Величайший из изменников. Жизнь сэра Роджера Мортимера, первого графа Марча, правителя Англии в 1327-1330

Глава 11 Революционер

Нам не известно, когда и где Роджер опять оказался с Джоан лицом к лицу. Как и не известно, что они сказали друг другу при встрече. В последний раз супруги виделись летом 1321 года, более, чем пять лет тому назад. Все это время оба страдали от объявленной Мортимером Деспенсерам войны, но Роджер нашел себе даму, заменившую ему жену, часто посещал европейские дворы и стал самым значительным в стране лицом. Джоан же эти пять лет провела в темнице. В сорок, подарив жизнь столь многим детям, она, должно быть, утратила прежнюю привлекательность и быстро приблизилась (как это считалось в четырнадцатом столетии) к старости. Как бы пара не встретилась, представляется возможным, что свидание окрасилось нотками грусти, сожаления и, вероятно, некоторой горечи со стороны Джоан, — не только потому, что Роджер стал возлюбленным Изабеллы, но еще и из-за потерянных ею безвозвратно лет.

Вероятно, что встреча произошла в ноябре 1326 года, или накануне, или сразу после казни Деспенсера. Кажется доказанным, что Роджер посещал усадьбу в Пембридже, близ Уигмора, где они с Джоан вступили в брак. Записи не упоминают о Джоан (за исключением ее прав наследницы земель семейства де Женевиллей) в течение двух лет, пока Роджер не сделал вклад в часовню в Лейнтуордине, в соответствии с которым священникам вменялось в обязанность служить мессы во имя спасения душ членов семьи Мортимера-младшего, его ближайших друзей и предков. Вероятно, что четыре тома «романов», доставшиеся Роджеру в Вестминстере в начале 1327 года, были подарены его жене. Джоан отличалась пристрастием к романам, как уже успел показать список ее имущества от 1322 года. Пожалованные Мортимеру предназначались для передачи 19 февраля Уолтеру де Лингейну, канонику в Уигморе, и Уолтеру де Ившему, секретарю. Так как Роджер тогда лично находился в Вестминстере, кажется возможным, что книги он сразу отдал двум названным людям, дабы те вручили их Джоан, особенно, учитывая принадлежность второго из них к персоналу ее собственной канцелярии. Это доказывает, что Джоан не было в Вестминстере с мужем, напротив, она находилась в Уигморе, где оставалась в 1322 году, или же в Ладлоу, в котором проживала в 1330 году, что, таким образом, вполне могло отдалить даму от супруга еще больше. У нас нет доказательств, что Роджер не только переживал о пережитых в течение столь долгих лет верной женой страданиях, вызванных его действиями. С другой стороны, представляется, что чета решила существовать раздельно уже в начале 1327 года. Данный шаг был ими совершен под нажимом чувств к Роджеру Изабеллы, ее необходимости в его руководстве и, что важнее остального, ввиду любви, испытываемой Мортимером к королеве Изабелле и стремления графа к власти.

Роджер провел Рождество 1326 года в замке Изабеллы — Уоллингфорде. Его пребывание там объяснялось не только сезонным легкомыслием. Перед графом лежало решение четырех ключевых вопросов: Как объяснить захват трона Изабеллой с точки зрения законности? Как установить надзор за лордами, подобными Генри Ланкастеру, начавшему называть себя титулом брата, графа Ланкастера? Насколько долго можно держать в Англии войско из Эно? И, что не менее важно, как поступить с низложенным королем?

Первый и последний из поставленных вопросов следовало рассматривать как единую проблему. Если монарха подвергнуть казни, то его сын, вполне естественно, унаследует титул после гибели отца. Однако, осуществить подобный поступок, пусть, по-видимости, и простой, представлялось очень трудно технически. Здесь требовались созвание государственного трибунала, обвинение в измене стране, обвинительный вердикт и приговор о смертной казни. Роджер пригласил множество лордов и духовных лиц обсудить вопрос с ним и с Изабеллой. Удалось достигнуть крайне малой степени согласия. С точки зрения большинства приглашенных лордов, Эдвард опять показал себя незаинтересованным в благополучии Англии и заслуживал смерти. Тем не менее, некоторые из духовных лиц придерживались мнения, что Эдвард был назначен и помазан по Воле Божьей и, поэтому, не мог, опираясь на закон, оказаться низложен или судим. Этот церковный довод против суда подразумевал глубокие политические последствия: если король предстанет перед судом и получит обвинительный приговор, широкий круг людей может поверить, — таким образом Господь карает Англию. Против суда существовал и юридический довод. Если Эдварда не сочтут виновным в государственной измене, и большинство подданных решит, что монарх технически не может быть обвинен в предательстве, его придется освободить и, вероятно, восстановить в сане. Хотя трибунал было легко обмануть, это вызвало бы способные широко распространиться симпатии к Эдварду. Самая жесткая из линий относилась к семейству Ланкастеров, чей мир оказался поколеблен крушением, совершенным королем по отношению к Томасу Ланкастеру. Но сам Роджер оказался в 1322 году спасен от смертного приговора благодаря вмешательству суверена и на протяжение многих лет до этого являлся верным сторонником Эдварда. Даже сейчас он продолжал быть роялистом и стремился заручиться уважением принца, которое радикально отличалось от того, каким стало бы, прими Мортимер на себя ответственность за гибель отца юноши. Изабелла также не желала окончательно избавляться от мужа. Отчасти из-за окрепшей в браке привязанности, отчасти, исходя из соображений монаршего достоинства. Так как супруга Роджера оставалась в живых, не возникало и вопроса о союзе королевы с лордом Мортимером, даже если бы Эдварда и казнили. К концу декабря количество противостоящих убийству суверена преобладало. Роджер с соратниками решили не устраивать Эдварду судебного разбирательства, но заточить без трибунала, до конца его дней.

Подобная мысль сталкивала Мортимера с множеством еще более сложных проблем, если иметь в виду юридически обоснованное укрепление власти Изабеллы и установление правления ее сына. Из-за назначения принца Хранителем страны на время пребывания суверена на чужбине, с возвращением Эдварда это опекунство приходило к концу, пусть законный король и находился в тюрьме. Роджер и Изабелла нашли промежуточное решение, велев епископу Орлетону забрать у монарха Большую Печать и передать ее королеве. Тогда она смогла бы править от имени мужа или от имени принца, или же от своего собственного, как полагается по закону. Вдобавок, в декабре кабинету лорда-канцлера было приказано определить точные даты выпущенных сувереном указов, если те исходили от него в дни проживания в Кенилуорте. Но Мортимер и его постоянные советники, такие как епископ Орлетон из Херефорда и епископ Стратфорд из Уинчестера, понимали, — подобное положение дел нельзя затягивать надолго. Исключительно время мешало кому-либо бросить вызов законности данных постановлений.

4 января 1327 года Роджер и Изабелла вместе с принцем и членами двора вступили в Лондон. Возмущения немного утихли. Избрание в ноябре Ричарда де Бетюна мэром привело к власти одного из самых преданных сторонников Мортимера, который вернул столице некое представление о нормальности. Созыв парламента был соответственно запланирован на 7 января, поэтому лорды, духовные лица, рыцари из различных графств и представители как городков, так и Пяти Портов собрались в Зале Вестминстера. Но король вместе с посланными для его сопровождения из Кенилуорта двумя епископами не явились. В результате этого сессия парламента не смогла открыться, ведь собрание не признавалось обладающим парламентскими полномочиями, если на нем не присутствовал монарх. Ничего не происходило вплоть до наступления 12 января, когда епископы приехали в одиночестве. Вместо суверена они привезли с собой его вызывающий отказ участвовать в происходящем и объявление, что все те, кто оказался готов исполнить свой долг, — изменники. Произнеся такое, епископ Орлетон сказал, что отсутствие короля лишь к лучшему, — Эдвард носит в складках одежды кинжал, дабы убить Изабеллу при первой их встрече.

Механизм пропаганды Роджера уже действовал. Почти наверняка преувеличивший вызов суверена Орлетон так же хорошо, как и Мортимер понимал, — впервые в истории Англии представители общин государства были созваны ради функционирования в качестве власти, опережающей и превышающей Эдварда в области полномочий. В ту эпоху простолюдинов крайне редко звали на заседание Парламента, не говоря уже о вручении им возможности судить монарха. Но Роджер и его советники намеревались руководить прибывшими к собственной политической выгоде. Далеко не основы народовластия вынуждали Мортимера и Орлетона привлекать представителей английских городков к спорам о низложении Эдварда Второго, напротив, досконально продуманная попытка объединить все классы страны против суверена. Как следствие вышеописанного, ни одного представителя из Южного Уэльса, известного верностью королю, призвано не оказалось, а о представителях Северного Уэльса, основательно противостоящего Роджеру Мортимеру, вспомнили исключительно, когда им стало слишком поздно участвовать в дискуссии.

Орлетон незамедлительно перешел к существу вопроса: монарх отказался прибыть на заседание Парламента, поэтому, желает ли тот, дабы подобный суверен продолжал управлять государством, или же предпочтет этому правление его сына? Уверенность епископа в себе и искусные трюки в отношении последующих споров предполагали ожидание для окончания речи волны одобрения, слившейся с единодушным провозглашением преданности юному принцу. Но подобной реакции не случилось. Такого, разумеется, не предусматривали. Архиепископ Йорка, три других епископа и различные представители народных масс отказались давать ответ. Они объявили о страхе перед лондонцами, прославленными своей поддержкой Роджера. Некоторые из них хотели увидеть, как Эдвард лично выступит на заседании Парламента и прилюдно отречется, а не способствовать его свержению Мортимером и Изабеллой. Разочарованный Орлетон распустил собравшихся парламентариев до девяти часов утра и отправился советоваться с Роджером, что же им делать дальше.

Тот уже успел использовать имеющееся у него влияние на жителей столицы. Колеблющиеся не питали склонности отвечать на требования Мортимера, опасаясь дальнейших обвинений, и он вместо уменьшения страхов, решил их использовать. Роджер попросил Ричарда де Бетюна написать Парламенту, задав вопрос, не придут ли его представители к Залу Гильдий, дабы поручиться защитить Изабеллу с сыном и свергнуть монарха. Мортимер также призвал влиятельных лордов посетить этим вечером тайное собрание и обратился к их единодушной поддержке в низвержении Эдварда. Переворот почти смотрел в глаза. Теперь у Роджера на руках были все необходимые ему инструменты.

В девять часов утра во вторник 13 января Мортимер выступил перед собравшимися в зале Вестминстера людьми. Роджер вещал красноречиво, но и не пытался слишком сильно убеждать пришедших. Вместо этого граф продемонстрировал собравшимся послание от мэра и горожан Лондона, интересуясь, не они ли, как один, принесли клятву поддержать королеву с сыном и свергнуть Эдварда? Мортимер прибавил, что на встрече прошлым вечером все могущественные лорды государства уже обсудили данную проблему и единодушно вынесли приговор о необходимости низложить короля. По его словам, он не призывает к этому от своего имени, и также не может говорить от лица простого народа, но ему нужно высказаться по болезненному вопросу, ведь о том настоятельно просили вельможи. Тут на возвышение взлетел кузен Роджера, Томас Уэйк, и громко объявил, что он и не думал, насколько долго Эдварду позволят еще править. Когда в зале послышались одобрительные звуки, снова встал епископ Орлетон. «Неблагоразумный царь погубит свой народ», провозгласил он, приготовившись прочесть внушительную проповедь и приноровив трудности настоящего к теме, которую знал лучше прочих, благодаря мощи Божьего Слова. К моменту окончания речи святого отца Парламент действительно пришел в движение. «Долой короля! Долой короля!» — кричали собравшиеся. Но представление еще только начиналось. Стоило Орлетону вернуться на свое место, эстафету принял епископ Стратфорд. Разворачиваемая им тема, очевидно, основательно подготовленная заранее, заключалась в слабости главы нации и в том, что монарху нельзя позволять уводить страну с ее пути и дальше. По мере продолжения речи Томас Уэйк опять поднимался и вопрошал, воздевая руки к собравшимся: «Вы согласны? Народ государства согласен?» Но к этому мгновению представители согласного с излагающимися тезисами населения уже покинули зал, а оставшиеся молчали, понимая, — позже днем им еще предстоит посмотреть в Зале Гильдий на лондонцев. Когда волнение угомонилось, вперед выступил последний из тройки намеченных ораторов. Им оказался пожилой архиепископ Кентербери, Уолтер Рейнольдс. Он заявил, что народ Англии чересчур долго терпел притеснения, и что будь на низложение короля воля людей, тогда свершилась бы Божья Воля, и нынешнее царствование подошло бы к концу. Томас Уэйк снова встал здесь и спросил: «Такова воля народа? Разве это не воля народа? Неужели народ не хочет сместить этого короля и поставить вместо него его сына?» Ответом послужил одобрительный гвалт. «Да будет так! Да будет так!» Архиепископ постановил: «Ваш голос ясно услышан, Эдвард лишается полномочий править в государстве, и королем становится его сын, с чем вы единодушно и согласились». Затем, когда собрание достигло пика волнения, в зал под крики «Узрите вашего короля!» ввели принца Эдварда. При этом большинство собравшихся начали петь «Славу, Хвалу и Честь». Епископ Рочестера оказался одним из немногих не присоединившихся к пению и позднее был избит за недостаток проявленного восторга.

Откровенное манипулирование Парламентом целиком находилось под ответственностью Роджера. Позднее в тот же день внушительная толпа из знати, духовных лиц и рыцарей последовала за ним в Зал Гильдий, дабы принести клятву в преданности, необходимую Ричарду де Бетюну. Первым из поклявшихся стал сам Мортимер. Она отличалась от требуемой де Бетюном в письме. Приносившие присягу клялись исключительно защищать Изабеллу, ее сына и тех, кто сражался против Деспенсера, соблюдать Распоряжения лордов и свободы города Лондона. О низложении короля не было ни слова. Убеждение де Бетюна включить подобный текст являлось изобретенной Роджером хитростью, чтобы припугнуть не желавших сохранять тишину во время принесения присяги и произнесения в Парламенте речей. То, что большая часть собравшихся не произнесла клятву в Зале Гильдий не имело значения. Сама по себе клятва не играла роли, главное заключалось в низложении Эдварда. Все это влияло или даже прямо угрожало Парламенту голосованием в пользу смещения короля, таким образом Роджер мог заявить, что решение было принято с согласия совещательного института с народом Англии. Английская монархия кардинально поменялась. Навсегда.

*

Согласие Парламента низвергнуть Эдварда Второго стало достижением, поделившим историю на до и после. Никогда прежде ни одного английского монарха не смещали, как и не низводили с трона ни единого европейского короля, равного тому по статусу. Единственным прецедентом можно считать незначительного немецкого князя с не очень известным именем, но это произошло еще в самом начале четырнадцатого столетия. Таким образом, для викторианцев и исследователей первых лет двадцатого века ключевой характеристикой падения Эдварда Второго являлось развитие конституционности, в особенности, ее указание на роль в событиях Парламента. Сосредоточившись на конституционности, забывают отметить важнейшую черту в низложении короля: в действительности его не случилось. Эдварду не навязывали решение Парламента, а скорее просто попросили согласиться с ним.

20 января одетого в черное суверена ввели в зал замка Кенилуорт. Там он увидел лица пришедших сообщить ему о вынесенном Парламентом постановлении. Эдвард тут же потерял сознание, поднимать его на ноги пришлось епископу Стратфорда и Генри Ланкастеру. Орлетон зачитал предъявленные обвинения. Короля сочли виновным в нескольких преступлениях. А именно:

В неумении управлять страной и в позволении другим править вместо него, что приносило вред и народу, и Церкви;

В игнорировании добрых советов и в погружении в неподобающие монарху занятия;

В потере Шотландии и земель в Гаскони и в Ирландии из-за краха результативного правления;

В небрежении по отношению к Святой Церкви и, как следствие, нанесению ей вреда и в заключении ее представителей в темницы, в позволении убийств, арестов, ссылок и лишений наследства по отношению к знати;

В небрежении проверкой обеспечения англичанам справедливости и суда, вместо же этого, в правлении ради личной выгоды и в позволении другим поступать также, что противоречит данным при коронации клятвам;

В побеге в обществе известного врага государства и в оставлении королевства без правительства, таким образом, в соответственной утрате доверия и веры народа.

Так как жестокость Эдварда и негативные качества его характера подлежали осуждению, народ согласился, что нет иного выхода, кроме как низложить короля. Услышав обвинения и чрезвычайно потрясенный приговором, монарх заплакал. В конце концов, ему предложили выбор: отречься в пользу сына или сдержаться и освободить трон в пользу человека не королевской крови, но имеющего опыт управления, что, со всей очевидностью, подразумевало Роджера. Сквозь слезы суверен признал, — он сожалеет о ненависти народа к его методам правления. Эдвард согласился, — если население страны одобрит кандидатуру сына, он уйдет, освободив место юноше. Сэр Уильям Трассел выступил вперед и произнес текст отречения от лица всех лордов королевства, после него Томас Ле Блаунт прилюдно надломил свой служебный посох, продемонстрировав отставку монаршей администрации Эдварда. Таким образом, суверен сам отрекся и не был низложен, что имеет серьезные различия, позднее ставшие крайне важными.

Новости о произошедшем в Кенилуорте объявили в Лондоне 24 января:

«Сэр Эдвард, бывший король Англии, исходя из своей доброй воли и с общим советом и с согласия духовных лиц, графов, баронов и других представителей знати и общин государства, распустил правительство страны и решил, что бразды власти должны перейти к Эдварду, его старшему сыну, которому и следует править, царствовать и являться помазанным монархом, к чему всем магнатам стоит проявить почтение. Мы провозглашаем мир нашего господина, сына Эдварда и повелеваем под страхом лишения наследства, утраты жизни и членов, чтобы никто не нарушал царство нашего вышеназванного господина и короля. Если же кому-то есть что требовать от другого, то пусть требует с помощью закона, а не с использованием принуждения или насилием».

День после объявления об отречении стал первым днем правления Эдварда Третьего. Таким образом началось действительное правление Роджера и Изабеллы, дававших четырнадцатилетнему юноше основательные советы, следивших за его личной печатью, назначивших канцлера, державшего большую печать, и, разумеется, надзирающих за доступом лично к молодому монарху.

*

Роджер, как дирижер произошедших событий, никогда не сомневался в правомочности обсуждений относительно низложения прежнего короля, как и в правильности последующего его отречения. Еще до начала этих обсуждений он установил дату коронации на 1 февраля и решил, что три старших его сына должны находиться среди посвящаемых в тот день в рыцари. 13 января, в день произнесения им речи и объявлений в Парламенте духовных лиц, Мортимер был больше озабочен, что его сыновья наденут во время коронации нового суверена, и гораздо меньше думал о низложении старого монарха. Роджер велел, дабы сыновьям выдали ради такого случая рыцарские наряды. Три дня спустя он поменял мнение и решил, что юношам следует быть облаченными в одежды, достойные графов. Это имело место за четыре дня до отречения Эдварда. Увереннность Роджера в себе была настолько высока, а его власть — настолько велика, что облачение сыновей в качестве графов, подразумевавшее статус, превосходящий по значимости отцовский и перекрывающий занимаемый молодыми людьми, казалось никогда не рассматриваемым Мортимером, как самоуправство. Так же, в восторге проживаемого момента, это казалось не рассматриваемым и остальными.

В день коронации юный монарх был посвящен в рыцари Жаном Эно. Затем Эдвард, как требовала того традиция, продублировал число молодых рыцарей. Прежде всего в их ряды попали сыновья Роджера — Эдмунд, Роджер и Джеффри, — в одеждах графов, сопровождаемые Хью де Куртене, Томасом Лестренжем и остальными наследниками. Коронацию проводил архиепископ Кентербери, тогда как епископ Уинчестера и Лондона держал над юношей корону, слишком тяжелую, чтобы возлагать на его голову. На церемонии присутствовали оба епископа, сыгравшие столь основательную роль в произведении Парламентом низложения, — Орлетон и Стратфорд, равно, как и другие епископы, поддержавшие Роджера: Уильям Эйрмин из Норвича, Генри де Бургхерш из Линкольна и Джон де Хотэм из Или. Был даже епископ Рочестера, все еще лечивший свои синяки. На этот раз он присоединился в пении литании к епископу Эйрмину.

Как и заседавший недавно Парламент, коронация оказалась отмечена несколькими пропагандистскими утверждениями. Юный Эдвард объявил общее прощение всем преступникам, попавшим в заключение, сняв, таким образом, проблему, созданную его отцом, предложившим прощение ставшим солдатами, воюющими с захватчиками. По случаю отчеканили особую медаль и рассыпали ее экземпляры среди собравшейся толпы после церковной службы. На одной стороне медали изобразили юного короля, возлагающего скипетр на груду сердец с девизом: «Дарован народу в соответствии с его волей», на другой — короля, протягивающего руки, словно бы подхватывая падающую корону, с девизом: «Я не брал, я получил». Последнее сообщение, тяжеловесное и бесхитростное, как есть, не было неверным. Эдвард не брал корону, вместо него это сделал Роджер.

С официальной передачей короны в руки новому режиму, главные действующие лица революции обрели свободу в пожаловании себя всеми желаемыми землями, титулами и властью. Историки обычно заявляют, что Роджер и Изабелла воспользовались этим, порадовав сердце крупными дарами, что они оказались алчными, ненасытными и даже жестокими в приобретении территорий, замков и могущества. Подобное звучит, словно описание классического случая завоевателей, жадно загребающих поближе свои богатства, но данный образ насквозь ошибочен. Более внимательное исследование сделанных записей раскрывает значительную разницу между Мортимером и королевой в 1327 году. Еще в день коронации Изабелла добилась для себя годового дохода, размером не менее 20 тысяч марок (или 13 тысяч 333 фунтов стерлингов). Это феноменально отличалось в сторону увеличения от ее прежнего дохода, размером в 4 тысячи 500 фунтов стерлингов до того, как имущество королевы конфисковал режим семьи Деспенсеров. Таким образом, Изабелла обеспечила себе один из крупнейший личных доходов, которым никто и никогда в английской истории не мог похвастаться, даже покойный граф Ланкастер, чье состояние считалось невероятным. Роджер не стал следовать примеру государыни. В декабре 1326 года он получил опекунство над замком Денби и относящимися к нему землями с годовым доходом в размере 1 тысячи фунтов стерлингов, во исполнении совершенного по отношению к нему до вторжения обещания. Мортимер и Томас Уэйк вдвоем были обязаны выплатить долг в размере 1 тысячи 152 фунтов стерлингов (но так до сих пор и не погашенный) покойному Хью Деспенсеру. И если говорить о прямых материальных дарах, то на этом разговор завершался. В самом деле, интересно, насколько мало прямых пожалований получил в 1327 году Роджер. В середине февраля ему было дано право выдать одну из дочерей замуж за наследника графства Пембрук, а четыре месяца спустя Мортимер приобрел временное опекунство над землями Элеоноры де Клер, вдовы Хью Деспенсера, которое Роджер вернул молодой женщине уже в следующем году. Также он получил опекунство над наследниками семейств де Бошанов и Одли, но, из-за того, что Мортимер успел оказаться пожалованным им еще Эдвардом Вторым накануне мятежа, это было просто восстановлением принадлежащей Роджеру собственности. Прощение вельможи от 21 февраля за побег из Тауэра и возвращение его владений в Англии едва ли являлось уступкой. Оставшиеся пожалования, совершенные по отношению к Мортимеру, несли в себе исключительно административную ответственность. Например, прежние функции его дядюшки в качестве верховного судьи Уэльса, исполняемые Роджером до конца жизни, и охрана мирного существования на территории Марки (графства Марч). В других случаях, пожалования оказывались требуемы Мортимером в пользу зависящих от него людей. Например, награда жителей Ладлоу наравне с правом выкупа (налог с прибывающих в городок и отъезжающих из него, дабы местные обыватели могли восстановить стены) и разрешение Роджеру совершить маленькое земельное подношение монастырю Аконбери, где жили обе сестры Джоан. Все это не было признаками не сдерживаемого ничем стяжательства или диктаторства, ибо сводилось к единовременной сумме размером в несколько сотен фунтов стерлингов и доходу, вероятно, доходящему до половины того, что причиталось Роджеру в дни его нахождения на посту верховного судьи Ирландии. В отличии от Изабеллы, Мортимер предъявлял относительно скромные требования и использовал время для изучения границ предоставленных ему власти и полномочий.

Объяснение нежеланию Роджера немедленно приобрести значительное состояние найти довольно просто. Можно сказать, что примеры Деспенсера и Гавестона преследовали его. По сравнению с этими двоими Мортимер не стремился к внушительным пожалованиям. Роджер не стал полагаться на щедрость правительства, как Хью и Пьер. Что важнее, он и не пытался подавить своего главного соперника, Генри Ланкастера. Вместо подобного Роджер мудро позволил ему официально преобладать в Парламенте и в регентском совете. Мортимер дал стороннику ланкастерцев, Джону де Росу, оказаться назначенным управляющим королевским хозяйством. Он не препятствовал ни одному из прощений, дарованных ланкастерцам за их преступления вместо наказаний в 1322 году, исключая из данного числа историю с Робертом Холландом, в которой последовал прошениям вышеназванных ланкастерцев, дабы этого человека не прощали. Генри Ланкастеру официально разрешили принять оставшийся от покойного брата титул графа Ланкастера. Что еще значительнее, был назначен совет из двенадцати или четырнадцати магнатов и духовных лиц, где председательствовать стал Генри Ланкастер, а вовсе не Роджер. Этот совет оказался заполнен членами партии ланкастерцев, — ими являлись Генри Перси и Джон де Рос, а Томас Уэйк был не только кузеном Мортимера, но также и зятем покойного графа Ланкастера. До сих пор остается под вопросом, заседал ли Роджер когда-либо в данном совете. Единственное серьезное решение, для которого Генри Ланкастер не добился окончательного успеха, заключалось в возврате ему всех имений брата. Изабелла лично присвоила большую часть из внушительного состояния Генри Ланкастера, перешедшего к Элис, несчастной и отстраненной жене покойного Томаса Ланкастера, таким образом, удержав долю рассматриваемого свежеиспеченным графом в качестве его полноправного наследия. Особенно он приходил в ярость от того, что не получил почести и замок в Понтефракте. Столкновение между королевой и Ланкастером, вопреки намеренному на этом фоне избеганию Мортимером ссоры с графом, позволяет предположить, — приобретение Изабеллой земель совершалось совсем не с полного благословения Роджера. Создание ею личного состояния являлось единственной областью, в которой королева отказалась следовать советам возлюбленного.

Можно подумать, что Мортимер исполнял в отношениях Изабеллы и Ланкастера дипломатические функции, смиряя собственные интересы и, вероятно, пытаясь отговорить государыню от захвата слишком большого количества территорий и одновременно стараясь успокоить Генри Ланкастера. Но не позднее конца марта он уже осознал, — успокоение совершенно точно не относится к разряду долгосрочных стратегий. Новые владения Изабеллы оказались чересчур баснословны, а склонность Ланкастера к обиде — еще больше. Вдобавок к грандиозно увеличившемуся доходу королева добилась в январе пожалования в размере 20 тысяч фунтов стерлингов, предположительно, чтобы заплатить накопившиеся за морем долги (в действительности уже ею уплаченные), а до того получила сумму в размере 11 843 фунтов стерлингов вместе с казной как Хью Деспенсера, так и графа Арундела. Генри Ланкастер выразил горькое недовольство. Роджер, само собой, поддерживал Изабеллу, в качестве защитника которой совершил единственное важное, способное обезопасить и молодую женщину, и режим, установленный Мортимером от ее имени. Он забрал Эдварда Второго из цепких когтей графа Ланкастера.

Опека над королем имела для Роджера жизненное значение. Если Ланкастер обернется против королевы и спровоцирует переворот, тогда Эдвард Второй станет естественной объединяющей целью для всех, кого успела вывести из себя алчность Изабеллы. Иными словами, граф мог дать Эдварду оказаться «спасенным» какими-то из готовых к крайним мерам группировок, пытающихся освободить монарха и восстановить его на троне. Сюда были способны вовлечься даже шотландцы, снова начинающие сейчас браться за оружие. Одна из таких попыток, осуществлявшаяся братьями Данхевед, представляется произошедшей в конце марта. Наступил час для выпалывания крапивы, то есть для решения сложной и неприятной задачи.

Перевод бывшего суверена из замка Кенилуорт 3 апреля 1327 года без сомнения был спланирован и претворен в действие лично Роджером. Два новых стража, сэр Джон Малтраверс и Томас, лорд Беркли, относились к числу ближайших политических соратников Мортимера. Малтраверса посвятили в рыцари в тот же день, что и Роджера, более двадцати лет тому назад, впоследствии он также сопровождал его в Ирландию, был соратником в бунте 1321 года и товарищем в изгнании на континент. Малтраверс являлся близким человеком и для Беркли, будучи женат на сестре того и равно с лордом состоя в прошлом в свите графа Пембрука. Сам Беркли в 1318 году служил в хозяйстве Роджера, выезжал с ним во времена мятежа 1321 года и женился на старшей дочери Мортимера, Маргарет. Если поверить доказательствам летописца-пропагандиста Джеффри Ле Бейкера, одним из вооруженных людей, сопровождавших короля из Кенилуорта, был Уильям Бишоп, служивший у Роджера солдатом в 1321 году. Но, вероятнее всего, самой интересной деталью истории, указывающей на ответственность Мортимера за перевоз смещенного монарха, являлось то, что впервые за продолжительный период, прошедший после вторжения, Роджер решил оставить двор.

Намного легче хранить уверенность в местонахождении Мортимера в дни после низложения Эдварда, чем когда-либо ранее на протяжении его карьеры. Начиная с 1327 года, он часто брал на себя задачу представать в ряду баронов, свидетельствующих правомочность выдачи хартий с королевской печатью. В первый год правления Эдварда Третьего Роджер засвидетельствовал, по меньшей мере, выдачу пятидесяти семи из девяносто одного пожалования, зафиксированных в Свитках Хартий, таким образом, указав на свое присутствие при, как минимум, пятидесяти семи церемониях. Вдобавок, Мортимер совершил около двадцати запросов о пожалованиях, относящихся к другим лицам, при которых его присутствие почти точно было необходимо. Благодаря регулярности придворной службы, совмещенной с обычными средствами установления средневековых маршрутов, мы можем разумно заключить, — периоды, о которых у нас нет достоверной информации относительно местонахождения Роджера Мортимера, указывают на дни, когда он отсутствовал при дворе.

В 1327 году есть два периода, на протяжение которых Роджера не было при дворе более, чем две недели. Первый охватывает время от начала марта до начала мая, второй приходится на осень. В обоих случаях Мортимер присоединялся ко двору в Ноттингеме. В последний раз Роджер вернулся в Ноттингем из Южного Уэльса, то есть, к слову сказать, из земель Уэльской Марки, поэтому вполне вероятно, что и во время первого периода отсутствия он также пребывал в районе Южного Уэльса. Это совпадает с перемещением короля из Кенилуорта в начале апреля. На следующий год Генри Ланкастер уже обвинял Мортимера в похищении Эдварда из Кенилуорта силой. Редкие отъезды Роджера от двора в то время и его возможное присутствие в названном регионе предполагают готовность вельможи, при необходимости, исполнить военизированные функции при захвате бывшего суверена, а также, если обвинения Ланкастера правдивы, взятие Мортимером Эдварда силой. Прежнего короля перевезли из Кенилуорта в аббатство Ллантони, что близ Глостера, а оттуда — в Беркли, где содержали в великолепных условиях за счет ежедневной выплаты казной пяти фунтов стерлингов.

К настоящему моменту Роджер и Изабелла окончательно решили все проблемы, мучившие их последние шесть месяцев. Они заставили Эдварда отречься и посадили на трон принца, тем самым придав законные основания своей власти и обезопасив себя от злонамеренности графа Ланкастера, пусть и ненадолго. Теперь же поднимала голову новая проблема, или, вернее обозначить ее старой, преследовавшей и вызывавшей на борьбу как Эдварда Первого, так и Эдварда Второго: Шотландия.

*

В день церемонии коронации шотландцы произвели пробный набег на замок Норем. Нападение отбили, но в марте двор оповестили об обнаруженной английскими агентами подготовке шотландских сил к вторжению. Соответственно, в качестве предварительной меры, было приказано устроить в начале апреля общий воинский сбор. Хотя Роджер и Изабелла искренне стремились найти дипломатическое решение вопроса, мирные переговоры между двумя странами постоянно терпели крах. Были назначены четыре сессии обсуждений, но одна за другой они заканчивались поражением. Это представлялось странным, ведь обеспечение продолжительного мира находилось в интересах обеих сторон. Как же произошло, что Англия и Шотландия оказались стоящими на пороге полномасштабной войны?

Объяснение скрывается в нейтралитете шотландцев во время осуществления Мортимером и Изабеллой вторжения. Если существовало мгновение, когда шотландцы могли напасть на Англию, то оно приходилось на сентябрь 1326 года, когда значительная часть английского флота оказалась связана на юге страны, а армия не горела желанием подчиняться призыву к общему сбору. Но шотландцы не напали. Накануне вторжения сэр Томас Рэндольф, главный переговорщик Брюса, отправился в Париж на встречу с Роджером и Изабеллой. Они сошлись на определенных условиях: взамен признания шотландской суверенности, шотландцы не станут обрушиваться на Англию во время вторжения. Сейчас вторжение кануло в Лету, но о признании независимости Шотландии никто не говорил. Роджер и Изабелла откладывали выполнение своей части сделки, потому что не хотели отчуждать северных баронов и Генри Ланкастера, для которого мысль о независимости Шотландии представлялась подобной проклятию. Брюс находился на краю смерти и мечтал успеть увидеть страну независимой. В результате он разработал трехзубцовое нападение на Англию: через вторжение из Шотландии, из Ирландии и восстание в Южном Уэльсе. Пусть Мортимеру удалось предотвратить ирландский бунт, заменив назначенного там Деспенсером верховного судью на собственного бывшего посланника, время для мирного урегулирования все равно истекло.

Положение оказалось тяжелым. Ни Роджер, ни Изабелла сражаться не стремились. Шотландия была, несмотря ни на что, потеряна, и последнее, чего пара желала, — это расходы на новую шотландскую кампанию. Но не пойди они на данные потери, — придется столкнуться с враждебностью графа Ланкастера. Единственным выходом стала стратегия компромисса. Чета создала видимость похода на защиту севера, но и не думала совершать значительных вылазок к укреплениям шотландцев. Мортимер и Изабелла подняли людей из мелких городков, а также солдат Жана Эно, снова получившего просьбу привести на помощь войско наемников. Была созвана толпа феодалов, и уже к концу мая английская армия находилась в Йорке в полной готовности.

Нам известно произошедшее в последующие недели в мельчайших подробностях, ведь сэр Жан Эно взял с собой в составе свиты летописца, Жана Ле Беля. Его отчет прекрасно соотносится с тем, что дошло до нас благодаря истории из созданной Джоном Барбуром поэтической биографии Роберта Брюса. Таким образом, мы обладаем цельным описанием с обеих сторон того, что прославилось как Уирдейлская кампания, с самого ее бурного начала в абсолютно не подобающем месте общей спальни доминиканского мужского монастыря в Йорке.

7 июня, ради празднования прибытия сэра Жана, Изабелла устроила в монастыре, где остановился двор, великий пир. В качестве части придворных увеселений она решила принимать сэра Жана одного с шестьюдесятью фрейлинами за столами, поставленными в общей спальне монахов, тогда как король со двором и мужчинами устроился в зале и в галереях. Дамы были великолепно наряжены, кушанья передавались по кругу, скрытые разнообразными оттенками, так что от каждого требовалось угадать, что ему пришлось отведать. Но не успели собравшиеся продегустировать и малой доли принесенных лакомств, как разразилась яростная ссора между несколькими из слуг Жана Эно и английскими лучниками, устроившимися с ними рядом. Увидев, как на их товарищей нападают, английские лучники пришли на помощь соратникам вместе с зазубренными стрелами на тетиве луков и застрелили некоторых из жителей Эно, вынудив остальных искать убежище в близлежащих домах. Кто-то из домовладельцев сильно испугался и отказался пускать к себе обитателей Эно, намеревавшихся забрать свое оружие. Изгороди и сады с огородами подверглись в ходе последовавшей паники вытаптыванию, а те гости из Эно, кому удалось вооружиться, собрались на площади, чтобы напасть там на английских лучников. Между жителями Эно и англичанами произошла общая драка, в которой с каждой из сторон оказалось убито по несколько сотен человек. Ле Бель утверждает, что погибло более трех сотен английских лучников. Мир восстановился только тогда, когда на улицах появились король и ведущие английские магнаты, призывавшие остановить кровопролитие. Тем не менее, вред уже был причинен: с этого момента наемники из Эно спали исключительно в доспехах и ставили у дверей охрану. Они заявили об опасениях, что английские лучники с большим рвением готовы убить их, нежели шотландцев.

Армия оставалась в Йорке на протяжение всего июня. Ушей Роджера достигло несколько слухов о образовавшихся против него заговорах. Соответственно, он взял контроль над положением в собственные руки. 8 июня Мортимер сам назначил главного ответственного за сохранение мира в Херефордшире, Уостершире и Стаффордшире, прибавив к ним четырьмя днями позже Гламорган. Обязанности опекуна низложенного короля предполагали достаточно нелегкое существование, и поездка в Шотландию могла его только усложнить. Но 15 июня шотландцы бросились в ночную атаку, после чего неизбежность военного столкновения стала очевидной, оно требовалось не столько, чтобы нанести напавшим поражение, сколько, чтобы утихомирить живущих на севере английских лордов.

1 июля, когда армия выступила из Йорка, с юга пришли ужасные известия. Срочный посланник передал Роджеру Мортимеру тайное сообщение: замок Беркли разграблен, а Эдвард Второй взят в плен людьми, верными братьям из семьи Данхевед, теми, которые были замешаны в марте в заговор с целью освобождения бывшего суверена. Удар имел серьезное значение. Можно лишь представить себе ярость и ощущение слабости, испытываемые Роджером. Он находился, готовый выступить для фальшивой войны против шотландцев и от имени фальшивого короля, на расстоянии двухсот пятидесяти миль от крепости Беркли и не имел возможности непринужденно поддерживать связь с Малтраверсом и Беркли. Эдварда следовало освободить любой ценой, не только из-за опасности использования бывшего монарха противниками Мортимера, но еще и из-за контроля над настоящим королем. Роджеру приходилось признать, — без Изабеллы у него не существовало истинного влияния на Эдварда Третьего. Юноша стремился сражаться, играть роль героического рыцаря, даже править страной, и без воздействия матушки Мортимер не мог его остановить. Единственное возможное влияние, оказываемое им на суверена, заключалось в опеке над отцом молодого человека и в способности остановить любого, решившего сделать Эдварда Второго соперником Эдварда Третьего.

После выступления войска из Йорка Роджер ждал там еще в течение одного дня. У него не оставалось выбора, кроме как сохранить доверие к Беркли и Малтраверсу и надеяться, что им удастся вернуть бывшего монарха. Двум опекунам предоставили в распоряжение особую комиссию для охраны мира в регионе, включавшего графства Дорсет, Сомерсет, Уилтшир, Хэмпшир, Херефордшир, Оксфордшир и Беркшир, в надежде, что это поможет им выследить заговорщиков. Помимо официального назначения, остальное совершалось в строгой секретности, — никому не следовало знать, что прежний король оказался на свободе. Только после этого Роджер отправился догонять войско.

Собираясь начать свою первую военную кампанию, Эдвард Третий был преисполнен веры в себя и надежд. Ле Бель отмечает звуки труб и развевающиеся на ветру знамена во время шествия армии на север через Овертон, Митон-он-Свейл к Топклиффу, где пришлось на протяжение недели ждать докладов разведки, а потом через Норталлертон и Дарлингтон к Дарему, до которого добрались к 14 июля. Там войско снова остановилось, внимательно проверяя принятую стратегию. Учитывая еще небольшой контингент солдат из Карлайла, охраняющих западные границы Англии, можно было надеяться, что любая попытка шотландцев достигнуть Йорка окажется под угрозой отрезания силами находящегося в Дареме короля.

Шотландцы не испугались. Под командованием сэра Томаса Рэндольфа и сэра Джеймса Дугласа — Черного Дугласа, как его называли шотландские патриоты, — армия Брюса уже пересекла английскую границу и принялась грабить страну. Далекие от поставленной перед ними цели — отрезать от основных полков передовой отряд шотландского нападения — оба английских войска создали коридор, вдоль которого противник искусно провел своих солдат. Англичане узнали о вторжении, лишь увидев дым, поднимающийся над городками и селами на юге.

Как мог опытный военный предводитель, подобный Роджеру Мортимеру, позволить такому случиться? Одно из объяснений состоит в том, что он просто не имел полномочий контролировать положение. Король назначил графов Норфолка и Кента отдавать войскам прямые приказы, велев общее командование взять на себя Генри Ланкастеру. Роджеру в управление армией поста не досталось. Так как он являлся наиболее опытным и успешным полководцем в Англии тех лет, ситуацию хочется назвать, как минимум, удивительной. Но тут следует помнить, — Мортимер и Изабелла не предусматривали великих завоеваний или побед, скорее они ожидали кампанию по обыкновенному сдерживанию шотландцев, чтобы потом согласиться на отказ Туманного Альбиона от господства на севере. Более того, стоит не забывать о политике Роджера по избеганию официальных должностей в командовании, дабы не казаться присваивающим себе влияние. Вероятно, он отказался от любой доли ответственности за проводимую кампанию, ибо та должна была завершиться миром, многими рассматриваемым как унизительный. Второе объяснение заключается в связи неудачи Мортимера в получении командного поста с обидой монарха или же графа Ланкастера. Это неправдоподобно, ведь назначения осуществлялись в середине июня в Йоке, когда Эдвард все еще пребывал под надзором материнского неусыпного ока. Просчет, скорее всего, явился плодом краха общего руководства, в чем Роджера, в его рассеянном и далеком от восторга настроении, винить следует равно с Генри Ланкастером и двумя графами из королевской семьи.

У Жана Ле Беля, как у пехотинца армии Эно, имелось собственное объяснение причины опережения и обмана шотландскими силами англичан. Шотландцы путешествовали верхом, не взяв с собой ни телег с провизией, ни ящиков с мясом, ни бочек с вином. Они не заботились ни о котелках, ни о сковородках, поэтому могли преодолевать в течение дня большие расстояния, тогда как англичане оказались привязаны к долгим рядам вьючных лошадей и повозок с продовольствием. На войне шотландцы полагались на местный рогатый скот, который резали и варили в котлах из шкур, а для равновесия в рационе под седлами возили кашу, запекаемую в лепешки на гладких камнях. Вдобавок к перечисленному, они следовали за двумя очень опытными и умеющими вдохновить полководцами, англичане же, напротив, имели предводителем четырнадцатилетнего мальчика, кого и Роджер, и другие командиры отчаянно старались укрыть от опасности.

Когда англичане увидели поднимающийся на юге дым, они сразу развернулись в этом направлении и выстроились в три батальона, надеясь дать сражение. Но шотландцы отступили. Англичане прошли не далее леса у епископства Окленд, где стали ждать подвоза телег с багажом, чем их противники воспользовались и сожгли еще одно село. Ждать англичанам пришлось так долго, что удалось разбить в лесу лагерь, на следующий день опять восстановив строй. Однако участок был чересчур холмистым и болотистым для обеспечения поддержания боевого порядка. Планы англичан опрокинуло следование систематическому подходу, вызубренному из книги с правилами. И не только это, люди были измотаны, но еще и на шаг не приблизились к встрече с шотландцами в бою. Дым возвышался теперь над большим количеством сел на дороге. Войско страдало от усталости. Когда оно устроилось на ночь, король велел командирам собраться в ближайшем монастыре, чтобы обсудить тактические планы. Все согласились, — возможно, шотландцы сейчас отступают, не желая сталкиваться с превосходящим по численности врагом, и англичане еще способны одержать верх, если направятся на север, дабы отрезать переправу через реку Тайн. Проблема заключалась в необходимости для данной стратегии крайне быстрого маневрирования войск. Решили, что английские всадники возьмут пример с шотландцев и оставят припасы позади. Не обладая сведениями о способе изготовления овсяных лепешек, каждому из участников предприятия посоветовали захватить с собой лишь буханку хлеба, которую можно было прикрепить к седлу. На следующий день предвосхищали сражение, поэтому запасы помасштабнее казались лишними.

Утром все англичане пустились в тридцатипятимильное путешествие к течению Тайна. Строгое боевое построение, которого придерживались ранее, уже не применялось. Люди скакали впереди и позади своих штандартов, не соблюдая никакого порядка. Тем не менее, погода не баловала, и кони вязли в болотистых топях. Поездка оказалась жалкой и разочаровывающей. Те, чьи скакуны погрязали в лужах или начинали хромать, мгновенно отставали и, без помощи соратников, теряли армию из вида. Солдаты ехали в тяжелых доспехах, что делало продвижение еще сложнее и медленнее. Равно создавало проблемы отсутствие дисциплины: когда передние ряды издавали крики, либо же махали руками, увидев диких животных, встречающихся в большом количестве, задние полагали, что речь идет о нападении противника и на полной скорости бросались вперед. Ле Бель и его товарищи последовали за королем и Роджером, тем же вечером добравшись до берега Тайна. Там они перешли реку вброд близ Хейдона, вопреки неудобствам из-за огромных камней, и на противоположном берегу рухнули, измученные и проголодавшиеся.

Близорукость в выборе маневра стала очевидной. Потерпев неудачу во встрече с шотландцами, англичане должны были спать в полном латном облачении, на свежем воздухе, без палаток и каких бы то ни было средств создать себе укрытие. Прямо говоря, сна подобное не предполагало совсем. Солдаты не могли согреться, ибо не имели топориков и багров, чтобы добыть материал для обустройства костров, как не имели и еды, исключая прикрепленные к седлам буханки хлеба. К настоящему мгновению они превратились в крайней степени омерзительности просоленные и сырые лепешки, пропитанные потом изнуренных скакунов. Силы были рассеяны, товарищи остались далеко позади, а телеги с продовольствием покрывались туманом забвения. Что хуже, англичанам оказалось нечем накормить коней, а на голом берегу Тайна росло чрезвычайно мало деревьев, к которым бы их получилось привязать, вот и сидели мужчины ночью на земле, дрожа от холода и держа в руках поводья четвероноггих друзей.

Когда рассвет, наконец, наступил, к прежним печалям прибавился, сильно их увеличив, ливень. Он был таким сильным, что через несколько часов уровень реки значительно поднялся, и больше не представлялось возможным переправиться назад и отыскать как припасы, так и противников. Люди вытащили мечи и начали отрубать от редких деревьев ветки, чтобы привязать коней, иначе им пришлось бы находиться в столь же ужасном состоянии, что и в прошлый вечер, но в разы промерзшими, в разы голодными и в настроении гораздо отчаяннее.

Этой ночью они попытались опять заснуть в доспехах.

На следующий день, ближе к полудню, солдаты отыскали нескольких «бедных крестьян», указавших им, что до Ньюкасла надо пройти сорок две мили, а от Карлайла путники отдалились на тридцать три мили, ближе городов не было. Вперед были отправлены люди, чтобы принести назад на спинах скакунов провизию. В городах посланцы объявляли, — тот, кто пожелает продать свои богатства, должен принести их в армию. Такого объявления оказалось достаточно для получения нескольких мулов и пони, нагруженных плохо пропеченным грубым хлебом и прилично разбавленным водой вином. Последнее послужило для создания разнообразия в противовес используемой солдатами речной воде. Хотя еда и была скудной и плохой, обитатели лагеря сражались за нее. Дожди не прекратились, седла и упряжь начинали гнить, множество коней заболевали и погибали. На спинах оставшихся появлялись раны, копыта в подковах также гнили. Заменить эти подковы не представлялось возможным. Древесины не находилось, если и встречалась, то исключительно зеленая и влажная, гореть не способная, доспехи натирали и срывали с плеч кожу. Подобное продолжалось, согласно Ле Белю, в течение восьми дней, войско протаптывало дорогу вверх и вниз по северному берегу реки между двумя бродами. С летописцем по воле души совпадают сведения официальных записей: после долгого путешествия из епископства Окленд 21 июля личная печать (и это самое точное указание из имеющихся у нас о местонахождении короля) опять была в Хейдоне или же в двадцати милях вверх по течению в Халтуисле вплоть до 29 июля.

Тем временем шотландцы, не предвидевшие внезапного натиска англичан со стороны Оклендского епископства, принялись задавать себе вопрос, — что же случилось с противником? Они благоразумно занимали свои хорошо защищенные позиции в Стенхоупе. 29 июля йоркширский помещик по имени Томас Рокби обнаружил шотландцев и, оказавшись взят в плен вражеской стражей, был выпущен на свободу, только чтобы вернуть англичан к бою. У Халтуисла войско развернулось к реке, теперь уже полноводной, в которой значительная часть коней утонула. Они снова спустились к сожженным обломкам аббатства Бленчленд. Там, поняв, в конце концов, где искать шотландцев, и воссоединившись с соратниками из пехотинцев и телегами с продовольствием, англичане приготовились к сражению. Эдвард с величайшей торжественностью послушал мессу и исповедовался. Затем его войско поднялось на спины скакунов и двинулось вперед в сопровождении трубных звуков и развевающихся стягов, преодолев последние девять миль на юг от Бленчленда до Стенхоупа, где выстроились шотландцы.

Замысел шотландцев в освобождении Томаса Рокби и приманиванию к себе англичан был разгадан немедленно. Они выстроились со стоны крутого холма, заняв порядка четырех сотен ярдов на другом берегу реки Уир. Чтобы сразиться с шотландцами, англичанам следовало пересечь течение и взобраться на холм под огнем стрел. Хотя юный монарх делал все, что было в его силах для воодушевления полков, — ездил среди рядов, произнося слова ободрения, посвящая в рыцари нескольких дворян и собирая пехотинцев в батальоны, — ничто не могло отвлечь их от выгодности выбранной противником позиции. Шотландцы просто не двигались. Эдвард отправил к ним герольдов, спрашивая, не думают ли те перейти на противоположный берег, чтобы принять бой со стороны англичан, ведь они провозглашали, как сильно желают биться. Сэр Томас Рэндольф всецело поддерживал подобное предложение, но сэр Джеймс Дуглас удержал его, настаивая на необходимости запастись терпением. Шотландцы выслали свой ответ: английский суверен еще сможет увидеть, как они вторгнутся в его страну, и как они ее ограбят и опустошат. Если Эдварду не по нраву их планы, пусть переплывет течение и заставит врага отступить, иначе шотландцы останутся там, где сейчас находятся.

Англичане выставили вперед несколько батальонов, выслав лучников для пересечения реки и прикрытия продвижения идущих следом рыцарей. Но Дуглас предусмотрел подобный маневр и выслал туда отряд под предводительством Дональда из Мара и архиепископа Дугласа, дабы устроить лучникам противника западню. Те оказались предупреждены лишь в последнюю минуту оруженосцем Робертом Оглем, и, хотя многие были убиты, сумели отступить. В бою взяли в плен шотландского рыцаря, сэра Уильяма Эрскина, а в преддверии общего наступления англичане выкатили некоторые из новых орудий, привезенных ими с собой. «Боевыми Щелкунчиками», называет их Барбур, прибавляя, что раньше такого слышать никому не доводилось. Действительно, это были предвестники первой пушки, пущенной в ход в войне в Британии: железные черпаки, наполненные камнями и порохом, поджигаемые снизу и создающие шум значительно больший, нежели все, что прежде раздавалось на поле брани. Как коварные шотландцы могли прекрасно заметить со своей главной точки осмотра и расположения, эти взрывающиеся железные черпаки еще не являлись полностью надежными или даже поддающимися воздействию, они требовали значительно большей разработки до момента становления оружием, имеющим конкретный результат. Барбур также отмечает, что этот день оказался первым, когда шотландцы узрели геральдические гребни на шлемах рыцарей. Забавно, — один из классических отличительных признаков рыцаря на коне должен был появиться в том же бою, что и первые ружья, которые, в конце концов, сделали подобных персонажей излишними.

Увидев натиск, ведущийся на английских лучников, Роджер настоял на приостановке продвижения. Юный Эдвард впал в ярость: это была грандиозная для него возможность возглавить великую армию. Более того, монарх расхаживал среди своих людей, призывая их сражаться за Англию и Господа, отныне ему нельзя оказаться замеченным в отступлении: такое стало бы расцениваться только в качестве трусости. Но Мортимер настоял. Он взял верх над графами Ланкастером и Кентом, отменил приказы сэра Жана из Эно и убедил маршала армии, графа Норфолка, не вести на шотландцев передовой отряд. Все эти люди повиновались Роджеру. Пылая от гнева, Эдвард обвинил Мортимера в государственной измене, добавив, что тот стремится отпустить врага в родные пенаты. Роджер и бровью не повел. У него не было официальной должности, вельможа управлял исключительно силой характера, — его даже Изабелла не поддерживала в воздействии на юного Эдварда, однако, на поле брани никто не вступал с Мортимером в споры и не смел ослушаться провозглашенных им приказов. Высшие лица страны боялись Роджера.

Той ночью англичане разбили лагерь в дурном расположении. Отметив выгоды противника, шотландцы решили продержать его в тонусе на протяжении всего темного времени. Они развели высокие костры, стали дуть в трубы, кричать и реветь, не давая англичанам уснуть. Победный дух в лагере англичан упал и на следующий день тоже сильно не поднимался. Они опасались нападения впереди, тогда как решились выслать засаду из тысячи человек, чтобы окружить расположение шотландцев с тыла и оттеснить их ближе к реке. Но противник разгадал предпринятую хитрость и приготовил предполагаемым лазутчикам равнозначный ответ. Английский передовой отряд был отозван назад. Несколько человек убили и взяли в плен: выиграть ничего не получилось.

На следующий день наступило 1 августа, день Святого Петра и четвертая годовщина с момента бегства Роджера из Тауэра. Вероятно, он размышлял, что жизненные условия с тех пор в 1323 году едва ли стали лучше. По крайней мере, в качестве заключенного, Мортимер имел возможность выспаться. Той ночью шотландцы снова делали все, что было в их силах, дабы воспрепятствовать врагу отдохнуть. После трех суток постоянных издевательств на протяжении и дня, и ночи англичане подняли изнуренные головы и обозрели голый склон. Противник ушел. В середине ночи Дуглас и Рэндольф повели своих людей на несколько миль вдоль реки, к другому лесистому склону, еще более защищенному, чем первый. Шотландцы, которых англичане успели схватить в завязавшихся стычках, рассказали, что их товарищи нуждаются в хлебе и в вине, хотя и обладают множеством рогатого скота для пропитания. Опять было принято решение согнать врага с занятых позиций голодом. Англичане переместили лагерь, чтобы положить конец движениям шотландцев. Помимо редких столкновений в последующие восемь дней ничего не происходило.

Как-то ночью, когда англичанам для разнообразия предоставили нормальную возможность для сна, сэр Джеймс Дуглас тайно повел пять сотен всадников вдоль реки. Он обошел с ними на дальней дистанции лагерь противника и приказал половине вытащить мечи и перерезать у парней укрепления палаток, второй половине — приготовить копья и погружать те в тела спящих под падающей тканью. Согласно шотландскому патриоту, Барбуру, когда Дуглас въехал в английский лагерь, он услышал слова некоего солдата, признававшегося, насколько ему не хотелось больше оставаться на севере из-за сильного страха перед Черным Дугласом, на что тот произнес: «У тебя есть прекрасная возможность!» и убил его. С дующим в свой рог Дугласом шотландцы прорвались в лагерь, рубя мечами и пронзая копьями его обитателей при свете английских костров. Сэр Джеймс услышал в перерывах между ревом своего рога крики: «Дуглас! Дуглас! Вы все умрете, и ты, и твои английские бароны!» Имело место даже нападение на королевский шатер: перерезали две или три перетягивающих ванты, и Эдвард испытал сильнейшее потрясение. На отступающего Дугласа набросился человек с дубинкой, ранив его и скинув с коня, но люди сэра Джеймса собрались на звук рога и поразили агрессора насмерть. Стоило им явиться, как шотландцы исчезли в ночи.

После этого англичане опять сделали выбор в пользу сна в доспехах. Они выставили тяжелую охрану на подступах к лагерю, но больше нападений не последовало. 6 августа произошло пленение шотландца, поведавшего, что ночью армии велели идти за стягом сэра Джеймса Дугласа, куда бы тот не направился. Ничего кроме рассказать не получалось. Английские полководцы были убеждены, — подобное подразумевает еще одну атаку, поэтому выстроились в готовности, полностью вооружившись в боевые формирования. Шотландские костры погасли, как обычно, поздно. Однако, незадолго до рассвета в английский лагерь пришли два шотландских трубача и объявили, что их соратники снялись для отправки домой чуть раньше полуночи. Выслали отряд, который поскакал на следующее утро через реку к неприятелю и обнаружил, что рассказ трубачей истинен: Ле Бель видел три сотни котелков из кожи, набитых готовым к варке мясом. Таким оказалось последнее из нанесенных англичанам оскорблений, — словно шотландцы даже устраивали им прощальную трапезу.

Два дня спустя Роджер, король Эдвард и войско вернулись в Дарем. Они нашли там свои телеги и повозки, собранные в сараях с небольшим флагом для облегчения поисков. После двух проведенных в Дареме дней англичане вернулись в Йорк, где Мортимер воссоединился с Изабеллой. Армия была распущена. Обитателям Эно пообещали в качестве возмещения за коней и остальные расходы 4 тысячи фунтов стерлингов и отослали их в родные края.

Произошел абсолютный разгром, и никто не пытался притвориться победителем? Чья в том была вина? Учитывая юность монарха, можно обратить взгляд на руководивших войском, в данном случае, на графов Ланкастера, Норфолка и Кента. Но лично суверен обвинил Роджера, который, как мы видели, действительно нес ответственность за все. Ответственность за первоначальное поражение в сдерживании шотландцев, возможно, лежит на Мортимере, конечно же, он помешал английской армии напасть на противника при Стенхоупе. Эдвард полагал, что такое поражение равносильно совершению государственной измены. Но в защиту Роджера, следует сказать, — в то время даже пехотинцам, как Ле Бель, было очевидно, — шотландцы занимают слишком серьезное положение, чтобы враг пошел на них в тяжелую атаку. Вдобавок, кажется вероятным, что Мортимер действительно хотел отступления и ухода шотландцев. Их резня лишь вызвала бы дальнейшие вспышки подавления, а ни Роджер, ни Изабелла не были готовы отчаянно год за годом сохранять взятые точки в боях против соседей с севера ради нескольких голых акров безлюдной земли, как поступали отец и дед нынешнего короля. Они намеревались уважать соглашение, признававшее независимость Шотландии, и основное сражение порвало бы подобные планы в клочья. Таким образом, можно понять, почему Эдвард обвинял Мортимера в государственной измене, но никак не в некомпетентности. Целью Роджера было сохранить жизнь суверена в фальшивой кампании, удовлетворяющей интересы обитателей севера и не причиняющей шотландцам значительного вреда, он это и сделал.

Каковыми бы не являлись его личные мотивы, история в Веардейле являлась для Мортимера откровенно затруднительной. Отсутствие у него официального командного звания едва ли могла, например, смягчить ярость Ланкастера. Бегство бывшего монарха продолжало оставаться в тайне, угрожая и дальше унижать Роджера. По возвращении в Йорк он узнал от Томаса де Беркли, что Эдвард уже перехвачен и находится в безопасности, но, все равно, группа инакомыслящих сторонников короля на юге Уэльса не устает строить планы по его освобождению. В течение нескольких следующих недель Мортимер размышлял над окончательным решением своих многочисленных проблем. Он пришел к выводу, что Казна и суды должны быть перемещены в Йорк, где получится управлять ими напрямую, тогда как одновременно начнутся переговоры с шотландцами. В первые дни сентября Роджер и Изабелла согласились друг с другом относительно действий, применяемых к Эдварду Второму. Четвертого числа вельможа оставил двор в Ноттингеме, не обращая внимания на вызовы в Парламент и поскакал на юг Уэльса. Оттуда он распорядится о финальной точке в вопросе бывшего монарха.

* * *

После смерти Роджера Джоан так и не вступила в повторный брак, как и не стала монахиней. Это можно понять только как признак удовлетворенности дамы вечным статусом леди Мортимер и верности памяти о супруге.

Если Роджер и Джоан не встретились в Пембридже в ноябре 1326 года, тогда, если в описываемое время она не являлась ко двору, следующей наиболее подходящей датой может считаться март или апрель 1327 года, когда Мортимер, вероятнее всего, находился в землях Марки, вдали от Изабеллы.

Как уже упоминалось, Роджер включил Джоан в список молитв часовни Лейнтвардина и никогда не искал разрешения от Папы Римского на развод. Она была настолько близка к мужу в 1330 году, что Эдвард Третий обвинил ее в соучастии в некоторых из дел Мортимера. Тот время от времени наезжал в земли Уэльской Марки, иногда с королевской семьей, иногда один, и такие поездки вполне могли совершаться с целью встретиться с Джоан.

Летописцы находятся в крайнем смятении порядка и деталей событий, касающихся низложения Эдварда Второго. Некоторые авторы даже создали пробные их реконструкции. Наиболее известны такие, как Clarke, «Committees of Estates»; Fryde, Tyranny and Fall, pp. 195–200; Harding, «Isabella and Mortimer», pp. 35–53; а значимостью отличается работа Valente, «Deposition and Abdication». Труд Валенты самый свежий, убедительный и последний из всего ряда. Источники говорят, что первоначально Парламент был созван на 14 декабря, из-за продолжающихся беспорядков его, вероятно, отложили.

Существует подозрение, что короля никогда не стремились отвезти на заседание Парламента. Если бы присутствия Эдварда действительно желали, к нему отправили бы более важную делегацию, возглавляемую, по меньшей мере, графом, да и свиту подобрали бы солиднее той, которой руководили два епископа.

Фрайд в ее работе «Тирания и Падение» утверждает, что епископы прибыли в Кенилуорт 7 января, и что собрание откладывалось на время их отсутствия вплоть до возвращения 12 января. Как указывает Хардинг, это не правдоподобно, ведь Кенилуорт лежит в девяноста милях от Лондона, а дорога туда и обратно в январе заняла бы, по самым скромным подсчетам, дней семь. Валент соглашается, хотя, видимо, и не сверялась с работой Хардинга.

В других местах очень убедительный рассказ Валенты слегка испорчен ее ошибкой в хронологическом описании событий 13 января. Она располагает встречу в Зале Гильдий до заседаний в Парламенте в Вестминстере. Основой берется повеление Орлетона Парламенту начать работу после обеда. Текст «Historia Roffensis», используемый Валентой гласит, — Парламенту следовало вернуться «в третьем часу после трапезы и утоления жажды». Это не указывает на заседание после обеда, скорее на утреннюю встречу. Средневековый день стартовал около 6 часов утра, таким образом, названный третий час — это ровно 9. Отсылка к трапезе и утолению жажды обязана тому, что в четырнадцатом столетии большая доля населения принимала пищу дважды в сутки, первый раз около 10 часов, второй — поздно вечером. То есть депутатов просили собраться раньше, нежели это было обычным, соответственно, и поесть пораньше, приготовившись к долгому заседанию.

Речи Томаса Уэйка и епископа, которые длиннее в процитированном и не имеющем ссылок отрывке у Фрайда, могут являться частью речи, произнесенной немного позднее. Летописцы настолько тушевались относительно истинных деталей происходящего, что тяжело сказать с полной уверенностью, слова каких еще священников звучали, помимо Орлетона, определенно выступавшего 13 января.

Догерти говорит, что единственное объяснение причины отличия окончательного приговора от приговора де Бетюна, упоминаемого в его письме, заключается в преступлении им черты. Такое равно возможно и очень вероятно, учитывая порядок событий дня и то, что приговор о низложении звучал угрозой попавшим в немилость в период парламентских обсуждений, навязывая противостоящим происходящему молчание. Как только низложение оказалось Парламентом поддержано, больше не было необходимости включать в его текст отрывок о жестокости и особенностях нрава. Принц продолжал именоваться сыном Изабеллы (а не монархом), ибо отправленная в Кенилуорт делегация еще не наблюдала, чтобы король заставлял короля отрекаться, что всегда являлось первым намерением низлагающих, и совершать официальные акты отказа от полагающихся почестей и роспуска хозяйственных служб.

Некоторые источники утверждают, что юного Эдварда Третьего посвящал в рыцари Генри Ланкастер, а не Жан из Эно. Вопрос продолжает находиться под сомнением.

Описание медали с Эдвардом Третьим происходит из труда Барнса, посвященного монарху.

В 1327 году было отмечено исключительно разрешение на брак дочери Роджера с наследником графства Пембрук, опекунство над землями не было получено вплоть до октября.

Опекунство над наследством Уорвика оказалось получено в 1318 году, над наследством Одли — в 1316 году. На это не стоит смотреть, как на новые дары, что предлагается некоторыми авторами.

Единственный известный список членов Совета находится на страницах «Брута». Он включает имена архиепископа Кентербери и Йорка, епископа Стратфорда и епископа Орлетона, графов Ланкастера, Норфолка, Кента и Суррея, не считая четырех баронов. В их числе Томас Уэйк, Генри Перси, Оливер Ингхэм и Джон де Рос. Тем не менее, как Догерти указывает, Свитки Парламента упоминают четырнадцать членов Совета, значит, баронов должно было упоминаться шесть.

Догерти перечисляет расходы королевы Изабеллы, указывая, что из этого обширного благосостояния ей было нужно только восполнить расходы за месяц своих наемников.

Догерти сомневается в перевозе Эдварда из Кениуорта силой, утверждая очевидность мирной поездки под охраной, ибо существовал договор, подписанный Беркли и Ланкастером. Кроме того, Роджеру пришлось бы поднять армию, чтобы забрать короля. Можно подумать, что готовился какой-то обманный маневр. Вероятно, Изабелла одержала верх над продолжающим находиться при дворе Ланкастером и вынудила его подмахнуть бумагу с Беркли, пока Роджер в Кенилуорте или же в его окрестностях одержал верх над хранителем замка и перехватил у него низложенного суверена. Представляется странным, что Ланкастеру на следующий год пришло в голову обвинить Мортимера в захвате Эдварда из Кенилуорта силой, если обвинение было ложным. Тут кажется, что сэр Генри старался сохранить для себя высокий и чистый нравственный облик. Также думается, что, даже окажись договор заключен по всем правилам, Роджер, тем не менее, появился под стенами крепости с вооруженными спутниками.

Благодаря Догерти мы можем теперь узнать о сделках между Роджером Мортимером и Изабеллой в изгнании с шотландцами.

Стоит сделать некоторые пояснения к прославлению Барбуром его героя, к литературному труду, созданному в хвалу Брюса. Количество противников и убитых англичан, безусловно, преувеличено. Однако, успех шотландцев в обмане врага в этой кампании был столь полон, что Барбуру не требовалось прибегать к преувеличениям так часто, дабы окружить жителей севера полуострова при их отступлении славой.

Наши сведения о бегстве Эдварда из замка Беркли основываются на письме от Томаса Беркли, датированном 27 июля. Оно было послано канцлеру, Джону де Хотэму, таким образом, Роджер, вероятно, уже находился в курсе событий, прежде чем несколько дней спустя появились срочные гонцы. Поэтому освобождение низложенного монарха могло осуществиться в любой момент до названного времени. Приурочение получения известий к 1 июля (Хардинг исправляет это число на 11 июля) объясняется получением в данный день Малтраверсом и Беркли статуса хранителей мира почти всего региона, в соответствии со Статутом Уинчестера.

История с обвинением Эдвардом Роджера имеет чувствительные точки, пусть и не в прямом отношении к Шотландии, в заключительных обвинениях, выдвинутых против Мортимера в конце его жизни. В расширенном «Бруте» Роджер более конкретно описывается как государственный изменник, чему способствовали его деяния.

Барбур пишет, что нападение Дугласа с пятью сотнями солдат произошло спустя восемь ночей. Ле Бель, цитируемый Фруассаром, утверждает, — это случилось в первую же ночь. Барбур кажется более достойным доверия, пусть он и не был, подобно Ле Белю, свидетелем. Но он говорит, что в течение восьми дней ничего не случалось, хотя шотландцы пытались отыскать способ напасть на англичан со своей прекрасно укрепленной позиции.

Приказ Роджера, отданный из Южного Уэльса, скорее всего, оказался слегка недопонят некоторыми авторами. Он являлся наместником как в Северном, так и в Южном Уэльсе, поэтому не имел необходимости лично искоренять «преступников и нарушителей мира». Его распоряжения не могут рассматриваться в качестве причины отъезда. Важно, что приказ вышел с личной печатью, то есть был санкционирован конкретно Мортимером и исполняться должен был им. Видимо, история служила прикрытием для отъезда Роджера от двора, а не причиной оного.