлось покрыть до Фолкерка порядка двадцати миль. Многие испытывали усталость, слишком поздно подоспев к сбору, да и двадцать миль большинству следовало преодолевать каждый день на протяжении уже недели, если не дольше. Пугающее количество людей требовало крайних усилий, один подходящий пехотинец еще мог легко пройти двадцать миль, но армия из двадцати тысяч мужчин, рвущаяся вперед, но затем остановленная, несущая латы и оружие, вынужденная разбивать лагерь, чтобы потом опять его ставить, — совсем другой вопрос. К проблемам тыла прибавились припасы для снабжения едой полков мужчин и их запряженных в повозки коней, вьючных лошадей и рыцарских скакунов (в особенности, породистых боевых иноходцев). Перемещение всех этих людей, животных, палаток, доспехов и провианта в скоординированном режиме, так, чтобы целая армия не чувствовала недостатка в снаряжении и провизии, существенно замедляло требуемый ритм. Таким образом, к ночи 22 июня, когда солдаты устроились под своими одеялами для краткого сна перед последними четырнадцатью милями к Стирлингу, они, действительно, были чудовищно изнурены. Один комментатор даже заметил, что "краткими стали остановки, отведенные на сон, еще короче — остановки для подкрепления продуктами, отчего лошади, всадники и пехота падали от непосильного труда и голода…"

23 июня находящиеся в седлах люди достигли вида на горизонте замка Стирлинг. Графы Херефорд и Глостер вели первую волну, головной отряд. Дорога спускалась по небольшому склону, после чего внедрялась в лес, называемый Нью Парк. Здесь Брюс собрал войско в размере восьми сотен человек. Скрытые деревьями шотландцы на деле соединились в значительный засадный полк. Херефорд и Глостер гарцевали к лесу, не помышляя об угрожающих оттуда опасностях.

Проехав какой-то отрезок дороги позади головного отряда, граф Пембрук взглянул на расстояние впереди и вспомнил сражение с Брюсом семь лет назад у холма Лаудон Хилл. Тогда самопровозглашенный король Шотландии занял путь сквозь топкий участок, сделав его непроходимым для всадников, благодаря земляным работам и ямам на дороге. Но, хотя Пембрук и являлся самым опытным в армии полководцем, Эдвард не стал доверять ему командование. Король до такой степени верил в себя, что убежденность в победе расценивал как уже полученный дар, поэтому во главе армии поставил племянника, графа Глостера. А тот опытом сражений похвастаться не мог. Да, он был зарекомендовавшим свои силы победителем на турнирах, но война от них конкретно отличалась. Назначение разочаровало не только Пембрука, оно оскорбило графа Херефорда, потомственного хранителя Англии, требующего пересмотра своих наследственных прав. Стоило первым пехотинцам, узрев замок, сбавить шаг, вспотев от предпринятых усилий, как густая туча рыцарей перед ними дрогнула и забурлила, словно прибой на пляже, неуверенный в следующем движении.

Именно тогда Филипп де Моубрей выехал из Стирлинга под охраной пропуска, выданного шотландцами. Монарх снял осаду, — как объявил де Моубрей Эдварду и его собравшимся вельможам. К указанной дате армия приблизилась к Стирлингу на расстояние не менее трех миль. Поэтому необходимости вступать с Брюсом в переговоры на таком скользком основании не было. А почва, по словам сэра Филиппа, отличалась двусмыслием. Брюс перегородил в лесах каждую узкую тропку. Дорога подверглась перекапыванию и покрытию рогульниками (маленькими железными шариками с четырьмя равномерно воткнутыми шипами), дабы сломить у рыцарей любую вероятную атаку. Обойти лес слева не получалось. Мешали созданные шотландцами земляные насыпи, позволявшие англичанам лишь прорубить себе пеший проход сквозь деревья или же постараться пробиться через участок справа от леса, болотистую низменность, пересеченную ручейками и потоками, впадающими в реку Форт.

Пока де Моубрей беседовал с товарищами монарха, рыцари головного отряда заметили несколько шотландцев, несущихся к въезду в лес, и принялись их преследовать, полагая тех беглецами. Спрятавшийся в том конце леса за деревьями шотландский батальон, предводительствуемый лично Брюсом, не ожидал, что английские рыцари пойдут в атаку, прежде чем прибудет пехота. Когда английские рыцари поскакали через лес, Брюс, сидящий на коне, обладающим плавным аллером, и вооруженный исключительно ручным мечом, повернулся и увидел сэра Генри де Богуна, племянника графа Херефорда, выравнивающего пику. Брюс кинулся на сэра Генри. Де Богун узнал противника по короне. Столкновение оказалось неизбежным. Юный рыцарь поскакал вперед, не сомневаясь в ту минуту в грядущих картинах славы. Брюс приготовился и, в последний момент, уклонился от траектории брошенного копья, выпрямившись в стременах в полный рост и тяжело замахнувшись топором на шлем рыцаря. Лезвие пробило металл и рассекло череп. Де Богун упал замертво, а изумленные сподвижники Брюса с равно потерявшими голову англичанами огромными глазами воззрились на надломленную рукоятку топора, продолжающую находиться в ладони у шотландца.

И головной отряд англичан, и шотландцы, оказавшись лицом к лицу, внезапно увязли в битве. Обе стороны с криками устремились вперед, и сражение началось. Граф Глостер оказался стащенным со своего коня, но его поддержали соратники-рыцари, он поднялся на ноги и пробился из захвата врагов на свободу. В тесном ограничении лесной тропы англичане не могли с легкостью повернуться к противнику спиной и поскакать в безопасное место или же опрокинуть врага. Множество мужчин упали еще до того, как выбрались из древостоя, по пятам преследуемые воодушевленными шотландцами.

Пока длилась битва, вокруг леса двинулся другой крупный контингент английских рыцарей, направившись по топкому участку, вдоль которого протекал ручей Бэннокберн. Их задача заключалась в проверке, — получится ли у товарищей окружить лесной массив и, таким образом, сразу напасть на всю шотландскую армию. Но сюрприз ожидал и их. Плотно сбившиеся группы мужчин, образовавшиеся соединения под названием шилтроны, ощетинились поднятыми шестнадцатифутовыми пиками и ринулись к ним из леса, преграждая путь. Тогда как облаченные в тяжелые доспехи рыцари двинулись к шилтронам, шотландцы заняли территорию. Единственным способом сломить густую чащу нацеленных на них копий являлось использование помощи лучников, дабы устроить прорехи, но их у англичан не было. Точнее говоря, стрелки либо продолжали счищать с себя походную пыль, либо все еще взбирались на холмы на расстоянии нескольких миль от точки столкновения. После тяжелой схватки, из которой шотландцы несомненно вышли победителями, англичане удалились.

Начал давать о себе знать пробел в английском стратегическом мышлении. Солдаты прибывали, идти вперед без них казалось невозможным, ибо враг просто вышел бы из леса и убил новопришедших, не забыв при этом перехватить поезд с провиантом и доспехами. Таким образом, у англичан не получалось ни пробиться дальше, ни остаться на прежнем участке, в положении значительно слабейшем. Им не давали ни напасть, ни с легкостью перейти к обороне. После долгих споров Эдвард решил немного продвинуться, выбрав тропку вдоль Бэннокберна, и уже там выстроить полки, приготовившись, как на случай ночной атаки, так и на случай того, что их догонят отставшие товарищи со своими повозками.

Решение было катастрофическим, возможно, даже худшим из тактических ходов в английской военной истории. Пехотинцы Эдварда и так испытывали измотанность, а сейчас от них требовалось провести ночь без сна в поисках участков пересечения потоков на низменности вокруг деревушки Бэннокберн. Само местечко, заброшенное перед лицом вражеского наступления, оказалось растянуто на части, — люди забирали двери и вообще любой вид древесных конструкций, которые им удавалось найти, для устройства мостов и проходов по топи. Но армия отличалась слишком большой численностью относительно необходимой доли маневренности в настолько узком пространстве, да еще и в темноте. На протяжении целой ночи солдаты слонялись вокруг голодными, усталыми, кричащими от разочарования и полностью лишенными боевого духа.

Основной причиной, подрывающей английское решение разбить лагерь на настолько неудачном участке, была обыкновенная уверенность. Они и на минуту не представляли, что шотландцы пойдут в атаку или, что придется принимать сражение в крайне неудобном месте. Англичане догадывались о возможности ночного нападения, но убеждения в своей целости и невредимости на следующее утро придерживались сильнее. Брюс и сам не знал, хочет ли он огорошить противника, гарантируя безопасность армии покровом леса, а вовсе не ее мощью, и его полководческое искусство напрямую связывалось исключительно с хорошо спланированными неожиданными атаками. Только когда после сгущения сумерек сэр Александр Сетон с подчиненными выбрались из окружения английских сил на встречу с Брюсом и сообщили ему о беспорядках в частях, упадке духа врага и единственном шансе разгромить пришельцев в открытом бою, шотландский король обратился с вопросом к своим соратникам в среде капитанов. Ответ прозвучал единодушно.

В первые часы понедельника, 24 июня 1314 года, как только на небе показались лучи зари, англичане увидели, как шотландская армия выдвигается по направлению к ним из леса. Один из батальонов вел Эдвард Брюс, за ним шел с таким же батальоном Джеймс Дуглас, после которого маршировал с третьим Томас Рэндольф. «Что?» — воскликнул король Эдвард, воззрившись на землю, занятую сборными шотландскими войсками. «Они намерены сражаться?» Затем его взору предстало массовое коленопреклонение контингента противника. «Посмотрите!» — расхохотался Эдвард. «Они молят о милосердии!» «Да», — ответствовал сэр Ингрэм д'Эмфравиль, — «но не вас. Они просят Господа о прощении их беззакония против Него. Ибо эти люди или победят, или погибнут».

Д'Эмфравиль был не единственным, кто считал английское войско подготовленным совсем не должным образом. Граф Глостер тоже полагал, что ожидание в течение суток пойдет его соратникам на пользу. Даже теперь, когда лучники с обеих сторон принялись обмениваться друг с другом стрелами, присоединяться к битве им нужды не возникало. Тем не менее, король, начавший выходить из себя при наблюдении сомнений капитанов, обвинил лорда Глостера в государственной измене и лукавстве. Тот же, чрезмерно наслушавшись реплик касательно своей полководческой неопытности, решил, что с него хватит. «Сегодня станет ясно, — я не предатель и не обманщик!» — воскликнул он, обращаясь к монарху, и немедленно подготовил подчиненных рыцарей к броску вперед. В сопровождении ревущих труб, заполняющих воздух криков и общих молитв напрягшихся людей на фоне ржания равно напуганных лошадей граф Глостер и пять сотен всадников направились к рядам Джеймса Дугласа. Остальные соединения последовали за ним несогласованными нападениями, пока в границах считанных секунд положение не вышло из-под контроля обоих командиров.

Король увидел, не осталось никакого иного выхода, кроме как сражаться. Вместе с героическим до степени возведения в легенду рыцарем сэром Жилем д'Аржентайном с одной стороны и опытным графом Пембруком с другой, Эдвард надел шлем и взял в руки оружие. Хотя мы не обладаем записями, рассказывающими о местопребывании на данном этапе каждого из Мортимеров, очень похоже, что они находились рядом с сувереном, тоже подготовившись к нападению. Но пока английские вельможи ожидали, с минуты на минуты думая броситься в атаку, их взору предстала устремившаяся вперед группа шотландцев. К их ужасу, в мешанине бряцающих о латы клинков и хрипов умирающих людей и животных боевой скакун графа Глостера был пронзен копейщиком противника и, в страхе поднявшись на дыбы, в предсмертных корчах сбросил наездника. Зрители уже хотели потребовать от своих людей кинуться к нему на помощь и спасти, но, в тот самый миг, когда Глостер почти избежал опасности, шотландцы с дикими воплями рванули к графу. Вассалы могли только в остолбенении наблюдать, как зарубили сэра Гилберта. Второй по значимости вельможа в государстве, уступающий исключительно графу Ланкастеру, погиб от рук шотландских солдат во вспененной грязи и тине Бэннокберна.

Атака окрасилась намерениями гораздо серьезнее, кони летели по заданной траектории, а сэр Жиль д'Аржентайн торопил спутников туда, где сразили графа Глостера. Тут и там носились лошади, лишившиеся седоков и встретившие грудью пику противника, отчего создавалось общее замешательство. Защищенные броней рыцарские скакуны тоже натыкались на копья, что наполняло воздух звуками треска от раскалывания древк, стонами прощающихся с жизнью, но еще дышащих существ и победными воплями, раздающимися внутри каждого нападающего ряда. В одном из столкновений оказался поражен Эдвард Брюс, но опасность, угрожающую брату короля, увидел Томас Рэндольф, направил своих солдат вперед с реющим над ними стягом и пролетел по месту схватки, вынося раненого в безопасность. Англичане удвоили усилия, но Рэндольф твердо удерживал территорию и, вопреки следующему натиску противника, даже не дрогнул.

Если бы у Эдварда появилась возможность обсудить требуемую стратегию с полководцами, они бы посоветовали ему разорвать шотландские ряды, использовав лучников. Но, так как чрезмерно доверчивые англичане не ждали от врага открытого штурма, их лучники занимали участок от фронта отстоящий довольно далеко. Только сейчас это подразделение двинули вперед, обрушив на шотландцев град стрел. Правда и их способность разбить чужие линии оказалась ограничена. Более того, для такой цели у Брюса под рукой было несколько сотен всадников, и он им приказал лучников потеснить. Последние, как и ожидалось, сцепление значительно ослабили и отступили, оставив на поле рыцарей, дабы те без помощи за спиной двинулись врукопашную, тогда как на них, не переставая, сыпался ливень стрел шотландских.

Именно сейчас стала четко видна истинная слабость английского расположения. Выбранное ими место оказалось настолько узким, что подданные Эдуарда сами себя блокировали, не в состоянии двинуться вперед и окружить шотландцев. Пока рыцари погибали на копьях противника, так и не пробив пути наружу, пехота ожидала позади. Таким образом, преимущество англичан в численности продемонстрировало свою бессмысленность. Под королем Эдвардом убили скакуна. Он упал, вызвав громкие возгласы с обеих сторон, ибо шотландцы попытались прорваться и взять его в плен, а англичане ради спасения монарха принялись биться еще ожесточеннее. В последовавшей отчаянной драке у Эдварда разбили щит, и, казалось, что тот уже погиб. Однако, в критическую минуту, когда шотландцы, наконец, продвинулись, им выпало столкнуться с сэром Жилем д'Аржентайном, яростно метнувшимся навстречу на помощь суверену сквозь ощетинившиеся копья и вращающиеся топоры вражеской пехоты.

Потрясение от падения короля подействовало на англичан катастрофически, шотландцам же аромат победы вскружил голову. Люди Брюса сражались, словно безумные, дождем обрушивая на щиты и шлемы противника удары топоров. Оправданием им служили повешения членов семей и сожженные дома. Так ужасны казались звуки соприкосновения оружия с латами и сиплых пронзаний брошенных вперед копий, так чудовищны восклицания, крики, стоны и вопли, что многие солдаты покидали поле боя. Продолжающие сражаться топтали мертвые тела, их щиты покрылись кровью до степени невозможности прочитать девизы и различить гербы, кони погибших в слепой панике уносились в разные стороны, сталкиваясь с людьми, падающими от изнеможения от потраченных усилий, жары и недостатка сна.

И тут трубачи передового отряда англичан заиграли сигнал к отступлению.

«На них! На них! На них! Они проигрывают!» — победоносно кричали шотландцы, проталкиваясь с пиками наперевес и тесня нескольких, еще оставшихся на лошадях рыцарей. При этих возгласах на границе перехода и спуска леса к месту сражения возникли слуги из лагеря Эдварда Брюса, не принявшие участия в общем бою. Впавшим в неконтролируемый ужас англичанам показалось, что к ним приближается новая и свежая армия противника. Их пехотинцы были абсолютно деморализованы. Джон Барбур, шотландский священник, на основе рассказов очевидцев аккуратно изложил ход событий в своей длинной поэме «Брюс». Он записал, что некоторые из подданных Эдварда вплоть до последнего мгновения стояли твердо и не уступали ни пяди земли. Но все оказалось втуне, войско вышло из-под управления и в страхе рассредоточилось. Пытаясь спастись и бежать, солдаты тонули в протекающей позади поля реке Форт. Их убивали и при стараниях опять пересечь по направлению к своим телегам ручей Бэннокберн. Слишком тяжело для отступления закованные в доспехи сбрасывали их, чтобы уходить было легче. Шотландцы принялись убивать даже мальчишек, приглядывающих за вьючными животными и повозками, прибирая к рукам, все попадающееся на глаза.

Заметив нерешительность короля относительно следующих действий, граф Пембрук схватил поводья его скакуна и определил себе целью вывезти Эдварда к стоящему на севере от них замку. Это был единственный путь к спасению. Но, увидев, как Пембрук вытаскивает суверена прочь, сэр Жиль д'Аржентайн громко обратился к последнему. «Сэр, если зрение меня не обманывает, прощайте! Я не привык бросать битву и выбираю дождаться здесь своей участи и погибнуть, нежели позорно отступить!» С этими словами надежнейший из монарших солдат повернул коня, в последний раз поднял пику и устремился на шотландцев с возгласами: «Аржентайн! Аржентайн!» Гибель от копий шотландцев его иноходца и удар топора, подаривший храбрецу обессмертивший рыцаря достойный и желанный им конец, стали вопросом лишь каких-то минут. Пришли в движение лежащие на глубине связи верности, пять сотен сидящих на конях рыцарей собрались вокруг своего монарха с единственной целью — защитить его жизнь, подобно рою пчел, защищающих их королеву. Никто из этих всадников никогда прежде не находился в подобном положении, данное поведение лежало вне какой-либо логической или просчитанной стратегии. Они с безумной скоростью летели к замку, представляя мгновенно перемещающуюся стену закованных в сталь призраков, раскидывающих шотландских пехотинцев на всем пространстве поля сражения. Как бы то ни было, не все рыцари-всадники ускакали. Убедившись, что преследование врага больше монарху не угрожает, граф Пембрук и несколько вассальных по отношению к нему вельмож пришпорили коней и повернулись, дабы отстоять занятую территорию и отбросить шотландцев. Исходя из ограниченности имеющихся у нас сведений, можно думать, что среди них был и Роджер Мортимер.

Эта акция в тылу являлась самой опасной частью битвы, исключая самоубийственные нападения на противника графа Глостера и сэра Жиля д'Аржентайна. В процессе сопротивления натиску шотландцев погибло множество из людей графа Пембрука. Настал час, когда им пришлось бороться даже, чтобы отступить. Сам граф потерял скакуна и лишь пешком сумел покинуть поле брани. Роджеру так не повезло. Его окружили, обезоружили и взяли в плен.

Что случилось далее, покрыто для нас завесой неизвестности, но возможны гипотезы. Мортимер-младший приходился Роберту Брюсу троюродным братом, равно как и покойный граф Глостер. Также он являлся верным союзником графа Ольстера, на чьей дочери Брюс был женат. Роджера привели к шотландскому королю и обращались с ним со все должным почтением. Выкупа за Мортимера не потребовали. Вместо этого ему поручили доставить личную печать короля Эдварда и его щит, обнаруженные на месте столкновения, властелину в замок Бервик, как и тела графа Глостера и Роберта Клиффорда. Роджеру не выпало ни ощутить тяжесть выкупа, ни приходящую со смертью боль, он был осужден на затруднение в передаче знаков великодушия монарха шотландского монарху английскому.

*

Бэннокберн поразил англичан в самое сердце. Подобного разгрома никогда до сих пор не видели. Он разрушил последние следы присутствия в Шотландии чужаков и открыл север Англии для набегов соседей. А еще — стал зеркалом, отражающим влияние графов Ланкастера и Уорвика. У них появилось влияние, позволяющее требовать перестановок к королевских свите и хозяйстве. Графы жаловались, что через уже два года после смерти Гавестона Эдвард открыто пренебрегал Распоряжениями, что он назначал на должности людей, не достойных высоких почестей, что прощал долги, распоряжаться которыми не входило в рамки его полномочий. Кто-то всерьез опасался, что легкомысленное отношение Эдварда к установленным ранее Распоряжениям успело вызвать особенно сильный Божий гнев. Архиепископ Кентерберийский угрожал отлучением всем тем, кто не прислушался к их условиям, что и вылилось в разгром английского войска при Бэннокберне. Для рассмотрения проблемных вопросов в начале сентября в Йорке был созван парламент.

То, что Эдвард не слишком пострадал от данной сессии парламента обязано поддержке его верных сторонников, подобных Пембруку и Роджеру. Людей, чье мнение в качестве представителей монаршей свиты, обладающих значительным политическим влиянием, просто не могло сбрасываться со счета. Сподвижниками Мортимера выступали рыцари из Херефордшира и Шропшира, и, казалось, что он набрал тогда и стал использовать ту степень власти, что поможет ему отныне при каждом подворачивающемся случае. Парламентские слушания 1314 года прекрасно это проиллюстрировали. Со своих постов были сняты канцлер и казначей. Назначенные на их места не являлись королю врагами, а один совершенно определенно приходился другом Роджеру. С младшими чиновниками произошло то же самое. Пока раздавались призывы изгнать от двора Джона де Чарлтона, сидящие в Йорке депутаты утвердили его на должности гофмейстера-управляющего хозяйством и свитой суверена. Уильям де Мелтон, следующий дворянин, позднее избранный Эдвардом наряду с Роджером для переустройства двора, получил назначение хранителем гардероба. Вопреки обновленным ходатайствам Ланкастера предоставить должности его людям, почти во всех отношениях парламент Йорка увидел утвердившимися или поднявшимися придворных, благосклонных к Роджеру с дядюшкой и к графу Пембруку. Нашлось лишь одно знаменательное исключение: продолжительное присутствие сэра Хью Деспенсера-младшего.

Деспенсер, женившийся на племяннице короля, попал в орбиту милости Эдварда почти сразу после гибели Пьера Гавестона. Хотя монарх доверял совету таких, как граф Пембрук, после его коленопреклоненной мольбы о прощении за участие в делах Гавестона и графа Херефорда он мечтал об особом соратнике, который помогал бы ему с проблемами в правлении. В эпоху, когда среди знати дружба определялась узами крови, брака, политическими союзами и весомыми военными доводами, Эдвард стремился приобрести друга истинного, личного, поддерживающего его так же, как делал это Пьер. Несмотря на подходящий возраст, Роджер совсем не подходил по перечисленным качествам, являясь чересчур полководцем, чересчур заинтересованным в Ирландии и, возможно, чересчур очарованным объятиями своей супруги. Что стало к 1314 году ясным и чего Мортимер по-настоящему боялся, это то, что подошел здесь Хью Деспенсер. Человек, поклявшийся разрушить его клан в рамках мести за гибель деда от рук деда Роджера в битве при Ившеме, пятидесятью годами ранее.

Мортимер оставался при дворе вплоть до окончания 1314 года, отправившись на юг в последние дни октября — в начале ноября. По всей вероятности, он был вместе с королем, когда 2 января тело Пьера Гавестона захоронили в любимой усадьбе Эдварда, в принадлежащим монархам Лэнгли. Присутствовали графы Пембрук и Херефорд, как и четверо епископов, архиепископ, тринадцать аббатов и более, чем пятьдесят рыцарей. Нет сомнений, для суверена момент являлся мучительным. Два его ближайших товарища еще с детства, графы Корнуолл и Глостер, погибли, а ведь Эдварду едва перевалило за тридцать.

*

Власть в Шотландии оказалась не просто получена с помощью толчка при Бэннокберне, ее удалось достигнуть финальным утверждением независимости, ради которой Роберт Брюс сражался с 1306 года. На протяжении этого времени он научился никогда не почивать на лаврах. Соответственно выработанной привычке теперь король Роберт планировал отослать своего брата Эдварда добиваться собственного государства в Ирландии. В случае успеха оба они станут монархами с разных сторон Ирландского моря. В доказательство королевской крови Эдварда Роберт установил наследование шотландского трона в его пользу, если суверен умрет, не оставив потомка мужского пола.

Шотландцам удалось окружить вынашиваемые планы по вторжению абсолютной тишиной. Джон де Хотэм, находившийся в Ирландии с 5 сентября до конца ноября 1314 года по служебным вопросам не слышал ни о чем подозрительном. Но как только слух о намерениях врага достиг Вестминстера, Роджер принялся действовать. По правде говоря, его внезапное решение об отплытии в Ирландию это первое указание, имеющееся у нас, об осведомленности английского двора о неизбежности пересечения соседом границ. 14 марта Мортимер назначил доверенных лиц, которые бы представляли его в Ирландии в течение двух лет, какое-то время довольно ясно не предполагая путешествия. Однако 26 апреля Роджер мнение изменил и велел доверенным лицам представлять его в Англии, заручившись королевскими охранными грамотами для отплытия в Ирландию для себя и для Роберта Фитцалана. Прояснив оставшиеся в Вестминстере дела, включающие пожалование арендной платы своему брату, Джону Мортимеру, землевладельцу на территории короля, сорока фунтов стерлингов в год пожизненно верному стороннику, Роберту де Харли, и ходатайство для столь же преданного вассала, Хью де Турпингтона, отдать ему на поруки сохранение замка Килдейр, Роджер направился на запад через промокший от дождя край и в Уэльсе сел на корабль, отбывающий в Дублин.

Каким образом Роджер столь рано узнал о вторжении противника? Вопрос интересен, ведь остальные представители английского двора пребывали в неведении: даже после высадки Брюса планы концентрировались исключительно на использовании ирландских войск в шотландских битвах. Объяснение должно скрываться в создаваемых для сбора разведывательных сведений контактах Мортимера. Из хода последующих событий мы знаем, что Роджер прибегал к услугам шпионов, да и отчеты его об Ирландии в качестве правителя фиксируют отправку в Англию священников с другими уполномоченными с тайными донесениями для короля, которые Мортимер не желал предоставлять пергаменту. В частности, в 1317 году он обвинил двух из своих вассалов в приглашении в Ирландию Брюса для занятия там первого в государстве места. Нам известно, что Роберт Брюс сначала относился к нападению брата на Ирландию чрезвычайно осторожно. Но, если обвинение Мортимера обосновано, оно объясняет, почему Роджер изменил планы и, добившись поддержки, направился в Ирландию за целый месяц до предполагаемого завоевания. Вероятно, засланный в Ирландию агент уже послал ему весточку о передаче подобного сообщения. Как бы то ни было, следует задаться вопросом, почему Роджер позволил подозреваемым в предательстве людям продолжать служить в его войске. Больше похоже, что Роджер приобрел свои знания о подготовке шотландцами нападения, благодаря связям среди урожденных ирландцев, ибо Брюс предварительно написал им, прося о поддержке. Таким образом, уже обладая скуднейшими из возможных данных, Мортимер отправился в Ирландию.

26 мая 1315 года Эдвард Брюс высадился в Олдерфлите, теперь ставшем Ларном в графстве Антрим. Английские лорды края оказались менее осведомлены, чем Роджер, и до единого были захвачены врасплох. Ирландцы подготовились не лучше, хотя Брюс-старший уже успел прощупать почву в их отношении. Но Эдварду Брюсу сыграла на руку перемена погодных условий. Прибыв тогда, когда шквальные ливни 1315 года грозили смести на своем пути урожай, он сумел убедить местных властителей принять радикальное решение, которого от них ждали. Брюс-младший привес с собой копии послания от брата Роберта, обращенные «ко всем ирландским королям, к священникам, к младшему духовному чину и к жителям Ирландии, его друзьям»:

…(с тех пор как) наш народ и ваш народ освободился после древнейших времен, разделяя одно национальное происхождение и будучи вынужден вместе выступать еще охотнее и радостнее в дружбе, благодаря общему языку и общим традициям, мы отправили к вам наших возлюбленных родичей, носителей сего письма, для переговоров с вами от нашего имени. Эти переговоры касаются постоянного укрепления и поддержания неприкосновенности особой дружбы между нами и вами, дабы с Господней помощью наша нация сумела опять обрести свою прежнюю свободу.

Роберт Брюс надеялся, что ирландцы помогут брату завоевать королевство, но это не являлось его единственной целью или даже первостепенной. Истинное намерение шотландца состояло в растягивании границы, по которой англичанам приходилось обороняться, тем самым ослабляя возможности Эдварда выслать войско для отмщения за Бэннокберн. Ирландцы, со своей стороны, посчитали, что шотландцы предлагают себя в сподвижники в их борьбе как раз в период, когда множество кланов испытывало сложности с достаточным количеством еды. Поэтому некоторые из них с радостью заверили Эдварда Брюса в поддержке.

Эдвард Брюс явился со значительной силой. С ним были знаменитый сэр Томас Рэндольф, завоеватель Эдинбургского замка, сэр Джон де Солис, сэр Джон де Стюарт, сэр Фергюс д'Ардроссан и проницательный сэр Филипп де Моубрей, хранитель крепости Стирлинг, теперь полноценный патриот Шотландии. К ним присоединились Доннелл О'Нил, король ирландского государства Тир Эогайн, и лорды О'Кахан, O'Ханлон, Макгилмэри, Маккартан и O'Хаган. Граф Ольстер в описываемое время находился в Коннахте, слишком далеко, чтобы организовать какое-либо сопротивление, и подвластные ему лорды, решившие не сразу идти на слияние войск с шотландцами, совершали крайне мало или совсем не совершали незамедлительных попыток по оказанию им сопротивления. Несколько ирландских лордов, не обрадованные союзом с О'Нилом и подозревающие, что шотландцы захотят установить собственное налогообложение, а фактически оброк, осмелились на противостояние. Они собрались у прохода Мойри пасс, но были разбиты шотландской армией, тогда как Эдвард Брюс с товарищами приступил к первой из своих задач: к покорению ближайших к Шотландии территорий.

29 июня 1315 года Эдвард Брюс прибыл в Дандолк. Вплоть до настоящего момента ему приходилось как обихаживать, так и заставлять местных ирландцев оказывать себе поддержку, не говоря о мерах по их внутреннему размежеванию, чтобы он мог с большей легкостью разбить противника в сражении. Как прекрасно понимали и Эдвард Брюс, и его советники, единственным способом, при котором шотландцы полностью бы покорили Ирландию, являлось заручение помощью местных лордов. Но сейчас в Дандолке он использовал иную тактику — страх. Собравшиеся в городке англо-ирландские войска в ночь накануне битвы спали плохо, — Брюс уже раскинул лагерь у ворот. На следующее утро были высланы разведчики, — узнать насколько крупная армия приведена. «Да что там, каких-то сотен полдюжины», — доложили те, и городские жители вооружили и выставили своих ополченцев. Сражение, однако, оказалось тяжелым, и победа внушала серьезные сомнения, пока шотландцы не вынудили дандолкцев вернуться в родные стены. Ирландские лорды, бившиеся с ними плечом к плечу, отступили, оставив горожан на милость убийц. Уличная грязь от крови покраснела. Шотландцы принялись без разбора грабить и убивать. Они обнаружили богатые склады вина, и солдаты продолжили позволенный их лордами затянувшейся пьяный погром, пока город не был разрушен, а большинство мужчин и значительное число женщин и детей зарублены насмерть. Это стало посланием ко всем остальным мучающимся от нерешительности ирландцам: или те поворачиваются лицом к Брюсу, или судьба, постигшая народ Дандолка, окажется также разделена и ими.

Когда до него дошли известия о Дандолкской резне, Роджер, вероятно, находился в Триме. Сложившееся положение не побудило Мортимера присоединиться к поднимаемой верховным судьей армии, собирающейся в крепости Гринкасл. Равно не представлялось, чтобы он влился в отдельное войско графа Ольстера, созывавшего людей Коннахта и вассалов могущественного ирландского лорда, Фелима O'Коннора. Возможно, что данное поведение обуславливалось решениями парламента, который мог состояться в начале июля в Килкенни. В любом случае, кажется допустимым, дабы силы Роджера проявили себя в качестве арьергарда, готового при необходимости и снабжать провизией подкрепление. Армия графа Ольстера прошла через север округа Мит по направлению к Атлону, после чего двинулась на север навстречу войску верховного судьи на юге Арде, слившемуся с ней 22 июля. После нескольких стычек, где Брюса вынудили отступить, решили, что против шотландцев граф пойдет один. Войско верховного судьи вернулось на юг, так как запасы продовольствия истощались, и, по всей видимости, нужды во втором армейском подразделении больше не возникало. Ольстер отправился на север к Колрейну, но Эдвард Брюс, отступая вдоль глубокой и быстрой реки Банн, разрушил переброшенный через нее мост, сделав полноценное столкновение между двумя войсками невозможным. Тем не менее, незначительные стычки продолжились, и противники в равной мере предали оба берега опустошению. «Как одна, так и другая армия не обошли ни леса, ни равнины, ни поля, ни урожая зерна, ни жилища, ни амбара, ни храма, не пустив на них огонь и не разрушив до основания», как засвидетельствовал один из летописцев. Совпав с ущербом от ливней, разрушение предстало во всем своем ужасе. То, что не вымокло и еще не сгнило, сгорело.

Эдвард Брюс не являлся талантливым стратегом, но таковые находились с ним рядом, поэтому и он, и его команда советников нашли способ нанести удар собранной против них на другом берегу реки армии. Эдвард Брюс втайне предложил Фелиму O'Коннору, при условии, если тот бросит графа, владение всем Коннахтом. Сопернику Фелима, Рори O'Коннору, пришедшему отдельно, было обещано участие в его войне за Коннахт, но только пока тот будет защищать земли своего врага. Рори, старый противник Фелима, вскоре вернулся в Коннахт, разграбив и предав огню все главные города региона, включая и имения конкурента. Фелим, получивший от графа Ольстера позволение вернуться для обороны территории, был разбит Рори и вынужден признать его превосходство. Совершенно не вступая в сражения, Эдвард Брюс уничтожил большую часть Коннахта, убил сотни местных жителей и радикально сократил имевшуюся в распоряжении графа Ольстера армию на противоположном берегу реки Банн.

В этот момент в Англии стали раздаваться вопросы о верности ирландцев. 10 июля Эдвард написал всем ирландским лордам, включая Роджера и определенное число тамошних арендаторов Мортимера, требуя подтверждения их преданности английской короне. Возможно, состоящими в войске верховного судьи лордами это обсуждалось, ибо множество дошедших до нас ответов, единогласно говорящих о надежности спрашиваемых, были сформулированы довольно однотипно. Также заметно, что никто из рыцарей Роджера отвечать не стал, да и Мортимер-младший заверения в верности монарха не отправил. Это хорошо иллюстрирует его личную ответственность за преданность своих вассалов и, значит, полное им доверие.

1 сентября в Линкольне произошло заседание парламента, на котором постановили послать в Ирландию Джона де Хотэма, чтобы держать Эдварда в курсе разворачивающихся там событий. Но прежде чем он успел выдвинуться ход вещей катастрофически поменялся. 10 сентября граф Ольстер и Эдвард Брюс встретились в битве при Конноре. Представляется, что, как и при Бэннокберне, граф не ожидал нападения и, в действительности, отступал, дабы присоединиться к Фелиму O'Коннору, но шотландцы пустились в преследование его солдат и спровоцировали сражение. Для Ольстера это стало крахом. В плен попал его кузен, Уильям де Бург, равно как и несколько других лордов и наследников, а армия устремилась к замку Каррикфергус, где гонящиеся по пятам шотландцы немедленно взяли ее в осаду. Самому графу удалось избегнуть боя, присоединившись в Коннахте к Фелиму O'Коннору, пока оставшиеся англичане обвиняли его за спиной в совершении измены. Как-никак он приходился Роберту Брюсу тестем. Ольстер утратил не только положение главы своих людей, он подвергся обвинению в предательстве государства.

Роджер, вместе с другими ирландскими вельможами, был вызван в конце октября на собирающуюся в Дублине сессию парламента. Целью ее являлось координирование Джоном де Хотэмом кампании по оказанию сопротивления. Но шотландский морской капитан, Томас Дун, поддерживая свое верховенство в открытом море, опередил де Хотэма своевременным отплытием и не возвращался вплоть до 5 ноября. К этому сроку Роджер с дружественными ему лордами покинул Дублин и оставил парламент. Обсуждать стратегию времени не было: в Коннахте почти каждый город страдал от огня и разрушения, наносимого воинственными ирландскими кланами и шотландскими грабителями. Распространение всеобщего уничтожения за границы графства Мит являлось лишь вопросом считанных дней.

То, что произошло через месяц не вполне понятно. Когда Роджер организовывал своих людей на северной границе Мита, никакого летописца рядом с ним не наблюдалось. Самый подробный из отчетов о шотландской кампании написан шотландским священником, вернувшимся на родину несколько десятилетий спустя. Он, по-видимому, путает эпизоды грядущего штурма со случившейся ранее битвой при Конноре, где граф Ольстер потерпел поражение. Что мы знаем наверняка, это то, что 13 ноября или где-то поблизости Томас Рэндольф вернулся из краткой поездки в Шотландию с пятью сотнями свежих опытных солдат. И что вместе с Эдвардом Брюсом они начали продвижение из Каррикфергуса на юг, осаждающую часть отряда оставив позади. Будучи осторожны с откровенным прорывом на территорию графства Мит, контролируемого Роджером, Рэндольф с Брюсом сохранили запасной контингент в местечке Ноббер, в среднем, милях в десяти на северо-восток от Келлса. 30 ноября соратники пересекли реку Ди и направились к реке Блэкуотер.

Неделю спустя две армии сошлись у городка Келлс. Роджер обеспечил замок продовольствием, перевел крупный рогатый скот из внешних округов и придал воротам и стенам города готовое к обороне состояние. Это не являлось приготовлениями к осаде, тем не менее, поддерживало бы его на поле брани, ибо Роджер решил сражаться тут, на северной границе Мита, стараясь прогнать шотландцев со своих земель. Подробности крайне скудны, но, кажется, что ради завлечения шотландцев в намеченное им место, Роджер выслал двух вассалов, Хью и Уолтера де Лейси, которые бы и заманили Брюса в Келлс. Наживкой исполнителям служила верность лорда O'Демпси, ирландского короля территории Оффали, предположительно намеревавшегося присягнуть шотландцам. В обоих лагерях понимали, подобные обещания — это единственная надежда Брюсов покорить Ирландию. Поэтому король Роберт и поверил.

Учитывая оставленный Эдвардом Брюсом в Ноббере гарнизон, что на главной дороге к югу, в Наван, первоначально он в любом случае мог планировать Келлс обойти. Но, в конце концов, попал прямиком к армии Роджера. Финалом стала катастрофа. Шотландцы принялись предавать город огню. Единственный летописец, описавший сражение (хронист аббатства Святой Марии в Дублине), приписывает поражение предательству со стороны Хью и Уолтера де Лейси, оставивших Роджера «на третьем часу». Это равно может обозначать и третий час битвы, и третий час дня, то есть, в переводе на ясную для нас терминологию, что-то около 9 часов утра. Вероятно, что они сделали вид отступления с поля брани, так как летописец утверждает, что Хью с Уолтером «повернули щиты», возможно, подразумевая, что, тем самым, затянули армию Роджера в западню, между собой и шотландцами. Но это неправдоподобно, учитывая, что несколько из ведущих вассалов Мортимера позднее избавили братьев де Лейси от прямого взаимодействия с шотландцами. Вряд ли бы Хью с Уолтером сумели бы надеяться на поддержку, поверни они ранее против своих спасителей оружие. Гораздо вероятнее предположение об обыкновенном бегстве братьев де Лейси после трех часов сражения, что оставило Роджера в одиночестве против превосходящих его сил. Как бы то ни было, вскоре Мортимер оказался в отчаянном положении. Летописец продолжает, добавляя, что «один Роджер с несколькими другими соратниками» выжил в бою. Похоже, что он отступил в город, окруживший беглеца стеной огня, и прорубал себе путь, круша шотландцев, которые, исходя из используемых теми ранее стратегий, держали городские ворота. Против горстки, но опытных боевых рыцарей в полном снаряжении и на конях такой дерзкий маневр казался опасным, однако, вполне приходился по силам. В конце концов, Роджер с группой рыцарей вырвались из устроенной в Келлсе резни и поскакали к Дублину. Их войско в корне разметало, Келлс сгорел, а графство Мит, равно как и Ирландия, было распахнуто для вторгнувшихся шотландцев.

В Дублине Роджер встретил Джона де Хотэма. Решили, что Мортимер должен вернуться в Англию и дать отчет о недавно разразившихся бедствиях. Страна оказалась целиком утрачена. В руках англичан осталось лишь несколько замков. Английское правительство в Ирландии было порвано в мелкие клочки. К Рождеству 1315 года Роберт и Эдвард Брюсы могли честно заявить, что отвоевали доминирование над более чем третью Британских островов у короля Англии в течение каких-то лет двух. Но пока в Шотландии английское правление чахло, Ирландия еще не была полностью разбита. На островах существовало множество таких, как Роджер Мортимер, постановивших, что бой следует продолжать.

* * *

Конкретного доказательства сражения Роджера при Бэннокберне нет, но это не очень удивляет, ибо чаще всего летописцы фиксируют имена убитых. Таким образом, требуется некоторое обсуждение имеющихся у нас доводов. Во-первых, Роджера вызвали для оказания личной услуги, и он оставлял приходящие сообщения без внимания, исключительно находясь в Ирландии или уже получив разрешение ее посетить, как случилось в 1310 году. Во-вторых, Мортимер очень недолго пребывал с Эдвардом в Йорке после прибытия туда короля на обратном пути из Шотландии, что доказывает и его сопровождение суверена домой. В-третьих, существуют косвенные документальные данные, основанные на работе продолжателя хроники Николаса Триве. Против этого возражает факт подтверждения дара, совершенного отцом Роджера. Подтверждение сделал предположительно Роджер же в Уигморе 17 июня 1314 года. Можно подумать, это указывает на его присутствие там, что довольно далеко от расположения армии и для участия в бою шесть дней спустя. Однако, заметно, что пожалование является подтверждением статьи, текст которой обнаружили лишь в Уигморе, и данное пожалование адресовано жителям уэльского Майлиэнида. Сотни подответственных Роджеру мужчин из Майлиэнида вызвали в Шотландию, и, возможно, что пожалование им стало его ответом на их возникшие по дороге к полю сражения жалобы. Если так, то это надежно подтверждает присутствие Мортимера в движущейся на шотландцев армии. Ибо ему лично требовалось позволить Уигморской статье оказаться запрошенной, переписанной, повторно предоставленной, а также послать свою печать, чтобы ее узаконить. Что до нахождения Роджера Мортимера во время битвы, тесным образом связанные с королем в сражении рыцари, такие как Пейн Тибетот, сэр Жиль д'Аржентайн и Роберт Клиффорд, являлись частью едва ли сменяемой охраны суверена. Лорд Мортимер из Чирка совершенно точно сотрудничал с ними в 1300 году в бою при Керлавероке. Пусть теперь прежние юноши стали старше, вероятно, их команда продолжала исполнять ту же роль и в 1314 году. Если лорд Мортимер из Чирка и рассматривался уже слишком постаревшим для обязанностей защищать монарха, существует возможность, что он сохранял свое положение персоны, достойной близости к властителю, пусть и исключительно дающей советы или принимающей приказы для уэльсцев. Вдобавок, пятеро из шести телохранителей 1300 года (исключая лорда Мортимера из Чирка), были с Роджером из Уигмора, когда он в 1306 году оставил войско Эдварда Первого ради участия в турнире. Таким образом, можно предположить, что их команда вместе с Роджером представляла собой несгибаемую боевую элиту, и что большинство из них, если не все, присутствовали с Эдвардом Вторым при Бэннокберне.

Учитывая статус и опыт Роджера, наиболее вероятно, что в момент сражения он был рядом с королем, как и указывалось выше. Поэтому взятие его в плен легче всего объясняется участием в защите отступления Эдварда. Не похоже, чтобы Мортимер находился среди рыцарей, захваченных с графом Херефордом. На это есть две причины. Во-первых, летописцы не упоминают его имя рядом именем графа, хотя там фигурирует несколько дворян рангом скромнее. Во-вторых, Роджер скоро вернулся с Эдвардом в Йорк и, возможно, был отправлен с печатью и телом Гилберта де Клэра.

Гилберт де Клэр (погиб в 1314 году), граф Глостер, являлся кузеном Брюса. Бабушка Роберта Брюса по отцовской линии это Изабель де Клэр, сестра Ричарда де Клэра, деда Гилберта. А матушкой Ричарда и Изабель была Изабель Маршал, правнучатая тетушка Роджера.

Многое из нам известного происходит из продолжения летописи Николаса Триве. Эта часть работы написана монахом-доминиканцем со склонностью к мелочам, касающимся печатей. Роджер де Нортбург, хранитель личной королевской печати, погиб в сражении, и печать, равно как и монарший щит, оказались найдены много позднее. Монах зафиксировал только, что Брюс послал ее Эдварду в Бервик с «Роджером Мортимером». Как часто бывает в случае с Мортимерами, хочется уточнить, какой в точности Роджер Мортимер имеется в виду? Хотя сначала можно предположить, что, скорее всего, речь идет о старшем рыцаре, лорде Мортимере из Чирка, выпущенном без выкупа, существуют основания верить, что это был Роджер. На это указывает положение некоторых его земель, соседствующих с монастырем автора хроники. Вероятно, пишущий являлся монахом из Илчестера, так как в своей летописи он упоминает два храма, поврежденных от нападений в границах двух миль от города. Также в радиусе четырех миль от Илчестера размещалось имение Одкомб, относящееся к собственности Роджера, отчего тот был хорошо известен автору. Еще Мортимер-младший больше своего дядюшки обладал связями с графом Ольстером в Ирландии, отцом супруги Брюса. В конце концов, если Роджер Мортимер, на которого ссылается продолжатель летописи Николаса Триве, это лорд Уигмор, то получается объяснить, каким образом он присоединился ко двору вскоре после сражения и намного быстрее большинства из взятых в плен рыцарей.

И новый канцлер, Джон Сандалл, епископ Винчестерский, и новый казначей, сэр Уолтер де Норвич были позднее (в 1318 году) избраны королем для коалиции с Роджером и другими в целях надзора за реформой монаршего хозяйства. Сэр Уолтер настолько пользовался доверием Роджера, что, пусть и оказался вынужден заседать в комиссии, в 1322 году обрекшей того вместе с дядюшкой на смертный приговор, потом Мортимер-младший его простил и позволил остаться на службе.

Если предположение верно, то это значит, что вся кампания, описанная в работе Барбура «Брюсы» и представляющая битву при Конноре продолжительной, перепутала детали следующих сражений, сделав их одним долгим изложением событий при Конноре. И Орпен в труде «Ирландия при норманах», и Фрейм в «Брюсах в Ирландии» не сильно сбрасывают со счета подобную возможность. Тем не менее, хронология в «Брюсах» не так точна, чтобы доверять восстановлению того, что способно было произойти при Келлсе. Поэтому мы постоянно возвращаемся к летописи монастыря Святой Марии в Дублине. А там относительно краткого эпизода 1317 года (напечатанного в качестве приложения во втором томе) даны исключительно отрывочные детали.