Величайший из изменников. Жизнь сэра Роджера Мортимера, первого графа Марча, правителя Англии в 1327-1330

Глава 13 Король во всем, кроме наименования

Заговор замка Беркли, без сомнения, одно из самых значительных событий в европейской истории, ставшее еще более важным из-за сохранения своей тайны на протяжение почти семи столетий. Никакое другое событие не может сравниться с ним. Королей временами низлагали, или даже убивали, а их троны занимали новые суверены, но никогда подданный не низлагал властителя, разыграв потом его смерть и погребение, тем не менее, секретно сохранив ему жизнь с целью получения влияния на преемника.

Начало заговора берет исток в признании Роджером важности опеки над Эдвардом Вторым. Это произошло еще много месяцев назад, как показывает захват Мортимером бывшего суверена в начале апреля. Приобретение власти над низложенным королем было не просто средством снизить возможность побега Эдварда или вероятность, что граф Ланкастер не прибегнет к нему, как к политическому оружию, оно также предоставляло Роджеру контроль над Эдвардом Третьим. С тех пор, как Эдварда Второго вынудили отречься от трона, низложенный монарх представлял для сына опасность, хорошо сравнимую с опасностью, угрожающей Роджеру и Изабелле. Получись его спасти, он заявил бы о примененном к нему принуждении незаконно отказаться от короны. И пожелай кто-то могущественный восстановить того во главе страны, юному королю пришлось бы выбирать между противостоянием отцу на поле брани и собственным отречением. Последнее даже не рассматривалось, ведь, в таком случае, прежний суверен несомненно приговорил бы матушку Эдварда-младшего с Мортимером и многими другими присоединившимися к ним во Франции людьми к смерти. Поэтому, учитывая пребывание Эдварда Второго под надзором Роджера, молодой король зависел от вельможи в вопросе устойчивости трона и безопасности для жизни своей матери.

Существовала еще одна серьезная причина, чтобы в 1327 году оставить Эдварда в живых: Изабелла не хотела убийства мужа. Ее нежелание совершать преступление подкрепляется посылкой супругу в темницу подарков и бурной минутой во Франции, когда Изабелла предположила, что может вернуться к нему, продолжая испытывать к Эдварду некую привязанность. Убийство человека являлось также действием кощунственным, а если жена убивала мужа, то вдвойне. Подобный поступок мог повлечь за собой божественное возмездие. То есть, и в личном, и в религиозном отношении Изабелла хотела того же, что и Роджер: сохранить короля в живых. Будучи женщиной умной, она могла еще предвидеть, — существование Эдварда способно помочь в формировании привязанности к Мортимеру ее сына. А вот если произошло бы противоположное, и низложенного монарха убили бы, между ней, Роджером и новым королем разверзлась бы пропасть. У них с Мортимером на руках лежала бы кровь, а отпрыск убиенного человека, без сомнения, пылал бы жаждой мести.

Именно об этом размышлял Роджер, покинув двор в начале сентября: добейся он успеха в сохранении контроля над Эдвардом Вторым, и их с Изабеллой повседневность будет спасена. Но это не являлось легко поддающейся решению задачей. Для удачного воплощения заговора в жизнь особенно необходимы были четыре условия. Во-первых, все детали следовало распределить по сколь возможно малой, столь и верной группе людей. Во-вторых, требовалось использовать государственные механизмы, чтобы убедить сторонников Эдварда Второго и страну в целом, что он мертв. В-третьих, пришлось бы устраивать королевские похороны, организованные с той степенью помпезности, словно низложенный монарх и правда скончался, а это включало в себя демонстрацию останков. И, в конце концов, после объявления о предположительной смерти, бывшего короля следовало содержать в строжайших безопасности и тайне.

К 18 сентября, когда Роджер получил из Англси послание де Шалфорда, все уже было готово. Он вручил письмо Уильяму де Окли и послал того в замок Беркли применить «подходящее средство». Де Окли, скорее всего, прибыл в обществе Томаса Гарни, вассала Беркли, Уильяма Бокёра и ставленника Роджера, Саймона (или Симона) Берефорда. Они остановились в замке Беркли 20 или 21 сентября, когда Мортимер уже находился на пути в Лондон. 21 сентября Томас Гарни отбыл из цитадели с письмами, оповещающими короля, Изабеллу и Роджера, что Эдвард Второй в тот день приказал долго жить. Разумеется, и Мортимер, и Изабелла понимали подложность документов, но для Эдварда Третьего их содержание стало потрясением. По его мнению, отец скончался. Поздно ночью 23 сентября, сочиняя послание кузену, юноша печально отметит, что батюшка был «призван Господом».

Настал черед решающей части заговора: убеждения страны в действительности смерти короля. Было важно, чтобы никто не рассматривал предполагаемых останков Эдварда, прежде чем их подвергнут бальзамированию. Роджер велел Гарни вернуться в замок Беркли с приказом, дабы известия о кончине сохранили там в тайне до 1 ноября. Он убедил правящего суверена не объявлять о случившемся, пока не завершится заседание Парламента (28 сентября). В этот день двор вступил в период скорби по человеку, являвшемуся скорее беспомощным, чем волевым властелином, и процесс приготовления к погребению начался.

Имелось две различающихся друг с другом части похорон: общественная и личная. Личные моменты следовали один за другим еще до оповещения о кончине. Тело приняли, избавили от внутренностей, забальзамировали и обрядили в пропитанный воском саван. Сердце изъяли и поместили в серебряную вазу для преподнесения Изабелле, возможно, в соответствии с ее собственной просьбой, дабы подкрепить мнение о достоверности смерти Эдварда Второго.

Общественная часть похорон была, тем не менее, гораздо нарочитее. Вопреки отвергнутому ходатайству от монахов Вестминстерского аббатства о захоронении Эдварда Второго рядом с его отцом и дедом — королями в своих стенах, было организовано мероприятие, более подходящее королю низложенному. Государственному чиновнику, ответственному за погребение, Хью де Гланвиллю, поручили проследить за перенесением тела в глостерский Собор Святого Петра, находящийся в ближайшем достойном крупном монастыре. Останки обрядили в монаршие одежды, положили на дорогие восточные ковры и поместили внутрь свинцового гроба, в свою очередь поставленного в деревянный. Для перевозки трупа из крепости Беркли в Глостер использовали личный экипаж аббата, задрапированный черным полотном. Лорд Беркли, мэр города и множество местных жителей прошествовали к приблизившемуся к Глостеру кортежу и шагнули через ворота монастыря в храм, где поднялись к установленному у алтаря гробу.

Этот гроб стал средоточием мероприятия. Специально созданный в Лондоне он обладал по бокам изображениями английских львов, каждый из которых носил покрытую краской мантию, расшитую королевскими гербами. По углам его стояли фигуры взирающих на тело четырех евангелистов. Вокруг катафалка расположили восемь фигур ангелов, покрытых позолотой и держащих испускающие ароматы благовоний курильницы. В центре всего этого, на самом катафалке, под балдахином также золотого шитья лежала вырезанная из древесины фигура короля в златотканном платье и в позолоченной же короне. Зрелище было восхитительным: люди преодолевали огромные расстояния, чтобы стать свидетелями данного редкого в монаршей семье мероприятия. Пришло столько народа, что пришлось установить вокруг четыре объемных преграждения из дуба, дабы не повредить фигуры и не опрокинуть сотни озаряющих гроб свечей.

Роджер гарантированно мог присутствовать и лично участвовать в приготовлениях. Он являлся одним из немногих вельмож, способных вспомнить похороны предыдущего короля, состоявшиеся двадцать лет тому назад. Его последнее известное нам пребывание при дворе датируется 22 октября, днем, когда Хью де Гланвиллу поручили оплатить все счета и сохранить отчет о совершенных для похорон действиях. Имя Мортимера не замечено с этого момента в записях вплоть до 7 декабря, когда он с перерывом в шесть недель засвидетельствовал в Лестере две монарших хартии.

Для присутствия при погребении в Глостер 19 декабря прибыл двор. Из присутствующих лишь горсточка — Роджер, Изабелла и несколько доверенных лиц, таких как Беркли и Малтраверс, — знала, мероприятие таит в себе загадку. В глазах преобладающего большинства происходящее было настоящими похоронами прежнего суверена. Мортимер исполнил свою роль тщательно, специально для этого выбрав черный камзол. После церковной службы они с Изабеллой задержались в Глостере еще на одну ночь, после чего уехали.

Только в Уорчестере, два дня спустя, Эдвард Третий, в конце концов, услышал от матушки правду. Можно исключительно предположить степень его потрясения. Вся страна поверила в смерть отца, благодаря торжественным речам юноши. Он и сам верил в нее на протяжение последних трех месяцев. Но сейчас, как выяснилось, возлюбленный матери тайно держит отца взаперти и под надзором. И Эдвард тут ничего сделать не в состоянии. Если монарх выпустит воззвание с утверждением, что батюшка продолжает жить, Роджер опротестует документ и назовет Эдварда дураком. Если тот выпустит подобное воззвание, и народ ему поверит, молодой человек превратит во врага родную мать и создаст для государства угрозу гражданской войны. В свои пятнадцать лет король не обладал достаточными силами, чтобы выступить против матушки и Мортимера, поэтому совершил единственное, что мог, — потребовал доказательств нахождения отца в живых. Изабелла вызвала проводившую бальзамирование тела женщину. Хотя наверняка мы не способны узнать, что же оказалось сказано, тем не менее, легко вообразить, что Эдвард был целиком осведомлен об условиях дальнейшего существования родителя. Он понял, и его трон, и жизнь матушки, не говоря уже о жизни отца, зависят от сокрытия от кого бы то ни было продолжения Эдвардом Вторым влачения земной юдоли и не совершения чего-либо, угрожающего возлюбленному Изабеллы. С этого момента и молодой человек, и королева в политическом отношении полностью зависели от Роджера.

*

Успех заговора в крепости Беркли изменил для Мортимера абсолютно все. Отныне он мог позволить себе использовать свою власть открыто. Больше года прошло с тех пор, как Роджер и Изабелла завладели королевскими печатями, но лишь сейчас вельможа дерзнул использовать их против Генри Ланкастера. 23 декабря, три дня спустя после похорон в Глостере, Роберт де Холланд, первый враг всей партии ланкастерцев, был восстановлен в правах над принадлежащими ему землями. Союз, возглавлявшийся Деспенсерами и Эдвардом Вторым, пришел к завершению.

Роджер не рвал с ланкастерцами просто из-за неприязни к главе партии или из мести за то, что его оставили в 1322 году. Трещина стала плодом политики примирения, которую он стремился проводить по отношению к Шотландии. Мортимер желал твердого и постоянного решения, обеспечившего бы границы и сэкономившего бы расходы на грядущие войны. С этой целью он отправил в октябре к Брюсу делегацию с предложением признать независимость страны. Брюс в обмен на суверенитет Шотландии предложил 20 тысяч фунтов стерлингов. Большая часть условий являлась для англичан приемлемой, а именно, — восстановление границ и необходимость брака сына Брюса, Давида, с дочерью Изабеллы, Джоан, взаимный оборонительный союз, должный связать оба государства и прекращение жителями Туманного Альбиона выпадов против Шотландии при папском дворе. Однако он совершил оговорку, которую никогда бы не приняли живущие на севере английские лорды: Брюс потребовал, дабы они отказались от своих прав на шотландские владения, желая провести ясное размежевание между высшей знатью собственного государства и Англии.

Это обернулось настоящей проблемой. С английской точки зрения, английский лорд мог обладать землями во Франции, являясь, таким образом, равно как французским, так и английским вельможей. Мнение Брюса, совершенно противоположное, было выношено путем горького опыта. Если английские лорды могли называться также и шотландскими, то кому они окажутся должны принести клятву в верности во время войны? Разумеется, эти господа примкнут к более могущественному английскому монарху. Таким образом, Роджер настаивал, чтобы Генри Ланкастер, Генри Перси и Томас Уэйк, среди прочих, отступились от претензий на потерянные шотландские владения. Северяне оскорбились, но Мортимер отказался к ним прислушиваться. Соглашение с Брюсом являлось жизненно важным в вопросе мира с Шотландией, а договоренность с обитателями севера — менее значительной.

После отпразднованного в Уорчестере Рождества Роджер и Изабелла направились на север в Йорк, дабы присутствовать при заключении королем союза с Филиппой де Эно. Девушку сопровождал в Англию ее отец, граф Уильям де Эно, теперь борющийся с подагрой, и дядюшка, сэр Жан. В пятницу, 30 января, пятнадцатилетний суверен женился на своей шестнадцатилетней нареченной в соборе при благословении архиепископа Йоркского и епископа Хотэма. Повод для радости имелся у всех. Изабелла и Роджер были счастливы укрепить связь с династией Эно, а жители Эно — увидеть дочь своего графа, выходящей за короля. В течение нескольких дней происходили банкеты, балы и турниры, воплотив в полный рост идеал средневекового рыцарства. Потом все же пришлось вернуться к политическим проблемам.

Парламент собрался в Йорке 7 февраля с единственной важной темой Шотландии на повестке. Помимо этого существовали и другие актуальные вопросы, такие, как причина представления себя Адамом Орлетоном при папском дворе в качестве кандидата на недавно освободившуюся кафедру в Уорчестере вопреки пожеланиям Роджера и продолжающееся заточение вдовы Хью Деспенсера, Элеонор де Клэр, которую велели освободить из Тауэра вместе с ее детьми и имуществом. Но в сравнительном масштабе случившееся виделось результатом мелким. Лишенные владений северные лорды с горечью отказались уступить свои шотландские претензии. Их возражения разделили Совет на сторонников Генри Ланкастера с одной стороны и сторонников Мортимера и Изабеллы с другой. Споры разгорались целый месяц, тем не менее, решение получалось одно: король станет поддерживать политику Роджера, и независимость Шотландии превратится в действительность с согласия или без оного ланкастерцев. Слабость влияния Генри Ланкастера предъявили всем.

*

Недавно обретенная власть Роджера не побуждала его сразу же добиваться для себя внушительных пожалований земель и рычагов воздействия. Он все еще опасался предстать единственным проводником монаршей политики. В отличие от Деспенсера, Мортимер не нуждался в прямом надзоре за имениями, городами и людьми для осуществления своего правления. Его пожалования себе больше совершались с мыслями о состоянии семьи. 2 сентября 1327 года Роджер ходатайствовал о небольшом даре для Изабеллы Мортимер, а на следующий день повел речь о предмете значительнее, — о праве вступить в брак со вдовой покойного графа Пембрука для второго по старшинству сына, Роджера. В течение следующих шести месяцев Мортимер взял на себя только одну должность административного характера — главного хранителя мира в Херефордшире, Шропшире и Уостершире. Он позволил себе лишь один личный подарок — усадьбу Черч Стреттон, и то по просьбе графа Кента, и одно опекунство — над наследником графства Пембрук. Хотя последний выгодный дар предполагал, что Роджер надеялся на владения Пембруков также, как Деспенсер на графство Глостер, у него не было возможности стать графом. Взаимоотношения Мортимера с членами семьи позволяли думать, что он ищет скорее будущего политического сотрудничества, чем личного земельного обогащения. Очевидность влияния Роджера связывалась не столько с пожалованиями ему, как человеку, сколько с выполнением им руководящих полномочий и назначениями его на должности в правительстве.

Спустя шесть месяцев после смерти короля Мортимер потребовал предъявить ему количество совершенных Эдвардом пожалований. Тут не было ничего нового, к тому же Роджер осуществлял подобные полномочия еще с 1308 года. Но теперь пожалования принялись расти, сначала скромно, потом в большом числе и равно повышаясь по стоимости. В октябре 1327 года Роджер ходатайствовал, чтобы Джону Виарду, его телохранителю, пожаловали разрешение на сооружение бойниц в усадьбе Стантон Харкурт, подаренной тому господином. В декабре Мортимер просил, дабы и настоятель, и братия монастыря Уормсли получили позволение на распоряжение определенными землями. Неофициально присвоив себе право выносить решения по делам несправедливо пострадавших от задержаний при Хью Деспенсере, Роджер выдвинул сотни имен менее важных личностей, для кого потребовал прощения неисполнимых штрафов. В том же месяце он просил, дабы мастеру Томасу де Чандлосу разрешили приобрести усадьбу Лугвардин. В январе Мортимер ходатайствовал о пожаловании Ричарду Ле Гейту, опекуну переправы Конвей, о получении Ричардом де Хаукслоуи должности каллиграфа Королевской Скамьи, о позволении населению Ившема взимать в течение трех лет деньги на замощение их улиц, а также о даровании его соратнику Джону Виарду права бесплатно держать во владениях кроличьи садки. В феврале 1328 Роджер требовал пожалования подобного права для Томаса Гарни, дарования земли для Джона Моваса, назначенного Хью Морвиллем лесником Инглвудского массива, назначения лесником массива Галтрес Уильяма де Эйти, и еще разрешения сохранить ежегодный доход в 40 фунтов стерлингов Джерарду Д, Алспею за помощь Мортимеру в совершении побега из Тауэра. Роджер равно просил о назначении регулярных пенсионных выплат Ричарду де Клеобери, старому повару Эдварда Первого и Эдварда Второго, тоже поспособствовавшего его побегу из Тауэра. В марте Мортимер позаботился о даровании горожанам Монтфорда в течение пяти лет права взимать плату за возведение крепостных стен, о пожалованиях Томасу де Веру, своему дальнему родственнику и монахам аббатства Билдвас. В их монастыре могли жить члены семьи Роджера или ушедшие на покой сподвижники, когда-то составлявшие его домашнюю свиту. Такой тип покровительства, всегда остававшийся в границах небольших сумм, обеспечивал Мортимеру внушительное число соратников. Благодаря ему Роджер удовлетворял требования уже существующих приверженцев и подпитывал взаимоотношения с вновь прибывшими. Подобное поведение было точным отражением того, что ожидалось от крупного магната, и, хотя Роджер действовал в масштабе крупнее позволенного ему при правлении Эдварда Второго, тем не менее, просчитывал, как бы не вызвать чью-либо зависть или обиду. В некоторых документах он ходатайствовал о даре себе вместе с другими баронами и графами, включая графа Суррея, Джона де Кромвелла и Гилберта Талбота, давними его соратниками. Но такие официальные ходатайства являлись только малым отражением власти Мортимера. Намного значительнее оказывались пожалования, совершаемые по отношению к друзьям Роджера, союзникам и сторонникам, осуществляемые благодаря его воздействию на Изабеллу и, что еще важнее, благодаря воздействию на короля. Заметно, что все дары друзьям и союзникам Мортимера, вне зависимости от духовного или светского их положения, делались за счет личной печати (личной печати монарха). В книге не найдется достаточно места, дабы перечислить здесь полный перечень людей, извлекших для себя выгоду, но несколько примеров особенно важно упомянуть. Джону де Хотэму, епископу Или, простили в январе 1328 года его долги в Ирландии. Джону де Фиенну, французскому кузену Роджера, укрывшему того в 1323 году, в феврале разрешили продать его усадьбы в Англии. В тот же месяц Джон Виард, телохранитель Мортимера, получил пропуск для безопасного путешествия за границу с целью паломничества. В марте граф Кент добился крупного пожалования усадьбами, прежде принадлежавшими Хью Деспенсеру. Это последнее пожалование интересно тем, что, по-видимому, Роджер назначил себя единственным распорядителем всех территорий и прав, ранее числившимися за семьей Деспенсеров, и, вероятно, лично установил, что следует отдать графу Кенту (мужу кузины Мортимера). Какие-то из пожалований, скрепленных королевской печатью, были значительны и весомы, какие-то — мелки и имели исключительно административное значение. Но все они совершались, предположительно, королем, и не при одном из них имя Роджера не появляется в качестве покровителя. Другими словами, его защита относилась непосредственно к центру администрирования, и Мортимер применял свое влияние не только в личных целях, как магнат, но также исполняя полномочия правителя, по могуществу сравнимого с сувереном.

Неофициальная и приближенная к королевской власть Роджера простиралась равно на назначения на крупные государственные посты. В январе 1327 года Джона де Хотэма сделали канцлером. В том же месяце товарища Мортимера по восстанию 1322 года, епископа Орлетона, назначили казначеем. Наследник Хотэма по должности канцлера в июле 1328 года оказался еще одним близким другом Роджера. Им стал Генри де Бургхерш, епископ Линкольна, на чьей племяннице женился сын и наследник Мортимера. Когда Орлетона заменили на должности казначея, после отъезда его в марте 1327 года в Авиньон, место занял сначала Генри де Бургхерш, а потом, когда тот стал канцлером, Томас де Чарлтон, брат долговременного союзника Роджера, Джона де Чарлтона, и дядюшка зятя Мортимера. Примечательно, — все эти люди являлись членами избранного кружка прелатов, собранных Роджером вокруг себя в начале его службы. У Мортимера образовались личные официальные связи с каждым из них еще, по меньшей мере, с 1319 года, а с де Хотэмом, как минимум, — с 1309 года.

Перечисленные выше назначения интересны тем, что показывают, — Роджер обладал в правительстве властью еще до заговора в замке Беркли. Единственная важная должность, которая окажется не занятой креатурой Мортимера, — это Хранитель Королевской Печати. С 26 октября 1326 года она принадлежала Роберту Уивиллу (позднее епископу Солсбери), личному чиновнику Изабеллы, относящемуся к духовным лицам. Представляется, что сначала Изабелла проводила политику позволения Роджеру назначать в правительство министров, тогда как сама она присматривала за личной королевской печатью. Таким образом молодая женщина передала Мортимеру большую часть ответственности за правительство, в то же время сохраняя за собой право наложения вето в собственных интересах и в интересах своего сына. Тем не менее, долго подобное положение не продлилось. 1 марта 1327 года Уивилл был замещен Ричардом Эйрмином. Должность переходила из рук в руки до 24 апреля 1328 года, когда печать получил Адам Лимберх. Никто из двух мужчин не замечен в тесных личных связях с Изабеллой.

Относительно менее значимых властных должностей Роджер обладал таким же, если не гораздо весомым влиянием, чем Изабелла. Возможно, что только благодаря ранее проводимой им политике умиротворения Генри Ланкастера произошло назначение управляющим королевского хозяйства Джона де Роса. В марте 1328 года, два месяца спустя после успешного завершения заговора в крепости Беркли, де Роса сняли с поста, назначив на него Джона Малтраверса, пусть и временно. Это продвижение по службе определялось не столько вознаграждением Малтраверса за участие в заговоре замка Беркли, сколько сдерживанием ланкастерцам доступа к Эдварду Третьему. Другое ключевое назначение в королевском хозяйстве, сделанное Роджером, относилось к Гилберту Талботу, ставшему в августе 1327 года управляющим монаршим двором. Вдобавок, Мортимер контролировал сохранение мира, назначения шерифов и хранителей, опекающих замки. В апреле 1328 года он лично ходатайствовал о назначении своего выдвиженца шерифом Англси. Прекрасным примером безымянного осуществления Роджером влияния в назначении хранителей крепостей является назначение в ноябре 1327 года сэра Хью де Турпингтона опекуном Ньюкасл Эмлин в Кармартеншире, бывшего ключевой цитаделью в надзоре за Южным Уэльсом (верховным судьей которого числился Мортимер), и защита земель в графстве Пембрук (охраняемого нашим героем). С самых вершин иерархии в королевской службе вплоть до почти нижайших ее уровней большинство правительственных должностей принадлежало людям, назначенным Роджером.

Результатом этого ряда статусных назначений и мощной структуры, построенной на личной верности, стала возможность для Мортимера управлять государством без широко распространенных земельных пожалований, получаемых Деспенсером и Гавестоном, и без постоянно предъявляемого козыря влияния на бывшего короля. То, что Мортимер выделил себе относительно мало земли и лишь несколько облеченных властью должностей в местном правительстве не имело значения. Относительно воззрений с позиции могущества, его влияние характеризовалось равно широким охватом, как и влияние монарха. Единственная разница заключалась в том, что положение Роджера не было ничем официально подкреплено.

*

Теперь, совершенно неожиданно, случилась одна из тех смертей, которые заставили средневековое общество внезапно обратиться в новом направлении. Не оставив наследников, умер король Франции Карл. Все три брата Изабеллы успели по очереди побывать монархами и уйти в иной мир молодыми, прежде чем жены смогли подарить им сыновей. Если бы Изабелла лично не озаботилась обеспечить Эдварду трон Франции, правящая линия ее отца угасла бы и корону сразу унаследовал бы Филипп, наследник Карла Валуа. Сейчас Изабелла и Роджер столкнулись с вопросом, имеющим далеко простирающиеся в четырнадцатом столетии последствия. В конце концов, он приведет к Столетней войне.

Известия о произошедшей смерти достигла английского двора, вероятно, к 1 марта. Два дня спустя Мортимер и Изабелла тихо покинули двор вместе. Мы не знаем, куда они отправились. Чета велела Парламенту собраться к 26 апреля в Нортхэмптоне и исчезла более, чем на месяц. Похоже, что они взяли с собой крупную сумму денег, ибо Роджер испросил выдающуюся часть из 6 тысяч марок, полагающихся ему за службу в Ирландии из которых он получил лишь малую долю. Ни одна из современных летописей не зафиксировала местонахождение путешественников, поэтому представляется, что их отъезд, первый, когда Изабелла оставила сына после вторжения, являлся делом частным. Скорее всего, пара вернулась ко двору к середине апреля, чтобы в назначенный час вступить в клетку со львом, в роли которого выступал крайне недовольный Парламент.

Роджер позаботился предупредить возможную враждебность. Он заранее обговорил, чтобы свиты с вооруженными людьми находились дома, и чтобы никому из поверенных не позволяли заменять господ. Турниры запретили, и, значит, противостоящие силы под их предлогом собраться не могли. Мортимер также спланировал танцевальные выступления: направленная на французский менталитет стратегия уже успешно применялась. Вельможа хотел попытаться объединить северян с южанами против Филиппа де Валуа, вместо того, чтобы разделять их борьбой против Роберта Брюса. Требуя абсолютного присутствия каждого из лордов лично и предлагая недоступные пока французские владения взамен таких же недоступных шотландских, Роджер старался в последний раз умиротворить ланкастерцев, яростно возражавших его политической линии во время заседаний предыдущего Парламента.

Попытки Мортимера принудить северян обернулись крахом. Он объявил, что договор с Шотландией следует утвердить, потому что государство не в состоянии позволить себе сражаться на два фронта, — и с Францией, и с соседями, и что король, как полноправный наследник французской короны отныне несет ответственность за защиту своих в ней интересов. Ланкастерцы согласились, что необходимо отправить посольство с требованиями французского трона, но не приняли срочность отказа от претензий на владения в Шотландии. Мортимер понял, никакое количество обсуждений собеседников не убедит. Соответственно, он объявил, что не будет демонстрировать текст хартии о независимости Шотландии. Оскорбленные ланкастерцы назвали вопрос государственной изменой, уже решенной между Черным Дугласом, Роджером и Изабеллой. Мортимер ответил, — условия мира давно согласованы и обнародованы в Лондоне за семь дней до собрания Парламента. Казалось, что ему крайне безразлично мнение лордов и короля, но вельможа пошел еще дальше: он утверждал, — такова воля суверена. Это являлось неправдой, и Эдвард впал в ярость, но пересилить Роджера не мог. Граф Ланкастер заявил, что этот «позорный мирный договор» абсолютно им не поддерживается. Лишь епископ Или, Джон де Хотэм, оказался способным возвысить голос в пользу выбранной Мортимером стратегии. 8 мая Роджер вынудил юного монарха одобрить мирное соглашение с Шотландией, пусть и вопреки его личному мнению, на что тот горько, хотя и потом, жаловался.

Подтверждение мирного договора с Шотландией было только одним из множества обсуждаемых в Нортхэмтоне вопросов. Вдобавок к нему рассматривалось и утверждалось внушительное число других юридических проблем и нуждающихся в законодательном применении мер. Они включали в себя ограничения в выдаче прощений и в использовании личной королевской печати, предотвращение наличия оружия у всадников, запрет посещения ярмарок группами вооруженных людей и, что наиболее значимо, расширение полномочий судей-заседателей, переезжающих из графства в графство для осуществления справедливости по наиболее серьезным случаям. Некоторые из этих проблем, особенно ограничения в прощениях и в использовании личной королевской печати, были направлены на уменьшение влияния Роджера. Но, как и в истории с переговорами в Шотландии, он успел подготовиться к определенным уступкам, дабы завершить то, что хотел предпринять. Теперь наиболее желательным для Мортимера являлось расширение власти центрального управления, какое тот, конечно же, мог бы контролировать. Увеличивая мощь центральной администрации, Роджер старался уменьшить власть толпы, мечтающей действовать в качестве политической силы. Наиболее заметно в его пользу это сработало в Лондоне, где нарастающее влияние Мортимера сопровождали бунты, угрожающие устойчивости управления. Также мятежи разразились в Абингдоне и в других городках на юге. Через центральные суды и местные законотворческие меры Роджер хотел поставить народ под тот же эффективный контроль, который уже распространил на короля и лордов.

*

После окончания заседаний Парламента в Нортхэмптоне, пришедшегося на 15 мая, Роджер и Изабелла отправились в Херефорд, где состоялось двойное бракосочетание. У Мортимера были права заключить союзы нескольких знатных юношей, двое из которых успели к данному моменту достигнуть необходимого возраста. Равно у него имелось внушительное количество незамужних дочерей. Хотя подробности перепутаны Адамом Муримутом, единственным из летописцев, упомянувшем о событии, представляется, что 31 мая 1328 года дочь Роджера, Джоан, вышла за находящегося под опекой отца Джеймса Одли, пятнадцатилетнего лорда Хейли. Вероятно, тогда же другая дочь Мортимера, Екатерина, вышла за следующего его подопечного, Томаса де Бошама, четырнадцатилетнего лорда Уорвика. После церемонии свадебная процессия поехала на север, в Ладлоу, чтобы участвовать в пирах и развлечениях, устраиваемых в старом замке рода де Женевиллей, отныне самом впечатляющем доме Роджера.

И тут скрывалась проблема. Замок Ладлоу являлся наследством Джоан, и приезд в него монаршего двора поднимал вопрос, как поставить ее и Изабеллу лицом к лицу без оскорбления ни той, ни другой женщины. По неписаным законам гостеприимства и положения в обществе, при достижении королевой ворот крепости Джоан следовало уступить свои позиции и комнаты госпожи. При обычном стечении обстоятельств, здесь не просматривалось трудностей, но то, что королева приходилась возлюбленной супругу Джоан, превращало ситуацию в потенциально опасную. Тем не менее, Роджер предвосхитил проблему и нашел для нее решение.

При въезде во внутренний двор замка Ладлоу Изабелла и члены ее свиты обнаружили недавно завершенный, хотя и непривычный комплекс зданий. Центр самого крупного всегда служил большим залом, в одном конце которого можно было отыскать личные и светлые покои (где лорд с семьей преимущественно жили), а в другом — кухни, кладовые и остальные служебные помещения. В Ладлоу отец и мать Джоан перестроили большой зал и светлые покои почти сорок лет тому назад. Роджер же недавно прибавил новый верхний этаж к светлому комплексу де Женевиллей и воздвиг в противоположном конце зала свежий ансамбль освещаемых солнцем зданий. Кухни переместили вдоль другой стороны двора. В результате замок получил две роскошных и потрясающих воображение дамских светлицы: одну для Джоан, а вторую — для Изабеллы. Решение Мортимером проблемы размещения под одной крышей и супруги, и возлюбленной, без того, чтобы Джоан отступила и предоставила преимущество его подруге в своем же собственном замке, обернулось архитектурным шедевром из двух наполовину обособленных средневековых палат. Джоан, очевидно, осталась в расширенном здании, принадлежащем де Женевиллям, тогда как Изабелла, Эдвард и Филиппа поселились в новых светлых комнатах в окружении скульптур королей и королев, образующих часть созданных для интерьеров украшений. История не рассказывает, в какое крыло удалился на ночь сам Роджер, и не счел ли он высшей доблестью сдержанность, укрывшись в объятиях Морфея в стенах домика у ворот.

Переустройство Ладлоу изнутри не было предпринято исключительно из чувства долга, Мортимер наслаждался спонсированием строительных работ. Это являлось одним из его любимых удовольствий, наряду с иноземными одеждами и изысканными тканями, ювелирными украшениями, изделиями из серебра, доспехами, вином и турнирами. Одновременно с работами в Ладлоу Роджер продолжал переустройство замка Уигмор, отчего, вероятно, попросил короля предоставить ему все руководство проектом, отдав затем монаршую цитадель в Хенли. Также Мортимер пристроил к церкви в Лейнтвардине часовню, возможно, возведенную для расширения приходского храма в Уигморе, о чем ходатайствовали его посетители, а во внешнем дворе замка в Ладлоу устроил часовню в честь Святого Петра. Строительство часовен могло показаться отчасти не свойственным Роджеру: по сравнению с современниками, особенно с Изабеллой, он не был откровенно религиозным человеком. Мортимер не отправлялся в паломничества, хотя однажды и дал подобный обет, и совершал довольно мало пожалований монастырским учреждениям. Большинство из сделанных даров относились к членам его семьи. Только при столкновении с чрезвычайными обстоятельствами разум Роджера обращался к Богу. Подобный прецедент имел место в Тауэре накануне его побега. В тот момент Мортимер обещал, — если Святой Петр освободит молящегося из тюрьмы, он воздвигнет часовню, посвященную ему, откуда и возникло здание на внешнем дворе замка Ладлоу. Роджер равно соорудил примыкающую к часовне полукруглую башню, сегодня известную как Башня Мортимера. Два священника, для которых она, вероятно, должна была служить жилищем, получали оплату за ежедневные мессы в вечную благодарность за чудо побега из самой пугающей в стране темницы.

Роджер Мортимер находился сейчас на пике своего могущества. Он мог позволить себе расслабиться и пировать вместе с королевским окружением, отправиться с юным сувереном на ястребиную охоту, поучаствовать с сыновьями и членами двора в турнире. Вероятно, Роджер присоединился к танцам, либо послушал читающиеся вслух романы в обществе жены и Изабеллы. Его окружали великолепные вышивки и гобелены, чужеземные латы и серебряные с золотыми узоры. Хотя постельные покрывала и подушки, гобелены и роскошные изделия с тканями, упоминаемые в списках владений Роджера и Джоан в 1321–1322 годах, все исчезли, блеск внутренней обстановки замка возможно восстановить из перечня благ Мортимера, обнаруженного в Уигморе и Ладлоу в 1330 году. Личные путевые вещи Роджера и собственность Джоан не были зафиксированы, но там присутствовали несколько позолоченных чаш с посеребренными навершиями, включая одну, внутри украшенную силуэтами бабуина с луком в руке и второго со щитом на самом донышке, на котором выгравировали гербы Англии и Франции. В перечне числились несколько серебряных сосудов для воды, а также занавеси для большого зала, демонстрирующие исторические сюжеты из истории Уэльса. Важно, что там нашли комплект шелкового постельного белья с покрывалом, расшитым изображением замка любви с прилагающимися к нему портьерами из зеленого шелка со вставками из тафты и четырьмя такими же зелеными ковриками, вышитыми белыми и алыми розами. Вдобавок в перечне был комплект белых льняных украшенных бабочками покрывал с такими же покрывалами и четырьмя соответствующими ковриками, равно как и набор из красных шерстяных постельных принадлежностей с также прилагающимися к ним покрывалами и двумя ковриками. В списке стоял внушительный белый гобелен для зала из восемнадцати частей, снова украшенный бабочками. Рядом обнаружилось две туники, расшитых гербами дядюшки Роджера, лорда Мортимера из Чирка. Одна была бархатной, вторая — шелковой, но подбитой желтым бархатом и алым синдоном (тонким видом льняной ткани). Подбитая желтым туника также была украшена лилиями и желтыми розами. Беглый взгляд на имущество, путешествовавшее вместе с Мортимером, обнаруживает несколько серебряных предметов, записанных в 1330 году у лондонского ювелира, а весь краткий список открывает еще больше великолепия, среди которого Роджер теперь жил ежедневно. У него имелись крупное серебряное блюдо, весом в девятнадцать пудов, и большой серебряный кубок для вина, крышка и подставка от которого были позолочены и покрыты эмалью в виде гербов Мортимера. Там же числились чаша с крышкой и треножником-держателем, целиком из серебра, с выгравированной на ней листвой, позолоченная, с выведенными эмалью гербами Мортимеров и де Женевиллей, серебряный кувшин для вина с запечатленными глазурью разнообразными гербами предков Роджера и прилагающийся к нему кувшин для питьевой воды. В этом же перечне мы видим четыре кубка для вина, из которых один отличался позолоченной внутренней частью, а у других на основаниях красовались гербы Роджера. Большая солонка с серебряной крышкой весила более шести фунтов и стояла на затканной серебром столовой скатерти. Вне всяких сомнений, в июне 1328 года замок Ладлоу, начиная от шелкового постельного белья и заканчивая изделиями из серебра был столь же богат и роскошен, сколь и каждый из монарших чертогов на территории страны.

Помимо приверженности к архитектуре и изысканным условиям жизни, Роджер Мортимер продолжал отдавать предпочтение рыцарским турнирам. Пусть все его прежние доспехи оказались проданы Эдвардом Вторым после заключения их владельца в 1322 году в темницу, впоследствии он приобрел для себя новые. В стенах Ладлоу и Уигмора Роджер хранил то, что удалось спасти, включая сюда пару пластинчатых лат, покрытых позолоченной тканью, и другую, украшенную алым синдоном. С ними лежали алый бархатный турнирный камзол с серебряной вышивкой и соответствующие ему щит, расписанный бабочками, крыльями которым служил герб Мортимера, и штандарт из синдона же. Рядом находились комплект из зеленого бархата для скакуна на случай турнира, два знамени с гербом Мортимера, — одно из синдона, второе — старое и потрепанное. Здесь же присутствовали разнообразные детали металлических пластин для плеч, кистей, рук и ног, три пары утяжеленных кожаных покрытий для защиты бедер, две пары обуви, десять камзолов из уэльской ткани, визуально поделенной на четыре квадрата с красным рукавом, четыре турнирных баскинета (тесно спаянных внутри шлема), четыре обычных поединочных шлема (три из которых были позолочены), шесть железных корсетов, три боевых шлема и другие многочисленные мелочи. Бархатный камзол для турниров казался очень похожим на подаренный Эдвардом Вторым в 1307 году Пьеру Гавестону. Разделенные на квадраты камзолы с красным рукавом напоминали о зеленых туниках, разделенных на квадраты и с желтым рукавом, выделяющих людей Роджера во время мятежа в 1321 году. Это было чем-то большим, нежели простая ностальгия. Это являлось попыткой создать личный рыцарски настроенный двор, поднять себя в представлении окружающих и жить в соответствии с высшим рыцарским идеалом.

Рыцарство даже в 1328 году считалось концепцией неуловимой. Король Эдвард все еще кипел от ярости, что его заставили уступить Шотландию. С его точки зрения это казалось чудовищным и трусливым. История с Шотландией унизила монарха, он стремился, чтобы все буквально понимали суть его мыслей по данному поводу. А пока Роджер исполнял почетную обязанность развлекать суверена в Ладлоу, приносившую ему больше общественного уважения, нежели удовольствия. Два дня спустя королевский поезд с создаваемым им шумом, со слугами, духовными лицами, с общей суетой и хмурым юным сувереном тронулся, — сначала в ближайшую усадьбу в Бромьярде, затем — в Уорчестер.

Там, тогда как монаршая свита ждала обсуждения войны с Францией с Генри Ланкастером, Эдвард согласился предоставить Мортимеру испрашиваемое руководство над строительством. Казалось, что гнев короля утихал. И тут появился Ланкастер и раздраженно отказался говорить о Франции. По словам лорда Ланкастера, собравшийся Совет, как он назвал Роджера и его избранный круг пэров и священников, чересчур мал для рассмотрения такого весомого вопроса. Звучало как откровенное оскорбление: словно Мортимер приспосабливал власть к своим потребностям. Эдвард согласился с графом, снова выразив гнев от условий, при которых у него отторгли Шотландию. Ланкастер настоял на созыве Парламента на севере страны. Роджер уступил, велев, дабы подобное собрание состоялось в Йорке шестью неделями позже. Король заявил о нежелании давать дальнейший ход договору с Шотландией. Но оказалось слишком поздно, Изабелла напомнила, — родная сестра Эдварда, Джоан, уже в следующем месяце должна была выйти замуж за Дэвида Брюса, будущего суверена соседнего государства. Король на это дерзко ответил: он никогда не признает шотландскую независимость и брачную церемонию не посетит. Завершение спора обратилось в его решение: если монарх не желает присутствовать, его никто не станет беспокоить. Как впоследствии и поступили.

*

Роджер и Изабелла отправились на север с Генри де Бургхершем и дочерью королевы, Джоан, оставив Эдварда на землях Уэльской Марки с Генри Ланкастером. С первого взгляда кажется, что они пошли на риск, толкнув Эдварда в руки своих противников, однако, предварительно ими были приняты меры предосторожности. Большая печать находилась у пары, на хранении Бургхерша, и, пусть с королем оставили личную печать, Эдвард осознавал, ярость Роджера лучше не провоцировать. И министры, и шпионы, продолжали наблюдать за своим сувереном и за каждым его приказом. Что до Ланкастера, он был лишен власти, потому что, Эдвард не доверял лорду. Рассвирепевший и разочарованный Ланкастер прилюдно объявил об испытываемой по отношению к Мортимеру и Изабелле враждебности. Автор летописи Брут начинает отсчет тиранического правления четы именно с этого мгновения.

Можно представить себе, с какими чувствами королева ехала в начале июля на север, в Бервик. Она отдавала семилетнюю дочь шотландцам, заклятым врагам Англии. Для маленькой Джоан путешествие должно было таить множество страхов. В возрасте четырех лет она пережила разлуку с матерью, когда Изабелла уехала во Францию. Теперь это происходило опять, но на сей раз уже окончательно. Шотландцы не могли ничем помочь, хотя называли девочку «Джоан Миротворица», словно таково было ее единственное предназначение. В Бервике, 16 июля, малышка сочеталась узами брака с пятилетним Дэвидом Брюсом, переместившись под опеку Томаса Рэндольфа и Черного Дугласа. Казалось, англичане и шотландцы чудесно поладили, — они много пировали и устраивали торжественные мероприятия, однако сердца и невесты, и ее матушки пылали от тяжелых чувств.

У Роджера тоже имелись причины для размышлений. Пусть он сейчас знал, что супруга старшего сына ожидает его первого внука, также Мортимеру стало известно о смерти второго сына, Роджера. Посреди лета, ознаменованного собственной славой, после присутствия на свадьбах дочерей в обществе самого монарха и чести принимать и развлекать его в Ладлоу, Мортимер страдал от самого тяжелого из существующих ударов. Победоносный сезон завершался хлопотами по перевозке тела отпрыска в Уигморский монастырь для погребения.

У нас нет никаких сведений об эмоциях Роджера, как и о частной жизни кого-либо из его семьи, поэтому крайне сложно сказать, что означала для него подобная утрата. Представляется, что родных Мортимер ценил высоко. Циничное объяснение заключалось бы в отношении к детям через призму их способности совершать политически весомые союзы путем вступления в брак. Но это правдиво только отчасти. Межсемейные браки имели тенденцию быть значительными, исключительно, когда между супругами царила духовная близость. Более того, скорее, чем создавать новые союзы, браки склонялись к укреплению уже существующих. Очень важно, что Роджер и Джоан не совпадали по настрою с предыдущими поколениями своих семей, предписывая супружеские узы старшим сыну и дочери, а младших отдавая в церковь. Вместо этого все их дети получали возможность жениться или выйти замуж и обрести независимость. Все младшие сыновья прошли посвящение в рыцари и были обеспечены собственными владениями. Эдмунд и Джеффри проводили время при дворе, причем последний казался особенно любимым обоими родителями. Отправленные Эдвардом Вторым и Деспенсером в монастыри дочери дождались освобождения, предоставления им еще более роскошных условий и относительной свободы, свойственной повседневности женщин, вышедших замуж за аристократов. Лишь одна из дочерей, Изабелла, не вступила в брак, но это может просто указывать на то, что она не дожила до возраста, в котором обзаводятся мужем. Равно как число отпрысков Роджера и Джоан в комплексе намекает на сильнее обычного склонность проводить друг с другом время, обращение Мортимера с детьми тоже кажется отражающим верность им, глубже принятой у одержимых властью вельмож.

Что до взаимоотношений Роджера с женой, он очевидно продолжал с ней видеться, по крайней мере, по важным поводам, а Джоан могла легко посещать двор вдобавок к наездам Мортимера в Ладлоу. Его чувства к супруге отличались уважением, что иллюстрирует отправка Джоан подарка в виде книг в 1327 году, случайные мелкие пожалования монастырю Аконбери, где жили ее сестры, и включение Роджером имени матери своих детей в список упоминаемых в молитвах в декабре 1328 года. Не обнаруживается дара, преподносимого Джоан, который также не касался бы и Мортимера, но это уже обуславливалось природой средневекового владения землей. Во всех юридических вопросах, относящихся к Ирландии или к Ладлоу имя леди Мортимер обычно упоминалось рядом с именем лорда Мортимера, но опять-таки, это было ожидаемым каждым явлением. Возможно, продолжающиеся пожалования паре в Ирландии были выгодны им обоим, и, разумеется, Джоан не осталась без единой монеты в кармане. Но, вероятно, в странном обустройстве светлых палат в замке Ладлоу и в изготовлении серебряных предметов с сочетающимися гербами Джоан и Роджера, два года спустя забранных Мортимером с собой в Лондон, получится распознать элементы поддержания супругами взаимоотношений. Благодаря намекам на близость с Джоан и с детьми, представляется, — смерть сына стала для Роджера настоящим ударом и даже, не исключено, одной из причин начала возведения им часовни при церкви в Лейнтвардине.

*

Каковы бы ни были личные чувства Роджера и Изабеллы во время пути из Бервика на юг, им следовало отодвинуть их в сторону и собрать силы для встречи в Йорке в конце июля. Граф Ланкастер, раздраженный контролем Роджером власти, решил не посещать собрание в Йорке, о котором сам же и говорил, при плохо скрываемом неодобрении короля. Таким образом, Эдвард в назначенный день находился в Йорке и был готов к встрече с матушкой и Мортимером, а Генри Ланкастер — нет. Сторонники графа, включая Томаса Уэйка, тоже отсутствовали. Серьезнее прочего, тем не менее, беспокоило отсутствие двух дядюшек суверена, графов Кента и Норфолка.

Двор пребывал в Йорке на протяжение большей части августа. В конце месяца по стране разослали приказ посетить заседание специально созванного в Солсбери Парламента. Ответственный за монарший гардероб, Томас де Гартон, оказался отправлен к Ланкастеру с особым поручением, предположительно, попытаться убедить того приехать в Солсбери. Но граф не прекращал выказывать непокорность. 7 сентября он встретился с Роджером, Изабеллой и королем в аббатстве Барлингс, что близ Линкольна. Ланкастера сопровождало войско, и, повысив голос на Мортимера и королеву в присутствии Эдварда, Генри дерзнул угрожать, что использует его.

Это было глупым поступком. Суверен оказался искренне поражен поведением графа и, столкнувшись с действительностью в лице агрессивного вассала, Роджер не обнаружил трудности в убеждении Эдварда в достоинстве и своевременности принятия вооруженных мер. Однако на следующей неделе все преследования, протекающие в военном ключе, опять запретили. Мортимер начал пересматривать занимаемые властью позиции, смещая любого шерифа или пристава, которому не доверял, и усиливая хватку на стране и на правительстве. Услышав, что в Лондоне епископ Уинчестера и Томас Уэйк от имени Ланкастера ведут переговоры с важными столичными торговцами, Роджер посоветовал королю подавить возмущение и отправить епископа Бургхерша с Оливером Ингхэмом с миссией потребовать у лондонцев объяснений. Те ответили посланным Хамо де Чигвеллом 27 сентября письмом, где перечислялись нанесенные графу Ланкастеру обиды.

Обвинения оказались многочисленны. Прежде всего Ланкастер потребовал отказа Изабеллы от ее огромных имений и возвращения к более традиционному уровню дохода, позволенному королеве. Во-вторых, он запросил отлучения от двора Роджера и принуждения того жить на собственных землях, раз уж Мортимер так много народа лишил наследства ради их приобретения. Третьим пунктом стало официальное расследование причин краха кампании против шотландцев и установление, — кто конкретно предал суверена. Четвертым — выяснение причин пренебрежения правилом присмотра за монархом Совета из двенадцати человек, назначенным на коронации. В-пятых, Ланкастер заявлял, что низложенный суверен был вывезен из замка Кенилуорт, где находился под стражей, и, благодаря влиянию королевы Изабеллы и Мортимера, без согласия на то парламента, забран и помещен там, где никто из родственников не мог его увидеть или снова с ним побеседовать. После чего Эдварда Второго предательски схватили и убили, спровоцировав этим чудовищный скандал в христианском мире.

В-шестых, граф утверждал, — казна низложенного короля была поделена без соизволения на то его юного наследника. В-седьмых, он настаивал, — из-за совета Роджера и Изабеллы суверен уступил территорию Шотландии, в битвах за которую пожертвовали жизнью множество мужчин, «лишив наследия себя, своих потомков и вассалов и навлекая на всех англичан навечно великие упреки». В конце концов, Ланкастер сказал, что принцесса Джоан вышла за сына изменника, также указав причиной этого совет Мортимера и королевской матушки.

Серьезность обвинений только подчеркивала серьезность восстания. Граф видел в данном поступке не средство уменьшения власти Роджера и Изабеллы, а напротив, — способ полностью ее разрушить. Только он не являлся хорошим стратегом. Что предлагал Ланкастер взамен их правления? Исключительно правление собственное. А это ярко контрастировало с началом устроенной Мортимером и королевой революции. Они предложили существующему образу правления предпочтительную и чистую от разложения альтернативу. Граф же нес стране пристрастную и наравне с правлением Роджера и Изабеллы испорченную картину. Как бы то ни было, больше всего Ланкастер оказался замечен в отсутствии изощренности для контроля над общественным мнением и мнением знати. Очевидность этого просматривалась в вооруженности его окружения, противостоящего королю и бросившего тому вызов у аббатства Барлингс. Доказательства появились несколькими днями позже, когда граф услышал о нахождении суверена в Восточной Англии и взял войско, чтобы пленить Эдварда. Монарха спасло лишь мгновенное бегство. Он заставил двор скакать или маршировать сто двадцать миль в Солсбери из Кембриджа на протяжение четырех дней и, узнав, что Роджер и Изабелла в Глостере, проехал оставшиеся шестьдесят миль, дабы столь же быстро встретиться с ними.

В результате агрессии Ланкастера Мортимер добился к 6 октября позволения путешествовать вооруженным со своими людьми. Это оказалось благоразумной предосторожностью. Вскоре сподвижник Ланкастера, сэр Томас Уитер, напал из засады в лесу Хертфордшира на сэра Роберта де Холанда, отрубил ему голову и отправил ее графу. Здесь не возникло и намека на судебное разбирательство. Далекий от отстранения от произошедшего убийства Ланкастер закрыл на него глаза и принял Уитера с соучастниками под защиту.

Явная гражданская война представлялась отныне неизбежной. Заседание Парламента в Солсбери прошло всего пять недель назад, а обе стороны уже должны были выступить в полном вооружении. Роджер собирал в Глостере внушительную армию из жителей Уэльса и Марки, готовую разгромить восстание Ланкастера и вернуть надлежащий порядок. Граф Генри поднимал войска в Лондоне. Горожане пообещали ему поддержку в количестве шести сотен человек. Они вытеснили с должности мэра сторонника Роджера, Ричарда де Бетюна, заменив его Хамо де Чигвеллом, одним из тех, кто вынес Роджеру смертный приговор. Лондонцы похитили аббата монастыря Бери-Сент-Эдмундс и разграбили его владения. Ланкастер двинул войско в Уинчестер, приготовившись напасть на Роджера на Солсберийской равнине. Мортимер направился в Солсбери, где велел собраться членам Парламента, не важно с графом Ланкастером или без него.

Архиепископ Кентерберийский, уже некоторым образом ободривший Ланкастера, безнадежно попытался вмешаться. Он потребовал, дабы в знак своей непредвзятости, Роджер принес присягу на архиепископском посохе не причинять вреда ни графу Ланкастеру, ни его сподвижникам. Мортимер сделал, как его просили. Отчасти успокоенный архиепископ предложил, чтобы к Ланкастеру отправили епископов Лондона и Уинчестера, снова приглашая того посетить заседание Парламента. Так и поступили. Но Ланкастер отказался прибыть. Он опять прислал список из нанесенных обид, подчеркивая, что готов приехать, если его требования выполнят, и если граф получит гарантии безопасного проезда от тех, кто, с точки зрения Ланкастера, были «намерены нанести ему вред».

На выдвинутые требования от имени короля ответил Роджер. Относительно первого Мортимер сказал, что король оказался обнищавшим не из-за пожалований земель Изабелле, а из-за теперешнего подобия войны, хотя, прибавил он с мрачным юмором, «если кому-то известно, как обогатить монарха, такой человек будет принят при дворе с распростертыми объятиями». Также совершенно очевидно, что граф не имеет права определять уровень вдовьего содержания королевы-матери. Касательно четвертой жалобы Роджер объяснил, — причиной того, что монарший Совет больше не обращается к Эдварду с как прежде частыми рекомендациями, является отказ Ланкастера посещать его заседания, даже когда того вызывают. Граф может получить бумаги о безопасном проезде, коли так о них ходатайствует, но воспользовавшись ими, ему придется принять условия Великой Хартии Вольностей. В ней прописано, что тогда Ланкастеру потребуется ответить при дворе на обвинение любого, обвинившего бы его в преступлении, как то — соучастие в убийстве сэра Роберта де Холанда или государственная измена путем выступления против суверена. Тут не было отсылок к другим вопросам, затронутым графом и жителями Лондона. Обвинения, подобные участию в убийстве, в заговоре с шотландцами и в разделении состояний Эдварда Второго и Деспенсера казалось предпочтительнее оставить без ответа, сделав, с одной стороны, недостойными презрения, а с другой, — оправданными.

Ланкастер признал, — выбора у него не было, отправиться в Солсбери он не мог. Угроза задержания вырисовывалась слишком серьезной, вне всяких сомнений, ведь графа обвинили бы как в убийстве, так и в государственной измене. Кроме того, существовала настоящая опасность оказаться убитым самому. Епископ Стратфорд, к текущему моменту целиком одобряющий дело Ланкастера, вернулся в Солсбери, дабы попытаться повлиять на большее число собравшихся там на заседание Парламента епископов. Он устраивал тайные встречи в своем собственном доме, но в городе были настороже шпионы, и вскоре люди Роджера выпроводили Стратфорда за ворота. Епископ нашел убежище в монастыре Уилтона, но там ему сообщили о намерении Мортимера избавится от него физически. Помня о судьбе Степлдона, Стратфорд ночью ушел через поля.

С момента вынуждения графа Ланкастера и его сторонников замолчать у Парламента уже не осталось необходимости в заседаниях. Но, так как Парламент уже собрался, Роджер использовал возможность вновь вызвать с севера суды и казначея, обезопасив их от падения в руки Ланкастера и возвратив Лондону долю милости, которую, он считал обязательной для поддержания там своей популярности. Другое и единственно значительное дело Парламента решилось в последний день заседаний, 31 октября, когда король наделил трех человек титулом графа. Первым стал его брат, принц Джон Элтэм, получивший титул графа Корнуолла. Третьим — Джеймс Батлер, сын Эдмунда Батлера из Ирландии, которому Эдвард пожаловал титул герцога Ормонда. Между этими двумя пожалованиями суверен лично стянул поясом с мечом Мортимера. Ему монарх подарил титул графа Марча. Для Роджера наступил величайший из моментов. Венчая все вышеперечисленное, одиннадцатью днями позже, в Ладлоу, супруга его старшего сына дала жизнь младенцу-наследнику.

Современники были удивлены новым титулом Роджера. Обычно графства связывались с определенными округами или же с их городами. Более привычным для Мортимера оказалось бы назваться «графом Шрусбери», либо «графом Раднором», позаимствовав титул от города округи одного из уделов, где у него существовали солидные владения. Вместо этого он выбрал Марч, отсылающий к Уэльской Марке. На то могло иметься две причины. Во-первых, титул отсылал к предкам жены Роджера, французским графам Ла Маршам, и привлекал внимание к его связям с несколькими из правящих домов Европы. Во-вторых, он отделял Мортимера от других графов, благодаря своему распространению на настолько обширную территорию. Деспенсер мог жаждать графство Глостер, Роджер — держать под надзором большую часть графства Пембрук, но что касается графства Марч… Подобный титул подразумевал превосходство над существующими графствами Пембрук, Херефорд и Глостер и, разумеется, оказывался намного выше таких графств, как Честер и Шрусбери, если бы те восстановили. По сравнению со столь великолепным титулом, кем был граф Ланкастер?

Генри Ланкастер пришел в ярость, услышав о титуле графа Марча. Он немедленно направился в Уинчестер и отрезал Лондон от приближающегося короля. Мортимер отправил шерифа Хэмпшира, чтобы тот заставил Ланкастера отступить. Навстречу шерифу из города вышел Томас Уэйк, после чего несколько дней продолжались переговоры, завершившиеся подходом армии Роджера. Уэйк отчаянно старался убедить Ланкастера не вступать в бой, подозревая, что Мортимер проявит к ним довольно мало милосердия. Граф смягчился только в последнюю минуту. Когда войско Роджера входило в город, солдаты Ланкастера все еще покидали его. С обеих сторон люди устраивали перепалки, насмешничали и обменивались выкриками. Армии друг друга задирали, но не сталкивались.

В Лондоне происходили исступленные переговоры, на которых сподвижники Ланкастера бились с более сдержанными старейшинами. По Залу Гильдий носились горькие упреки, ведь обе партии понимали, — в столицу прибывает двор. В завершении действа был избран нейтрально настроенный Джон де Грэнтем, создавший вымысел об абсолютной верности Лондона Роджеру. Стоило двору в конце ноября вступить в город, как и Мортимер, и лондонцы усвоили урок, — никто не волен позволить себе пренебрежение другим.

В настоящий момент Роджер Мортимер испытывал удовлетворение, но он пришел в столицу не ради установления мира. Теперь вельможа точно осознавал, — быть войне. Возвращения к играм с Ланкастером во главе Совета не предусматривалось. Лишь один из них мог обладать властью. Таким образом, его целью перевоза в Лондон двора являлось разрушение оказываемой сопернику горожанами поддержки. Граф устроился в Хайэм Феррерс, в Нортхэмптоншире, и послал к королю гонцов с предложением созыва монаршего Совета. Роджер в гневе отправил их назад, требуя, дабы Ланкастер проявил больше смирения: чтобы он приблизился к суверену, как вассал, и совершил капитуляцию без условий. Мортимер перечислил обиды Эдварда, включая его право окружать себя такими советниками, каких король выберет сам, отсутствие Ланкастера при дворе, когда его туда вызывали, и появление графа перед очами господина с оружием, даже учитывая малое число их встреч. В ожидании ответа Роджер принял меры для установления над столицей контроля. Правитель запретил использование в городских стенах оружия и восстановил там закон и порядок. В конце концов, уверившись, что Лондон устоит, Мортимер вместе со двором покинули его ради Глостера, где решили вооружиться, разобраться с планами и откуда вознамерились начать с Ланкастером войну. Лишь сила оружия могла определить кто из них является верноподданным, а кто — государственным изменником.

Кажется, что в минуты серьезных кризисов Роджер имел обыкновение оборачиваться к Господу. Сейчас он сделал вклад в часовню в Лейнтвардине. 15 декабря в Глостере Роджер пожаловал земли и содержание стоимостью в 100 марок (67 фунтов стерлингов) в год колледжу с девятью капелланами, дабы те ежедневно проводили в церкви Святой Марии службы ради благополучия душ короля Эдварда и королевы Филиппы, королевы Изабеллы, епископа Бургхерша и его лично с женой, детьми, их предками и потомками. Прошло уже много времени с тех пор, как Мортимер начал участвовать в сражениях, он понимал, что теперь придется биться с объединенными силами графов Ланкастера, Норфолка и Кента. Роджер мог не пережить настоящего момента. Разум Мортимера стал немного холоднее с тех пор, как он потерял еще одного из сыновей. Вскоре после смерти второго сына, Роджера, младший, Джон, был убил на турнире в Шрусбери. Помимо убитого в семье рождались внуки, которых, граф Марч понимал, он мог никогда не увидеть повзрослевшими, и которые унаследуют плоды его трудов и просто будут изумляться при звуке имени деда. Вклады и надгробные памятники считались единственным способом для представителей знати взаимодействовать с наследниками сквозь столетия. А еще никуда не исчезал вопрос супруги Роджера и Изабеллы, с кем вельможа не мог жить ни вместе, ни раздельно, разрываясь между обеими женщинами. Это была до странности растянутая семья, — король, две королевы, жена и возлюбленная, живые и мертвые, но такими оказывались наиболее дорогие Мортимеру люди, и он желал, дабы они существовали друг с другом в мире, пусть и исключительно в молитвах капелланов церкви Святой Марии в Лейнтвардине.

Да, причина своевременности вклада наличествовала: Роджер не просто отправлялся воевать, отстаивая политику, проводимую относительно Шотландии или предательства Генри Ланкастера, он сражался, защищая и свою, и Изабеллы жизни. Граф Кент узнал о том, что Эдвард Второй все еще жив. И поделился новостями с Ланкастером.

Нам не известно, каким образом граф Кент навел справки о продолжающих протекать днях бывшего короля. Наиболее вероятным объяснением является доверительный разговор с Эдвардом Третьим, пока Роджер и Изабелла находились на пути в Бервик, на свадьбу Дэвида и Джоан в июле 1328 года. Тогда ясно, почему граф Кент с братом, графом Норфолком, отказались присутствовать на собрании в Йорке, состоявшемся после их возвращения. В сделанном позже признании Кент утверждал, что услышал новости в Кенсингтоне от лондонского монаха-доминиканца. Тот «вызвал демона, уверенно заявившего, что Эдвард, брат графа и когда-то король Англии, жив». Почти определенно, подобное служило средством скрыть имя истинного осведомителя. К тому же, остается возможность самостоятельного выяснения братьями ордена доминиканцев тайны жизни Эдварда и последующего информирования ими Кента. Каким бы не оказался настоящий источник сведений, если Кент поделился знаниями с Ланкастером в период между июлем и сентябрем, то совершение последним обвинения в убийстве осенью превращается в попытку раскрыть блеф Роджера, вынудить его показать живого низложенного монарха. Пусть это остается фактом расплывчатым, существует высокая степень вероятности, что Ланкастер все знал уже к концу октября. 5 ноября он написал мэру Лондона, настаивая на послании неких данных, услышанных от графа Кента, с гонцом, ибо не осмеливается доверить их бумаге.

Результатом полученной информации должно было стать дальнейшее отчуждение сводных братьев Эдварда Второго от Роджера. В декабре они выпустили объединенный информационный листок с обвинением племянника-суверена в разрыве договоренностей коронационной присяги и в нарушении положений Великой Хартии Вольностей. Последний пункт являлся негласной отсылкой к содержанию под стражей Эдварда Второго, в чем оба графа считали его сына отчасти виновным. Этим они демонстрировали свою осведомленность о знании юношей способа отца выжить. Кент и Норфолк призвали объявить в Лондоне общий сбор, дабы обсудить на нем следующие шаги. Листок отправили всем, представляющимся сочувствующими делу графа Ланкастера, равно как и королю. На документ ответили архиепископ Кентербери, епископ Уинчестера и епископ Лондона, как и сторонники Ланкастера на севере. 18 декабря в соборе Святого Павла архиепископ прочитал нацеленную в монарха проповедь. Три дня спустя в городе появился чрезвычайно развернутый на нее ответ, зачитанный вслух в Зале Гильдий. Архиепископ, к настоящему моменту оставивший всю притворную беспристрастность, парировал, написав Эдварду и двору и угрожая им церковным отлучением. Это оскорбительное письмо, подразумевавшее виновность короля в том, чем его обвиняли, совпало с завершением приготовлений Роджера к развертыванию военной кампании. Не осталось ничего, кроме как сражаться.

29 декабря Мортимер от имени суверена объявил Генри Ланкастеру войну. Послание было отправлено в Лондон со словами, что Эдвард намерен идти в Лестер через Уорвик, и те, кто сдадутся до 7 января, получат прощение за свои преступления, за исключением Генри де Бомона, Томаса Росселина, Томаса Уитера и Уильяма Трассела, чья неверность никогда не дождется забвения. Ланкастеру и остальным предводителям, надеявшимся на возможность вступить в переговоры, его прочитали вслух 1 января у храма Святого Павла. Но монаршая армия уже находилась в пути. Военные покинули Уорвик в тот же день, направившись в Кенилуорт, где Эдвард попросил впустить его в замок. Столкнувшись с отказом, Роджер решил приблизить окончательное время для совершения действий. Он повел войско в Лестер и там принялся грабить владения графа Ланкастера. Затем Мортимер велел огнем и мечом разрушить городок и собственность вельможи, включая сюда также собственность его сторонников. В течение лет люди Роджера набрались опыта в искусстве хаотичного разорения. Они забрали оленей графа, срубили леса, опустошили рыбные садки и амбары, отняли крупный рогатый скот и овец, сломали усадебные дома, сараи, изгороди, частоколы и хижины. За несколько суток от городка и пригородов не осталось ни следа. Однако армия была придержана, когда речь зашла об убийстве жителей: большая часть смертей пришлась на учиненную Генри Перси резню толпы пришедших служить Ланкастеру крестьян.

Услышав о нападении на свои земли, Ланкастер двинулся на север. В Бедфорде он устроил с дружественными ему лордами совет. Граф объявил, — выбора у них нет: придется биться с королем. При этих словах графы Норфолк и Кент отшатнулись. Они отказались выезжать с оружием против монарших стягов, опасаясь удвоенной проблемы, — оказаться признанными государственными изменниками собственным племянником, очевидно превратившимся в пешку Роджера, и из-за страха перед самим Роджером, с королевским войском за спиной казавшимся непобедимым. Норфолк и Кент рассвирепели и осудили Ланкастера, обвинив его в крамоле и в попытке погубить суверена. Графы бросили подстрекателя и уехали восстанавливать мир, пока не стало слишком поздно.

Роджер находился в Нортхэмптоне. Услышав, что Норфолк и Кент покинули Ланкастера, он приказал войскам приготовиться к незамедлительному ночному нападению. В нем приняла участие даже Изабелла, облаченная в доспехи и воссевшая на боевого скакуна. Мортимер повел людей в потемках на расстояние в двадцать четыре мили, только на рассвете остановившись при виде лагеря противника близ Бедфорда. Генри не сделал ни малейшего усилия, чтобы защититься. Лакастер вышел из шатра и неспешно двинулся вперед сквозь морозное январское утро, одиноко опустившись коленями в грязь. Граф ждал, пока к нему подъедут Роджер, Изабелла и король. Пока Генри ходатайствовал о прощении, они взирали на него со спин своих коней.

* * *

Эдвард Второй хотел развестись с Изабеллой еще до вторжения. После гибели отца и сына Деспенсеров он добивался от Папы Римского разрешения на расторжение союза и не снисходил до сочувствия к супруге.

Будучи сподвижником Беркли, Гарни, вместе с тем, служил с Джоном Малтраверсом в хозяйстве графа Пембрука и наравне с Роджером сидел в лондонском Тауэре в 1322–1323 годах.

Имена Томаса Гарни и Симона Берефорда предположительно включены из-за нахождения их в письме Фиши.

Отчеты лорда Беркли упоминают об отправке Гарни с письмами к королю, Мортимеру и королеве-матери.

Самой вероятной причиной для сокрытия гибели бывшего монарха являлась необходимость перевезти его неузнанным и переодетым по юго-западу страны.

Много лет спустя Изабеллу, в конце концов, похоронили с сердцем настоящего Эдварда Второго под ее могилой. Соотношение демонстрации сердца фальшивого и погребения истинного предполагается личной особенной просьбой королевы. Конечно же, возможно, что изъятие сердца было просто обычаем. Захоронение сердца в те времена не являлось чем-то сверхъестественным: у родственника Роджера королевских кровей, Генри Алмена оно лежало в серебряной вазе на алтаре Вестминстерского аббатства.

Нет никаких сомнений, что Глостер в качестве места захоронения выбрали по особым соображениям. Слова аббата Токи о его милосердии в предоставлении останкам монарха места упокоения, которое не осмелились предложить другие — чистый воды вымысел.

В том же самом черном камзоле, в котором он был на похоронах, тремя годами позже Роджера Мортимера потащили на казнь.

Вопрос о равноценной вовлеченности в заговор в замке Беркли Изабеллы — один из сложнейших. Единственный откровенный эпизод реальности попал к нам из отчета Хью де Гланвилля. Там утверждается, что, проведя после похорон монарха четыре дня в Глостере, он потратил еще два на поездку в Уорчестер, «дабы привезти некую бальзамировавшую суверена женщину к королеве в соответствии с приказом нового монарха, и проведя там еще один день, после чего на четыре дня вернулся в Йорк». Интересно, что, по словам де Гланвилля, он привел описываемую женщину к Изабелле. В связи с вышеуказанным можно предположить, — именно у Изабеллы появились сомнения относительно тела, не у Эдварда. Как бы то ни было, есть причины не верить, что Роджер ввел ее в заблуждение касательно смерти супруга. Если в сентябре 1327 года она придерживалась мнения, что, к сожалению, благоверному придется умереть, тогда заговор по тайному оставлению того в живых не встретил у молодой женщины одобрения. Как и награды, обрушившиеся на Беркли и Малтраверса за участие в интриге в замке Беркли, происходили не из рук Изабеллы. Не похоже, что, в частности, Малтраверс стал бы управляющим королевским хозяйством, если бы таким образом подверг опасности положение матери монарха без ее на то согласия. Поэтому мы можем быть относительно уверены, — Изабелла знала и одобрила заговор, сохранивший, пусть и в тайне, жизнь мужу, хотя и поставивший саму в условия постоянно растущей угрозы. И тут возникает вывод, — для Роджера оказывалось не выгодно в период с сентября по декабрь 1327 года лгать ей о смерти Эдварда, ведь подобная ложь о гибели и обман Изабеллы внесли бы в их взаимоотношения тяжелейшее напряжение. Крайне вероятно, что в сентябре 1327 года королева понимала, — супруг не погиб. Когда бальзамировавшую тело женщину привезли в Уорчестер, ее, возможно, сразу повели к Изабелле, дабы та могла расспросить гостью при сыне частным порядком, доказав Эдварду, что его отец, и в самом деле жив. Также любопытно, что имела место попытка подавить выплывший фрагмент информации, объясняя посещение восприимчивостью, а значит, необходимостью исчезнуть из официального доклада. Его текст, направленный к казначею, не упоминает о женщине-бальзамировщице. Она есть исключительно в подробностях бумаг де Гланвилля. Там мы читаем: «Остался в Глостершире для расчетов с королевскими министрами в течение первых дней после погребения тела короля, вернулся оттуда в Уигорн, доставив по приказу короля к королеве на два дня женщину, и оставшись там в течение одного дня, но время от времени возвращаясь в Уигорн, откуда на 35 дней отбыл в Йорк». В поданном казначею отчете де Гланвилль просто тратит семь дней на возвращение в Йорк.

Земли Холанда были вновь ему пожалованы 2 декабря после поданного в сентябре в Парламент ходатайства. Шериф Ланкашира отказался их передавать. Супруга Холанда вернула принадлежащие ей территории в марте, а сам Роберт де Холанд получил прощение за бегство из тюрьмы в период господствовавшего еще в феврале режима Деспенсера. Поэтому, может статься, Роджер и Изабелла специально осыпали его милостями, предполагая последующее возмущение графа Ланкастера.

Альтернативное мнение относительно использования личной печати высказывает в посвященной Изабелле работе Догерти. Он прибегает к документальным доказательствам заседаний Парламента в Нортхэмптоне, старавшегося ограничить диапазон возможностей личной печати.

Довольно очевидно, что назначение управляющим монаршим двором Гилберта Талбота удовлетворяло Эдварда, ибо чиновник сохранил должность до 1334 года.

Роджер пообещал две тысячи марок казначею Англии и столько же казначеям Дублина и Карнарвона. Он приобрел право заключить брачный союз Томаса де Бошама со своей дочерью в обмен на пятьсот марок английского долга и получил от Уэльса только двести двадцать пять марок, а от Дублина — триста сорок восемь.

Муримут утверждает, что в Херефорде состоялось двойное бракосочетание. В процессе его две из дочерей Роджера Мортимера вышли замуж за двух наследников под его опекой, — а именно, за Лоуренса де Гастингса и Эдварда Норфолка. Это, почти наверняка, ошибка. Вряд ли дочери Роджера, Агнес и Беатрис, могли рассчитывать на столь удачную партию, прежде чем Мортимер сам стал графом, чего не произошло до октября 1328 года. Равно не похоже, что граф Норфолк позволил бы сыну и наследнику жениться на дочери Роджера, которого полагал устроившим против себя мятеж, как и было летом 1328 года. Упоминаемый Муримутом в контексте двойной свадьбы турнир, скорее всего, тот, что описывается Найтоном и длинной версией Брута, как турнир Круглого Стола. Старейший из источников, Брут, приурочивает его к 1329 году. Найтон представляется переписавшим труд Муримута, но помещает событие в Херефорде и турнир Круглого Стола в 1328 год (в свою очередь его писцы совершили ошибку и изменили «Херефорд» на «Бедфорд» в одной рукописи и на «Хертфорд» в другой). Исходя из вышеизложенного, можно решить, в действительности Мортимер устроил две двойных свадьбы, — одну в Херефорде в конце мая 1328 года, а вторую — осенью 1329 года, вероятно, тоже в Херефорде. Если это правильно, то пара дочерей, выданных замуж при первой возможности, — Екатерина и Джоан, но никак не Агнес и Беатрис, чьи мужья получили земли в феврале и июне 1329 года соответственно. Так как Муримут работал, основываясь на своей книге записей, представляется похожим, что он переписал вступление, рассказывающее о браке в 1328 году в Херефорде верно. Двор тогда, действительно, находился в Херефорде, как летописец и упоминает. Но, выходит, что в 1337 году он, полагаясь на память, добавляет имена двух из наиболее выдающихся наследников, как женившихся на дочерях Мортимера, вступивших в брак чуть позднее. Текст лишь включает имена наследников, как позднюю вставку, изначально в нем просто читается, что девочки Роджера вышли за «неких дворян».

Связь руководства строительством с Уигмором — допущение, основывающееся на факте вероятного завершения работ в Ладлоу к июню 1328 года, как указывается в приглашении Роджера королю посетить замок, но Уигмор не был готов к осмотру Эдвардом на следующий год. Вероятно, Мортимер перестроил один из своих усадебных домов, не дошедших до наших дней, и именно руководство этим строительством и стоит иметь в виду.

Хотя существует сильная вероятность, что добрые жители Уигмора сами оплатили возведение приходского храма, архитектурный стиль южного крыла, датируемый началом XIV столетия, его общие с замками Ладлоу и Уигмора черты, демонстративное и аристократичное применение света, драматически происходящий рост благосостояния Роджера в то время — предполагают вовлечение Мортимера в работу над проектом.

Священники, получившие жилище, дождались оплаты в этом же году, но позже, хотя, вероятно, Роджер присутствовал на службе в честь освящения часовни.

Приведенный перечень собственности, собранный Уильямом де Шалфордом, датируется 25 ноября 1331 года.

Эдвард не до такой степени доверял Ланкастеру, чтобы рассказывать ему о том, что отец жив. Это демонстрируется событиями 1328 года, когда Генри почти наверняка узнал подробности истории от графа Кента. Позже в том же году Ланкастер приближался к монарху в достаточно враждебной манере.

Джеффри несколько раз появляется в тексте Свитков Хартии как свидетель. В 1336 году он был назначен наследником владений Джоан — лордства Трим в Ирландии, хотя права на земли принадлежали ее внуку, Роджеру.

Убийство сэра Роберта де Холанда и вовлечение в дело Генри Ланкастера обычно относится к 7 октября, но дата 15 октября выглядит более вероятной.

Время пожалования Роджеру графского титула показывает, — в предпоследний день заседаний Парламента к нему так не обращались, либо же сан был присвоен ночью или на следующий день. Графом Марчем, Мортимера называли уже 3 ноября.

У нас нет точных дат ни одной из смертей сыновей Мортимера. Роджер умер чуть ранее 27 августа 1328 года, что показывает переход в то время пожалований всех ирландских владений к Джону. Смерть Джона зафиксирована летописцем Уигмора случившейся в районе 1328 года, но, совершенно точно, после 27 августа.

Статья Великой Хартии Вольностей, на которую ссылался Генри Ланкастер, возможно, идет под номером 39. «Ни один свободный человек не должен быть схвачен, или помещен в темницу, или лишен прав на свои владения, или объявлен вне закона, или отправлен в ссылку, или оставлен без причитающегося ему положения в обществе каким-то иным путем… кроме как юридически обоснованным приговором равных ему, либо законом страны».

Представление о движении в Англии к войне 1328–1329 года можно получить из труда Догерти «Изабелла».