Величайший из изменников. Жизнь сэра Роджера Мортимера, первого графа Марча, правителя Англии в 1327-1330

Глава 14 Король сумасбродств

Мгновение, когда граф Ланкастер встал на колени перед юным монархом, Роджер мог провозгласить личной победой, гораздо значительней просто победы, одержанной над вельможей. Вся Англия, Уэльс и Ирландия находились под его надзором. Король был у Мортимера в руках, Изабелла зависела от него больше, чем когда-либо, на всех ключевых служебных позициях в стране стояли люди, назначенные Роджером. Если население хотело прощений, то ждало их от него. Если распределялись опекунства, то исключительно тем, кого одобрял Мортимер. Ему пожаловали самый престижный титул в государстве, и никто не смел противопоставить себя Роджеру даже с войском. Единственная действительная угроза заключалась в побежденном и униженном графе, склонившем колени перед ним в грязь. Вот, о чем Мортимер мог думать в минуту славы, и чувствовал он себя, словно настоящий суверен.

Словно суверен, но в действительности не он. Роджер не наслаждался властью, полученной по праву, только той, которую добился через использование двойных стандартов и силу. Мортимер никогда не ощущал теперь безопасности. Знание о том, что Эдвард Второй жив, отныне ходило среди представителей аристократии. Если раньше у Роджера существовали сомнения, стоит ли оставаться при дворе, сейчас они развеялись. Он уже никогда не сумеет вернуться и жить в личных имениях, как того требовал граф Ланкастер. Да и зачем это ему? Мортимер добился права диктовать своей судьбе, равно, как и судьбе Ланкастера. Помимо прочего, еще была Изабелла. Она нуждалась в Роджере. Восстание Генри Ланкастера доказало, — доверять нельзя никому. Если второй сын Изабеллы, Джон, недавно произведенный в статус графа Корнуолла, умрет, следующим в линии претендентов на трон окажется граф Норфолк. Норфолк первоначально поддерживал мятежников, и лишь в последнюю минуту пожелал мира. Что, если он возьмется за оружие? И сколько еще вокруг других, ему подобных? Долг Мортимера — остаться и показать королю, как управлять государством и как присматривать за возражающими ему. Таким образом, Роджер оправдывал в себе необходимость держать власть в кулаке. Результатом стало руководство страной в течение следующих двух лет, с еще меньшим обращением внимания на народ, чем на свою личность.

Те, кто осмеливались противостоять Мортимеру, вынуждены были платить штрафы, особенно, менее важные люди, жители Лондона. Всего несколько дней спустя после демонстрации Ланкастером покорности были вызваны новый мэр столицы и двадцать четыре уважаемых горожанина, чтобы получить приказ устроить расследование с целью полностью выкорчевать поддерживавших графа Генри. В конце месяца они держали совет. Могущественные лица внутри городской иерархии пытались защитить сочувствовавших ланкастерцам, но шпионы делали все, чтобы донести сведения об этом до Роджера. Несколько дней спустя столичная группа следователей оказалась смещена в пользу покровительствуемых Мортимером, конкретно, — Оливера Ингхэма, сэра Джона Малтраверса, Джона де Стонора, Роберта Меблторпа и Джона де Грантэма, мэра Лондона. Судебные процессы продолжались всю первую половину февраля. Судили даже самых влиятельных торговцев, включая Хамо де Чигвелла, бывшего мэра, теперь отправленного в Тауэр.

Лондонцы могли встретить давление с каждой из сторон. Другое дело — высшая знать. Очевидно, что властные должности были избавлены от присоединившихся к Ланкастеру лордов. Вынесли негласный, но подразумеваемый смертный приговор тем, кто, по мнению Роджера, предал его самым подлым образом. В список вошли Томас Росселин, Генри де Бомон и Уильям Трассел. К ним, за убийство Роберта де Холанда, добавили Томаса Уитера. Все четверо перечисленных мужчин бежали во Францию и потеряли свои земли. Тем не менее, в остальных случаях, Мортимер проявлял снисходительность. Не были наказаны графы Норфолк и Кент. Томас Уэйк, будучи кузеном Роджера, лишился десяти тысяч фунтов. Хью Одли, племянник Роджера, также не подвергся ссылке, но получил разрешение сохранить поместью с уплатой за это десяти тысяч фунтов. Схоже поступили по отношению к графу Ланкастеру, лишившемуся тридцати тысяч фунтов и оштрафованному на одиннадцать тысяч. Еще большему числу не столь значительных предводителей восстания позволили остаться и сохранить имения при условии уплаты неминуемого штрафа. Мортимеру не требовалась суровая кара, он просто укреплял победу финансовыми наказаниями, одновременно заставляя взбунтовавшихся лордов принести присягу защищать короля, Изабеллу и других членов монаршего Совета, включая сюда, разумеется, и его самого.

Существовало несколько причин демонстрации Роджером такой снисходительности по отношению к противникам. Во-первых, он не желал вызывать реакцию, за которой, само собой, последовало бы хладнокровное убийство представителей знати, как уже было после сражения при Боробридже. К тому же, Мортимер принес клятву не причинять вреда графу Ланкастеру на посохе архиепископа Кентерберийского. Томас Уэйк и Хью Одли приходились Роджеру близкими родственниками, и он не желал их оттолкнуть. Равно Мортимер не собирался причинять зло графам Кенту и Норфолку, скорее намеревался выразить им благодарность за обмен с Ланкастером ролями. Кроме того, Роджер стремился оказаться к королевской семье ближе, а не отдалиться от нее. Но, возможно, самой важной причиной являлось его опасение перед значительностью стороны противника, осмелившейся вступить с ним в спор. Даже теперь Генри Ланкастер сохранял высокий уровень народной любви, особенно на севере, ведь он возглавил сопротивление заключенному Мортимером мирному договору с Шотландией. Суровое наказание графа спровоцировало бы бунт населения. В конце концов, в настоящее время в лагере противника, не подчиняясь надзору Роджера, распространились известия о сохранении в живых низложенного монарха, мгновенно превратившись в добравшийся до каждого слух. По словам длинной версии летописи Брута, «почти все простые люди в Англии впали в печаль и ужас», размышляя жив ли король в замке Корф или же нет.

Вдобавок к слухам и шепоту за закрытыми дверями, была еще и проблема, связанная с Францией. Взойдя на трон, вопреки претензиям Эдварда Третьего, Филипп де Валуа нанес английской королевской семье удар, как в дипломатической, так и в политической сферах. Осенью 1328 года новый суверен Франции настоял, чтобы Эдвард лично прибыл к нему для принесения клятвы верности за Гасконь. Изабелла возразила, — сын короля никогда не будет приносить присягу сына простого графа. Филипп Валуа ответил на это отнятием у Гаскони доходов и в феврале 1329 года прислал ультиматум. Продолжающие наводить порядок в юридических вопросах относительно мятежа Ланкастера Роджер и Изабелла поняли, — сейчас они воевать с Францией не в состоянии. Вместо этого пара нагрузила посыльных предназначенными ее монарху дарами и пообещала, что Эдвард принесет присягу в ближайшем будущем. Извинения за промедления отправились в путь в апреле. В мае двор, в конце концов, двинулся в графство Кент, чтобы оттуда проводить своего юного суверена во Францию. Во время прощания в Дувре Эдвард передал Роджеру амулет с бриллиантом, стоимостью двадцать фунтов, свидетельствующий, возможно, о большем доверии Мортимеру, нежели чем Генри Ланкастеру.

Король отсутствовал на протяжение шестнадцати дней. 6 июня в Амьене он принес Филиппу присягу. Но сделал это в столь неудовлетворительном виде, что французский монарх встревожился. Филипп желал, дабы Эдвард поклялся служить ему также в процессе военных действий, потому как знал о высоком риске нападения со стороны заморского соседа (его соперника в претензиях на французский трон). Но английские советники, приехавшие с Эдвардом, в особенности, близкий друг Мортимера, Генри де Бургхерш, уже получили наставления не позволять подобному произойти, да и сам король совсем не стремился служить кузену матушки. Стоило церемонии завершиться, Изабелла призвала сына как можно скорее вернуться в Англию, и он повиновался, даже не попрощавшись официально с Филиппом. 11 июня молодой человек прибыл в Дувр. Тремя днями позже он находился с Роджером и Изабеллой в Кентербери.

Нам точно не известно, почему Изабелла так внезапно вызвала сына домой. Вероятно, она не хотела, чтобы юноша попал под влияние Филиппа, или же не доверяла тому, опасаясь удержания сына на континенте. Но существует и другая возможность, более правдоподобная, чем страх попадания Эдварда под воздействие Филиппа. И хотя данная возможность не может быть доказана, рассмотреть ее со всей серьезностью необходимо.

Изабелла ждала ребенка.

*

К вопросу о беременности Изабеллы следует приближаться с громадной осторожностью. Если она когда-нибудь ждала от Роджера ребенка, то это сохранялось в тайне по двум очень основательным причинам. Во-первых, младенец становился доказательством чудовищного в своем неприличии поведения со стороны королевы-матери и прилюдно нанесенного суверену оскорбления. Во-вторых, дитя мужского пола могло предъявить претензии на трон Франции вслед за королем Эдвардом и принцем Джоном. Таким образом, само его существование представляло собой международный скандал, крайне вероятно, повлиявший бы на претензии английского монарха на французскую корону. Для Эдварда, явно считавшего контроль над ним Мортимера раздражающим, мысль о признании сына Роджера единоутробным сводным братом была невыносима. Ирония заключалась в том, что он являлся единственным человеком, от кого чета Роджера и Изабеллы не могла скрыть правду. Находясь к матери так близко и наблюдая за ней каждый день, король насторожился бы, если она на какой-то продолжительный период оказалась далеко. Но с его помощью беременность можно было сохранить в тайне, особенно под более объемными нарядами, вошедшими в моду при дворе с приобретением Филиппой статуса королевы.

В подобных обстоятельствах удивительно само существование указывающих на беременность улик. Однако, у нас есть некоторые подробности, соединив которые, получается увидеть, — такое вполне могло случиться. Во-первых, стоит упомянуть летопись Фруассара, прямо утверждавшего, — ходили слухи, что в 1330 году Изабелла носила ребенка. Он отчасти переменчив в выстраивании системы событий первых лет правления Эдварда Третьего и полагает даты менее значимыми, нежели доблестные подвиги, но вряд ли хроникер позволил себе полностью выдумать историю, навлекающую тень на матушку своего героя. Фруассар мог услышать сплетню и решить, что та касается задержания Роджера в 1330 году. Либо же он подхватил слухи относительно второй беременности.

Подтверждением слов Фруассара о беременности Изабеллы являются пусть менее откровенные, однако более официальные источники предыдущего года. В сентябре 1329 года королева-мать написала нечто, похожее на завещание, — расписала судьбу некоторых своих владений, в случае ее смерти, долженствующих перейти в руки Роджера. Подобное было необычным для тридцатитрехлетней женщины, большинство людей заявляли о посмертной воле лишь в последние месяцы жизни, когда уже точно знали, что умирают. Но Изабелла не в первый раз совершала такие жесты: она сделала то же самое, нося в 1312 году своего первого ребенка и глядя в лицо связанным с беременностью неопределенностям. Единственными правдоподобными альтернативами грядущего материнства можно считать болезнь королевы, или же страх покушения на ее жизнь. Но у нас нет никаких свидетельств о болезни, как и о том, что кто-то тогда устраивал заговор с целью убийства Изабеллы.

Следующая деталь доказательства беременности королевы-матери летом 1329 года прямо относится к Роджеру. В пожаловании, сделанном им церкви Лейнтвардина в прошлом декабре, вельможа выделяет девять каноников для исполнения ежедневных служб о спасении душ короля Эдварда Третьего, королевы Изабеллы, королевы Филиппы, епископа Бургхерша, его лично, графини Джоан и их детей, с потомками и предками. Для этого выделяется девять групп — шесть индивидуальных и три общих, — соответствующих девяти одаренным каноникам. 10 февраля 1330 года Роджер добавил к данному числу нового каноника и новую индивидуальную группу служб, сказав, что теперь внутри его растущей семьи появился новый член, о спасении души которого следует ежедневно служить мессы. Мортимер назвал его «графом Линкольном».

Выбор титула очень интересен, потому как в 1330 году графа Линкольна не существовало. Последним человеком, носившим титул, являлся Томас, граф Ланкастер, пользовавшийся им благодаря супруге, Алисе, последней выжившей дочери Генри, графа Линкольна. Графиню захватил в плен граф Саффолк, увезя даму, к огромному ее удовольствию, от Ланкастера, поэтому Генри Ланкастер и не имел возможности после ниспровержения Деспенсеров унаследовать титул Линкольна. Алисе исполнилось сорок восемь лет, и она знала, что не сумеет подарить жизнь наследнику, хотя и вышла потом за сэра Эбуло Лестрейнджа, барона из Шропшира. Таким образом, титул следовало после смерти носительницы считать утраченным. Более того, значительная часть владений Линкольна была уже пожалована Изабелле, а оставшиеся вскоре попали к Роджеру и его сыну, Джеффри. Вот и получается, что, хотя доказательство пожалования Лейнтвардину и не является решающим, оно явно весомо. Эта улика заставляет предполагать рождение сына и наделение его чрезвычайно правдоподобным титулом, на который тот мог надеяться после смерти графини, а также она объясняет, как Роджер и Изабелла сумели бы провести ребенка в высший слой знати, несмотря на его незаконнорожденность.

Если бы в тот период у Изабеллы родился малыш, то можно было бы ожидать указания на это, выраженного продолжительным перерывом в ее путешествиях. На последних сроках беременности сыном Эдварда королевы Филиппы в 1330 году двор оставался в Вудстоке с 29 марта по 20 июня, то есть на протяжение почти двенадцати недель, тронувшись с места только через несколько дней после появления на свет младенца (случившегося 16 июня). Помимо описываемого случая найдется лишь четыре других периода, охватывающих пять или больше недель, когда двор в 1326–1330 годах пребывал на одном месте. Каждый из этих перерывов, кроме одного, можно связать с важными политическими событиями 1327 года, когда правительство добивалось более надежных и твердых оснований. В маршруте 1328 года у Изабеллы таких растянутых пауз не просматривается. Единственное исключение в продолжение власти Роджера приходится на пребывание в замке Кенилуорт с 29 октября 1329 года до 3 января 1330 года. И оно не имеет очевидного объяснения. В действительности это было самое спокойное время в течение всего срока совместной жизни Мортимера и королевы-матери. Таким образом, если Изабелла ждала от Роджера ребенка, то наиболее подходящие период и место для появления младенца на свет — это декабрь 1329 года в Кенилуорте. Они совпадают с информацией рассмотренного пожалования Лейнтвардину, подразумевающего дату не ранее 10 февраля 1330 года.

Если незаконнорожденный малыш родился в Кенилуорте в декабре 1329 года, тогда факт его появления на свет помогает объяснить и другие события лета того же года. Например, почему Эдвард так быстро вернулся из Франции в июне. Изабелла и Роджер осознали необходимость при первой же возможности оповестить монарха и вызвали его домой без четких растолкований. Это заставило молодого человека поторопиться, терзаясь опасениями худшего. Равно факт рождения малыша объясняет церемонию пожалований, произошедшую тем летом в Виндзоре. Эдвард пожаловал Роджеру некое количество ценных ювелирных изделий и другие дары, включая семь серебряных кубков, четыре из которых были позолочены, один — украшен ракушками, один — покрыт глазурью, и еще один — инкрустирован драгоценными камнями. Подобные подарки короля самому значительному из его вассалов могут расцениваться в качестве повседневного явления, но совсем не просто объяснить, почему суверен позже тем же летом преподнес Мортимеру кубок французской работы. Это был дорогой покрытый серебром и золотом с глазурью кубок, несущий на поверхности монаршие гербы Франции и Наварры. Гербы принадлежали родителям Изабеллы, поэтому дар являлся собственностью французской королевской семьи, подаренной Эдварду. Передача кубка Роджеру, вероятно, служила подтверждением со стороны Изабеллы, что Мортимер отныне тесно связан с монаршим родом.

Каждая из подробностей приведенных доказательств сама по себе позволяет лишь попытаться предположить беременность. Но вместе они намекают, — в декабре 1329 года Изабелла родила Роджеру сына. Кроме того, по всей видимости, Эдварду рассказали о произошедшем. Оповещение суверена сыграло значительную роль, так как им можно объяснить ухудшение в то время взаимоотношений между ним и Мортимером. Вплоть до конца 1329 года Роджер превосходил по влиятельности и короля, и двор, хотя и оставался к Эдварду почтителен. Все признаки неуважения, как пребывание в сидячем положении в его присутствии, передвижение рядом и, в конце концов, заявления, что слушать следует правителя, а не монарха, — ведут счет с позднего лета 1329 года.

В чем заключался истинный смысл беременности 1329 года, так это в воздействии, оказанном ею на Роджера и Изабеллу и на их взаимоотношения с Эдвардом. Каким образом они сумели справиться с давлением на себя необходимости сохранить ее в тайне, будучи постоянно на людях и наблюдая за работой правительства? Что случилось с их личными отношениями? Так как Изабелла уже являлась связанной с Мортимером своей от него зависимостью в деле сокрытия и обеспечения безопасности Эдварду Второму, вероятно, беременность лишь укрепила понимание, — они никогда не смогут покинуть друг друга, ибо, в таком случае, секрет разрушит жизнь обоих. Но что это значило для взаимоотношений Роджера с Эдвардом? То, что он стал еще крепче связан с королевской семьей. Роджер не только обладал властью над низложенным монархом и любовью королевы Изабеллы, теперь он был биологически связан с Эдвардом через единоутробного сводного брата молодого человека. Отныне суверен не мог больше надеяться, что Мортимер когда-нибудь покинет двор. Если Изабелла носила ребенка, то Роджер вливался в монарший клан благодаря кровному родству. Чтобы его выдавить, следовало пролить эту кровь.

*

В борьбе за власть между двумя мужчинами ставки резко возросли, поэтому участились случаи шпионства, козней, вероломных интриг и обманов. Джон Виард, многолетний соратник Роджера, стал сейчас старшим офицером при короле и шпионом. Возможно, он рассказывал Мортимеру, что граф Кент посетил в Авиньоне Папу и обсуждал с ним заточение Эдварда Второго. В Париже, в покоях герцога Брабанта, граф участвовал о разговорах о судьбе изгнанных Генри де Бомона и Томаса Росселина. Вероятно, именно Виард узнал, что Кент с супругой отправились в паломничество в Сантьяго де Компостелла, что на севере Испании. Как бы то ни было, Роджер разработал план убийства вельможи. Но, очевидно, шпионы находились на службе и у Эдварда. Монарх проведал о планах Мортимера и сумел вовремя предупредить Кента о грозящей его жизни в Сантьяго опасности. Суверен и Роджер разыгрывали свою личную битву словно смертельную шахматную партию на поле Европы, дома любезно обмениваясь официальными дарами.

В конце августа 1329 года Мортимер решил устроить турнир Круглого Стола в стиле его знаменитого деда. Поводом и причиной для праздника стала церемония нового двойного брака в семье, как и предыдущим летом, но на этот раз в качестве женихов выступали более могущественные люди. Со времени прошлой свадьбы в доме Роджер стал графом, поэтому его дочери могли надеяться выйти за графов или за их сыновей. Одна из дочерей, Агнес, сочеталась браком с молодым графом Пембруком, Лоуренсом де Гастингсом, чье право вступления в союз находилось в руках у Мортимера. Другая добилась еще более выдающегося замужества, войдя в королевский клан. Разрешить сыну и наследнику жениться на дочери Роджера, Беатрис, убедили графа Норфолка, дядюшку суверена. Обычно считали, что четвертый в очереди к трону человек должен заключить лучший союз, чем с шестой дочерью недавно получившего титул графа Марча, но время было совсем не обычное.

Накануне выезда в Уигмор предположительно беременная Изабелла сделала распоряжения на случай своей смерти. 2 сентября она велела, дабы Роджеру при подобном обороте событий достался замок Монтгомери и относящееся к нему лордство сотни Чирбери. Также он должен быть сохранять замок Билд, заботясь о нем за символически взимаемую арендную плату. Утвердив эти приказания, королевский кортеж направился в сторону границы с Уэльсом, к следующему вечеру добравшись до Леоминстера. Оттуда, они днем совершили короткий переезд в Уигмор.

Посмотреть на турнир собралась внушительная толпа. Мортимер оплатил все из конфискованной у Деспенсеров казны и из монаршего пожалования в тысячу фунтов стерлингов. Графы и бароны расположились лагерем в долине под крепостью и вокруг маленького городка Уигмора. По охотничьим угодьям распростерлись шатры. Как и на турнире Круглого Стола, устроенном дедом Роджера, совершались дары, происходили обмены знаками любви, рыцари сражались, а зрители наблюдали за ними с возвышений вокруг арены. Мортимер взял на себя роль Артура, а сидящая рядом с ним Изабелла, сыграла Гвиневру, созерцающую события. Каждый из дней состязаний король одаривал Роджера формальными пожалованиями драгоценностей и покрытых золотом и серебром кубков, включая сюда преподнесенный 5 сентября французский монарший кубок с гербами Франции и Наварры, уже описанный выше.

Турнир в Уигморе продолжался в течение двух или трех дней. Все это время Мортимер являлся темой обсуждений, затмевая даже дочерей в момент заключения ими брачных союзов. Люди отмечали его близость к королевской семье, свободное обращение с нею. Надевший, в подражание Артуру, корону и с матушкой суверена рядом, Роджер на глазах у толпы ставил себя выше истинного суверена. Выбери он роль Ланселота, это смотрелось бы забавно и иронично, и королю Эдварду (в качестве Артура) ничего бы не угрожало. Но Мортимер не просто исполнял отведенную ему роль, он важно напоминал окружающим, что именно ему, а не Эдварду выпало происходить из рода Артура. Среди народа ходили слухи, что Роджер теперь сам стремился стать монархом. Люди не нуждались в пророчестве Мерлина, научившем бы их трактовке символизма носимой графом короны.

Здесь и крылись корни допущенного Мортимером промаха. Он не являлся членом монаршего клана, и его попытки предстать таковым выглядели извращенными. Тщательно продуманная и «удивительно» богатая одежда, странная и по стилю, и по цвету, особо бралась на вооружение. Демонстрируемые драгоценности вызывали зависть. Повседневно привычное обращение с королем задевало каждого из наблюдавших, — ведь Роджер шел рядом с Эдвардом и сидел в его присутствии. Люди были потрясены выказываемым Мортимером безрассудством. Не спасал и внушительный размер личного хозяйства, — почти две сотни человек, то есть, столько же, сколько вооруженных солдат мог позволить себе содержать суверен. Порождаемые сравнения с королем Артуром становились уже не просто отчасти смехотворными. Дед Роджера пятью десятилетиями раньше в финале своей славной карьеры мог удалиться от дел, отметив это турниром Круглого Стола, но Мортимер-младший, совсем не в пользу для себя, вызывал сравнения с доселе непревзойденным Артуром из легенды о Круглом Столе, с тем, кто, предположительно, сражался с великанами, выиграл каждую из выпавших на его долю битв, завоевал Францию, спасал похищенных девиц и предводительствовал блестящей командой рыцарей. Как мог Роджер сравниться с «самым достойным из властителей, известных тогда в мире?»

Самостоятельное создание Роджером рыцарского великолепия и могущества перешло допустимые границы. Он окружил себя представителями королевской семьи и всеми возможными ловушками роскоши, придворной, полагающейся в силу происхождения, обладания состоянием и влиянием, но и граф, и каждый до единого из знающих его, понимали, — Мортимер — сын простого барона с территории Уэльской Марки. Роджер не завоевал славу, равную его герою, Уильяму Маршалу, графу Пембруку, напротив, добился ее ловкостью. Власть Мортимера оказалась достигнута не благодаря мудрости, а через хитрость. Лишь один человек обладал достаточной смелостью, чтобы прилюдно встать и в лицо сказать Роджеру, как он стал смешон. В Уигморе сэр Джеффри Мортимер, любимый отпрыск графа, объявил отцу, что тот превратился в «короля сумасбродств». Фраза была символичной и говорящей. Вельможа сумасбродно пришел к компрометации своей близости к трону, постепенно сам переняв монаршее достоинство, и равно сумасбродно, утратил способность здравого оценивания и надзора за общественным мнением. Он стал чересчур могущественным.

*

После состоявшегося в Уигморе турнира конфликт в сердце правительства перешел в более горячую стадию. Эдвар плохо отреагировал на демонстрацию Роджером власти и сейчас же предпринял первые шаги к возвращению себе монаршего могущества. 12 сентября он отправил за границу своего друга и доверенное лицо, сэра Уильяма де Монтегю. Для общества его задача заключалась в посещении Гаскони, но у гонца были еще и тайные поручения, — поехать к Папе в Авиньон и проинформировать понтифика о происходящем в Англии. Услышав о международной миссии Монтегю, Мортимер преисполнился подозрениями и настоял на сопровождении его сэром Бартоломью де Бургхершем, братом архиепископа Линкольна. Тем не менее, в Авиньоне Монтегю удалось ускользнуть от спутника и добиться личной с Папой встречи. Назад он привез сообщение о желании святого отца иметь некий знак, по которому тот сумеет отличить послания Эдварда от писем, отправляемых от его имени Роджером. Король ответил в начале следующего года, собственноручно подписав документ словами «Pater Sancte» («Святой отец»), что стало самым ранним из его сохранившихся автографов.

Придворный кортеж покатил дальше. 16 сентября в Глостере король добился успеха, назначив вместо поставленного Роджером казначеем Томаса де Чарлтона Роберта Уодхауса, прежде бывшего хранителем гардероба Эдварда. Неделей позже монарх поднажал и устроил назначение хранителем личной печати своего секретаря, Ричарда де Бери. Все это представлялось ветхозаветной надписью, проступающей на стене: Эдвард медленно наращивал степень влияния. Мортимеру и Изабелле приходилось искать равновесие между возможной тайной беременностью и столь же тайным проживанием низложенного суверена в замке Корф и укрепляющейся неприязнью знати вкупе с властными честолюбивыми намерениями семнадцатилетнего короля. Вдобавок, в августе 1329 года могла произойти попытка освобождения Эдварда Второго. В конце сентября Роджер назначил Джона Малтраверса официальным хранителем крепости Корф, чтобы он защищал заключенного в ней бывшего монарха.

В начале октября двор находился на турнире в Данстейбле. Сразу после него королевская свита, возглавляемая Мортимером и Изабеллой, направилась на север, в Кенилуорт. Если Изабелла ждала от Роджера ребенка, то там она собиралась подарить ему жизнь. Являясь собственностью графа Ланкастера, цитадель могла показаться довольно странным местом для такого выбора. Но у этого было несколько серьезных причин. Одна из них — осмысление и восприятие Роджером истории и своего предназначения, связывающие его семейные истории о Кенилуорте и победы деда с судьбой, намечаемой отцом еще не рожденному младенцу. Вторая причина более прагматична. Рядом располагались имения Мортимера в Уэльской Марке. Да и Генри Ланкастер находился во Франции, действуя от имени короля в процессе переговоров с Его Величеством Филиппом относительно неполноценной присяги Эдварда за Гасконь, принесенной в июне. Так как замок отличался простором и был окружен телохранителями Роджера в составе почти двух сотен вооруженных мужчин, он мог считататься до определенной степени безопасным.

Если Изабелла родила в декабре 1329 года, то, вероятно, это произошло в самом начале месяца. 3 декабря Роджер все еще был в Кенилуорте, но потом ненадолго его покинул, совершив поездку в принадлежащие ему земли в Уэльской Марке. 5 декабря граф пребывал в Ладлоу, где совершил земельное пожалование одному из соратников (Уолтеру Ле Бейли из Лейнтхолла), его супруге и старшему из наследников. Тремя днями позже он находился в городке Клун. Вопрос, которым, как нам известно, Мортимер там занимался, был крайне незначителен, — он касался прав на рыбную ловлю, относительно чего Роджер приказал устроить дознание, и, вероятно, совпадал с настоящей причиной его посещения, так и не зафиксированной тогда. Но Клун находился рядом с замком Монтгомери и сотней Чирбери. Ее земли Изабелла передавала Мортимеру в случае смерти и, таким образом, предположительно, намеревалась оставить их ребенку. Выбранный маршрут также повел Роджера через Лейнтвардин, где он мог объяснить грядущее продление своего пожалования. К 12 декабря, уладив монаршие дела, Мортимер вернулся в Кенилуорт.

*

В течение последней пары месяцев Роджер вел себя абсолютно осторожно и спокойно. Сейчас он принялся действовать. Осталось лишь девять месяцев до тех пор, когда Эдварду должно было исполниться восемнадцать, и юный король, вырастая и взрослея, равно приобретал и политический вес. Роджер осознавал, — их открытое столкновение является исключительно вопросом времени.

В январе двор вернулся в столицу и остановился в принадлежащем Изабелле дворце Элтэм. Мортимер отписал себе все владения Хью Деспенсера, скрываемые от суверена в Пембрукшире. В конце месяца он начал распоряжаться опекой над землями графства Килдейр, объединенной с правом позволения жениться их наследнику. В феврале двор переместился в Тауэр, чтобы готовиться к коронации королевы Филиппы, в настоящий момент находящейся на последних сроках беременности. Это требовало от Изабеллы уступить территории и замки, предназначенные к пожалованию новой властительнице, за что она, разумеется, надеялась получить еще большее возмещение. Как бы то ни было, противоборствующие силы продолжали крепнуть. В конце января Хамо де Чигвелл оказался освобожден от надзора епископа Лондона, и жители столицы принялись открыто возвышать голос, защищая торговцев, пострадавших годом ранее от назначенных Роджером судей. В страну вернулся граф Кент и окунулся в сеть интриг.

За два дня до освобождения Хамо де Чигвелла Мортимер от имени короля издал призыв к Парламенту собраться в Винчестере. Кент и его брат, граф Норфолк, выполнили свои обязанности на коронации королевы Филиппы 18 февраля, облачившись, как простые придворные и проехав рядом с Филиппой, когда она направилась в Вестминстер из Тауэра. Для Роджера ничего из окружающей помпы значения не имело. Он разработал требуемый план. У него на руках было доказательство устройства Кентом заговора с целью освободить Эдварда Второго. Документ подписала лично Маргарет Уэйк, кузина Мортимера и супруга графа.

Пока лорды собирались на парламентские заседания, Кента тихо и незаметно задержали вместе с определенным количеством его сторонников. Через несколько дней Роджер объявил новости перед вельможами. Кента обвинили в совершении государственной измены.

Граф несколько раз пытался добиться доступа в замок Корф, он писал к двум служащим в местном гарнизоне людям, Бого де Бойе и Джону Деверилу, стараясь пробраться за стены, но получал отказ. Однако, эта пара мужчин, являвшихся агентами либо Роджера, либо Малтраверса, согласилась передать Эдварду Второму подписанное Кентом письмо. Полностью им доверяя, граф убедил свою жену, Маргарет, написать низложенному королю послание. Деверил и Бойе получили бумагу и, после того, как Кент вернулся к себе в имения, с чувством исполненного долга, передали документ Роджеру. Тот прочитал письмо. Оно свидетельствовало, граф привлек в заговор по освобождению Эдварда внушительную группу сторонников.

Это поставило Мортимера под несоизмеримое давление. Тайны, способные обеспечить Роджеру окончание дней на виселице, распространились в кругу его недругов. Мортимер мог, конечно же, отрицать предъявляемые обвинения, но доверие ему целиком зависело от поддержки Эдварда Третьего. Это было крайне опасно, ведь монарх тревожился, как бы оттеснить графа от двора. Роджеру приходилось полагаться на защиту, доступную благодаря тайной опеке над свергнутым сувереном.

Положение складывалось напряженное для всех вовлеченных. Мортимер надеялся, — Эдвард скорее вынесет приговор родному дядюшке, нежели признает, что его отец еще жив. Несомненно, Изабелла постоянно напоминала сыну об опасности, в которой все они окажутся, если широкая общественность услышит, что Эдвард Второй не умер. Роджер, со своей стороны, опять руководил событиями. Он специально для рассмотрения дела графа собрал суд, возглавляемый следователем из его хозяйства, Робертом Хоувелом. Сам Мортимер выступил в роли обвинителя. По всей видимости, автор длинной версии летописи Брута в те дни находился рядом с кем-то из присутствовавших на процессе, потому что сумел зафиксировать обращение Роджера к обвиняемому.

«Сэр Эдмунд, граф Кента, вам следует понять, мы должны сказать, прежде всего, нашему суверенному владыке, сэру Эдварду, королю Англии, кого Всемилостивейший Господь спасает и охраняет, что вы — его смертельный враг, изменник, как и изменник обществу нашего государства. Вы отдали множество дней, дабы частным образом освободить сэра Эдварда, когда-то монарха Англии, вашего брата, лишенного по общему согласию вельмож страны достоинства суверена, и нанести урон состоянию нашего властелина короля и его государства».

Считается, что Кент ответил обвинителю: «В действительности, сэр, хорошо понятно, что я никогда не соглашался на нанесение вреда имеющемуся у нашего властелина короля, как и его короне, и что я вверяю себя суду со стороны равных мне по положению». Но Роджер не обратил никакого внимания на ходатайство графа. Вместо этого он предъявил письмо, отправленное Кентом низложенному монарху через Бого де Бойе и Джона Деверила. Мортимер поднял документ с печатью, чтобы его увидели все. «Сэр Эдмунд, не известна ли вам печать на данной бумаге, которую вы вручили сэру Джону Деверилу?» Граф, не зная, что за письмо демонстрируется, так как он посылал несколько, согласился, изучив печать, что документ принадлежит его руке, но заявил, что это не имеет никакого значения. Роджер опять спросил, Кент ли владелец показываемой печати, и граф ответил, что не станет этого отрицать. После чего, по словам летописца, «при данном утверждении коварный и лживый Мортимер начал раскрывать сложенную бумагу и зачитывать ее содержание вслух для всего суда».

«Примите почтение и уважение, вместе с братской верностью и покорностью. Сэр рыцарь, достопочтенный и дорогой брат, если Вам угодно, то я от всего сердца возношу молитвы о Вашем благополучии, ибо я устрою, чтобы Вы вскоре покинули темницу и получили освобождение от той болезни, от которой сейчас страдаете. Ваша Милость должны знать, что я заручился согласием почти всех влиятельных лордов Англии, со всем им сопутствующим, то есть, с подвозом доспехов и с сокровищами казны без числа, дабы поддержать и помочь Вам в ссоре, снова сделав Вас королем, как прежде, в чем они до единого — и священники, и графы, и бароны, — присягнули мне на Писании».

Прояснять смысл вышесказанного каждому из присутствующих на заседании не требовалось. Озвученное служило доказательством, что определенное количество вельмож оказались вовлечены в направленный против правительства заговор, а значит, и против короля. Что еще важнее, Кента вынудили назвать имена, то есть, вовлечь лордов, и влиятельных, и скромных, включая и некоторых из присутствующих на собрании. Если подобным образом мог быть обвинен родной дядюшка суверена, кто тогда мог рассчитывать на безопасность?

Окончательное решение объявил Роберт Хоувелл.

«Сэр Эдмунд, так как вы открыто признали на суде, что это ваше письмо, и запечатано оно вашей печатью, и назначение его в намерении вами добраться до тела почтенного рыцаря сэра Эдварда, когда-то короля Англии, вашего брата, дабы способствовать ему в повторном становлении сувереном и правлении его народом, как он делал прежде, то это подрывает состояние владеющего нами нынешнего монарха, храни Его Господь от всех невзгод… Воля трибунала в том, чтобы вы утратили и жизнь, и конечности, а ваши наследники были навеки лишены наследства милостью нашего господина короля».

Заседающие на процессе ужаснулись. Граф Кент подвергся смертельному приговору за попытку спасти родного брата. И вся его семья теряла право наследования. В подобное невозможно было поверить. Каждый полагал, что такое ненормально, что графу следует обратиться к суверену, и тот сохранит ему жизнь. Отец потерял корону из-за таких же тиранических поступков, разумеется, его сын не поддержит приговор, грозящий гибелью собственному дядюшке, только на основании сфабрикованного Роджером преступления.

Но эта чрезмерная по накалу головоломка еще не была завершена. 16 марта у графа вырвали признание обширнее и зачитали на заседании Парламента. Официально объявили, что, по словам Кента, Папа Римский поручил ему освободить из тюрьмы Эдварда Второго и пообещал взять на себя материальное обеспечение заговора. В интригу оказались впутаны многочисленные лорды и священники, включая сюда архиепископа Йорка, сэра Ингельрама де Беренгера и сэра Уильяма де Ла Зуш, единогласно поручившихся в помощи по спасению из крепости Корф низложенного короля. Граф сознался, что архиепископ пообещал на дело пять тысяч фунтов стерлингов. Под обвинение подпал сэр Фульк Фитцварен, а с ним сэр Джон Пек, сэр Генри де Бомон, сэр Томас Росселин, шотландский граф Мар, леди Вечи и епископ Лондона. Кент прибавил к этому обществу неких монахов-доминиканцев, утверждая, что именно они уведомили его о пребывании брата в замке Корф. Несчастный рассказал все, весь комплекс, однако, исключил из своей повести истинный источник сведений. Вместо него он поделился историей о монахе, вызывавшем дьявола. Такие данные подходили и Роджеру, и монарху. Если бы Кент признал, что услышал о жизни в заточении Эдварда Второго от теперешнего суверена, это свидетельство каждому бы подтвердило то, что казалось слухами.

Покаявшись столь во многом и столь чистосердечно, граф отдал себя на милость короля. Он согласился, что виновен, что повел себя по отношению к племяннику некрасиво и целиком вручил свою жизнь его решению. Кент пообещал, если будет на то воля Эдварда, он пройдет по улицам Винчестера в рубашке или даже преодолеет босиком и с веревкой на шее дорогу до Лондона, или куда еще суверен его отправит, в искупление за нанесенное оскорбление. Картина искренне раскаивающегося графа, испуганного, молящего от всего сердца о прощении и не способного осознать до конца, что его казнят за попытку освобождения брата, потрясала.

Кент был прав в испытываемом ужасе. Роджера ходатайство не тронуло. Еще больше пугая вельможу и изумляя присутствующих, Мортимер дерзко настоял на утверждении смертного приговора. У Эдварда, увидевшего предательство дядюшки посредством восстановления на троне низложенного отца и, таким образом, угрозу этим своей жизни, не имел выбора, кроме как неохотно одобрить смертный приговор графу.

Прозвучала заявка на глубже других поражающий акт тирании, из тех, что кто-то мог вспомнить. Против Кента не существовало доказательств, кроме совершенного им лично признания и написанного им же письма. Роджер в 1322 году был прощен Эдвардом Вторым за гораздо худшее. Но он знал, опасность грозит как его жизни, так и жизни Изабеллы, поэтому проявил безжалостность. Здесь обойтись половинными мерами не удалось бы. Мортимер отдал приказ о задержании беременной супруги графа и их детей. Как и Хью Деспенсер до него, правитель посадил под замок целые семьи, предварительно забрав у них владения. То, что Кент с женой оба раньше находились наравне с Роджером в изгнании во Франции делало вопрос лишь сложнее, что до Росселина, Бомона и Уэйка, Мортимер безоговорочно им доверял. Предательство со стороны этих людей стало признанием в личной враждебности, и правитель подобного предательства вынести не мог.

За день до казни графа Кента Роджер велел задержать около сорока человек. Каждый обыватель, упомянутый в признании королевского дядюшки, был зафиксирован в изданном повелении, также, как и многие другие. Мортимер использовал момент, чтобы предпринять действия против всех, кого давно стремился посадить за решетку.

19 марта 1330 года графа Кента вывели из его камеры для обезглавливания. Ждать исполнения ему пришлось среди окружившей место казни толпы. Назначенный на работу с топором человек отказался от подобной чести. Тогда отрубить вельможе голову приказали солдатам, но никто из них не осмелился. Их капитаны тоже выражали сочувствие. В результате такого стечения обстоятельств граф стоял, ожидая казни, в течение нескольких часов. В толпе нарастало беспокойство. Разъяренный промедлением, Мортимер провозгласил прощение любому из сидящих в этой тюрьме, кто решится отсечь Кенту голову. В конце концов, был найден чистильщих отхожих мест, сам ожидающий казни. Он согласился отрубить графу голову в обмен на сохранение собственной жизни. Лезвие топора рассекло воздух, на землю брызнула кровь, и при традиционном крике — «Держите голову изменника!» наверх подняли отсеченное. Толпа безмолствовала. Граф не пользовался любовью народа, но он, несомненно, стал жертвой тирании Роджера, угодившей в западню в ошибочном поиске брата. Мортимер воспользовался принципом братской чести Кента. Совершенная с одобрения суда казнь очень походила на убийство.

*

Никаких более значительных дел после гибели графа в Парламенте рассматривать было нельзя. Вряд ли кто мог похвастать для этого достаточно крепкими желудком или нервами. Роджер созвал заседание, намереваясь произвести впечатление своим могуществом на каждого, что получилось у него чрезвычайно хорошо. Пока лорды приходили в себя от ужаса, чего Мортимер и добивался, их одновременно терзало возмущение. Сильнее, чем когда-либо они стремились отстранить его от власти. Но король молчал, значит, терпел Роджера, и вельможи не имели возможности ничего сделать.

Для сорока человек, чьи имена были внесены в изданный за день до казни Мортимером список, позиция короля носила беспредметный характер. Они занимались попытками спасти собственные жизни. Большинство покинуло страну так быстро, как только могло, прежде чем Роджер успел запереть порты. Те, кто сумел сбежать, присоединились к противникам Мортимера на континенте. Значительная часть оставшихся предпочла не тянуть до составления следующего списка, предполагавшегося к изданию в конце месяца или немного погодя. Томас Уэйк, например, уплыл задолго до выхода ордера о его задержании. Подобно большинству здравомыслящих людей, он понял, что Роджер сейчас действует, не имея для своего влияния границ и не оглядываясь на наносимый им разрушительный ущерб. По всему государству назначались ответственные за аресты политических противников и подстрекателей. Жестокий режим Деспенсера возрождался.

Умножающееся насилие и страх, последовавшие после задержания и казни Кента, сопровождались растущими требованиями денег. В Винчестере Роджер потребовал у Парламента разрешить взимание налога как с духовенства, так и с простого народа, чтобы оплачивать с его помощью оборону Гаскони. Не удивительно, что после казни графа Кента он добился согласия. Услышав о беспорядках в Лондоне и дерзости местных жителей, правитель отчитал их представителей и запросил особого налога для города. Тогда же Папу Римского уговорили позволить особый взимаемый с духовенства налог. Внушительные объемы наличных были необходимы, чтобы подготовить Англию к опасности вторжения изгнанников. Церковь выразила жесткое сопротивление, особенно, когда выяснилось, что деньги выделенные ранее на кампанию в Шотландии, оказались потрачены на иные цели. Но отказать не получалось: Роджер и Изабелла уже нашли применение двадцати тысячам фунтов стерлингов, заплаченных шотландцами за признание их независимости, да и запас из шестидесяти тысяч фунтов стерлингов, оставленных Эдвардом в казне во времена переворота давно растаял.

Вдобавок к этой срочной нужде в общественных деньгах, Мортимер желал личных пожалований в беспрецедентном масштабе. 20 апреля он приказал, чтобы казначей простил ему все личные долги и долги предков. Два дня спустя Роджер устроил, чтобы некий Джон Гэлейс, в благодарность за службу ему, оказался пожалован хранением имения, которым обладал от королевы Филиппы, даже после ее смерти. Монарший кошелек превратился в собрание вознаграждений людям, когда-либо служивших правителю. Свой сорок третий день рождения он отпраздновал целой цепочкой пожалований. Себе Мортимер преподнес лордство и имение Дройтуич и опекунство над крепостью Атлон в Ирландии. На пару с Джоан он приобрел права палатината (пфальцграфства — то есть управления в отсутствие владельца) в графстве Мит. Сыну — сэру Джеффри, — явно прощенному за случившийся ранее всплеск, Роджер пожаловал лордство и замок Доннингтон, равно как и другие земли, конфискованные у графа Кента в Лестершире, Глостершире, Суррее, Линкольншире, Дербишире, Ноттингемшире, Рэтленде и в Уилтшире. В мае Мортимер преподнес себе более пятисот марок (триста тридцать три фунта стерлингов) ежегодного дохода, вдобавок к обычному жалованию за управление Уэльсом. В июне — также более пятисот марок в обмен на продолжение службы королю вместе с титулом и имением в Уэстхолле и городком Фойлбрук. Тогда же сын Роджера, Джеффри, приобрел имение Майсерден, еще одну бывшую собственность графа Кента. Несколькими днями позже Мортимер распространил контроль на опекунство над Пембруком, продолжавшее находиться в поле его ведения. Список неустанно пополнялся… В августе правитель получил в собственность крепость Клиффорд, имение Глазбери, опеку над имением Горменстаун и пожалование всех благ и всего движимого имущества графов Арундел и Хью Деспенсера в Уэльской Марке, отошедших короне. Последний дар в особенности может стать примером того, что Роджер рассматривал графство Марч в самом широком из существующих смыслов, требуя власти над значительным пространством и присваивая себе сказочное богатство рода Деспенсеров, предположительно отданное правительству, а не лично Мортимеру.

От охватившей Роджера алчности никто не мог чувствовать себя в безопасности, даже его родственники. Юридически обоснованное убийство супруга кузины (графа Кента) и заточение ее, как графини Кент, на тридцать восьмой неделе беременности уже упоминались. Подобным же образом Мортимер заявил, что Джон Мортимер, внук и наследник лорда Мортимера из Чирка, — незаконнорожденный, поэтому не вправе принять титул лорда Чирка. Роджер забрал его себе, тем самым лишив наследства и второго кузена. Следующим, оставшимся без наследства кузеном, стал Томас Уэйк. Правитель не позволял ничему, даже узам родства, встать у себя на пути.

Были и те, кто воспользовался развернутой Роджером Мортимером тиранией. Земли графа Кента достались не только сэру Джеффри, их распределили между такими людьми, как Хью де Турпингтон, Джон Малтраверс, Джон Виард, Томас де Беркли, сэр Саймон Берефорд, Эдвард де Богун, сэр Бартоломью де Бургхерш, граф Суррей и Оливер Ингхэм. Большинство из них пообещали нести в благодарность военную службу, официально — монарху, но в действительности — Роджеру. Оказались выпущены указы, покровительствующие любимым правителем торговцам. Остальные благоденствовали на основе даров, совершенных по ходатайству Мортимера прежде, причем, значительная часть его сторонников получила назначения на ключевые должности. Малтраверс снова стал управляющим королевским хозяйством, уступив потом эту службу сэру Хью де Турпингтону. Но если в старые времена Роджер осуществлял такие назначения из чувства покровительства, то теперь им руководила необходимость в самоообороне.

Эдвард терпел Мортимера на протяжение вот уже почти пяти лет, отмеченных со стороны суверена заметным разочарованием. Мужчины не являлись противниками все эти годы: как и Роджер, Эдвард наслаждался участием в турнирах и соколиной охотой, вообще восторженно относясь к комплексу рыцарского мира. Тем не менее, к 1330 году их товарищество износилось донельзя, и король успел составить целый развернутый перечень обид на правителя, как то — поражение в Шотландии и тайная опека над его отцом. Казнь в марте Кента превратила Эдварда с Мортимером в откровенных врагов. Суверен мог понимать, — преобладанию воли Роджера в правительстве следует положить конец, но ему не удавалось отыскать для этого подходящий способ. У графа имелось чересчур много влияния на монарха. От его имени требовалось действовать кому-то иному. Но у Мортимера при дворе кормилось море шпионов. Одним из редких людей, кому Эдвард мог доверять, являлся сэр Уильям де Монтегю. Соответственно, летом 1330 года Монтегю принялся деликатно и осторожно готовить группу сторонников, которые бы помогли королю сбросить навязанное Роджером и Изабеллой ярмо.

Предпринимать что-либо против правителя было крайне опасно. В начале июня Ричард Фитцалан, лишенный наследства граф Арундел, замыслил интригу с целью покончить с режимом Мортимера, подняв людей в Шропшире и в Стаффордшире. Его тут же разоблачили и немедленно задержали. Заговор обширнее и продуманнее был подготовлен на континенте группой изгнанников, когда-то принадлежащих к английскому двору. В данный момент они обладали достаточной численностью и финансовой поддержкой, чтобы, следуя примеру Роджера, предпринять вторжение. Сконцентрированный в Уэльсе отряд приготовился нанести удар по располагающимся поблизости имениям Мортимера, а изгнанники со своими силами планировали напасть на английское побережье, спровоцировав войну на два фронта. Но правитель находился настороже относительно подобных планов. В июле все графства и городки получили повеление собрать для защиты государства войска, проверку которых взяли на себя лично Роджер с сыном Эдмундом. От лондонцев потребовали присягнуть Эдварду на верность. Как и взбудораженная Англия, под надзором верховного судейства Мортимера, от вероятных мятежников освободился и Уэльс, двор же занял оборонительное положение в Глостере, в пределах досягаемости владений Роджера, что вместе вынудило изгнанников приостановить начавшие воплощаться надежды.

Нелюбовь к правителю охватила широчайшие просторы страны. Несколько современных летописей ссылаются на присущую ему гордыню и высказывают подозрения Мортимера в старании присвоить корону. Безымянная хроника утверждает, что Роджер «незаконно пользовался властью монарха и огромной казной, а еще думал, как бы низвергнуть суверена». Французская летопись Лондона рассказывает, что внушительное число уэльских и английских солдат, следующих за правителем, устраивали где бы не появились невообразимые разрушения, и не встретить было ни одной женщины, замужней или еще нет, с которой бы они «не позабавились» на проходимых ими землях Англии. Хотя оба каноника Собора Святого Павла, фиксировавшие события в 1320-х и 1330-х годах, отстраненно и беспристрастно описывали графа Марча, в защиту его они ничего не оставили. Автор длинной версии летописи Брут особенно не любил Роджера, говоря, что тот был «настолько горделив и даже высокомерен, что никого из лордов королевства не держал себе равными». Летописец также утверждал, — правитель отличался такой степенью жадности, что позволял своим служащим есть за одним столом со служащими королю, и сам дерзал питаться, пользуясь тем же блюдом, что и суверен, равно разделяя с ним экипаж.

В июле двор направился из Глостера на север. Роджер знал, — заговоры против него плелись повсеместно, и он стремился с корнем вырвать заговорщиков из родной почвы. Однако главными лицами протестующего против Мортимера движения теперь стали люди чрезвычайно осторожные. К моменту достижения двором Нортхэмптона в конце июля Монтегю уже исследовал обстановку и нанял на службу нескольких достойных доверия сторонников. Он находился в полной готовности, чтобы проинформировать Эдварда о наличии группы способных действовать сподвижников. Как бы то ни было, представляется, что король продолжал остерегаться смещения Роджера. Одна из летописей даже утверждает, — Монтегю пришлось уговаривать Эдварда согласиться с разработанной акцией, сказав ему, — «лучше уж съесть собаку, чем оказаться собакой съеденным». Тот придерживался такого же мнения, признал правоту друга, но настоял на действиях в исключительно назначенный час.

Агенты Роджера трудились, не жалея сил. К минуте, когда двор прибыл в крепость Ноттингем, разместившуюся на возвышенности над городком, Мортимер точно знал о бурном развитии новой интриги. Некоторые из англичан говорили как о необходимости привлечь правителя к ответственности за убийство отца короля, так и о необходимости найти для этого законные средства. Джон Виард и его соратники по разведовательной работе докладывали Роджеру, — определенное количество друзей суверена устраивает тайные собрания и обсуждает на них направленные против него мероприятия. В течение всего сентября Мортимер устанавливал, — кто и что делал, и какая интрига замышлялась в городке у подножия твердыни. Но внутри плотного кокона охраны, отрезанный от мира на вершине скале, Роджер мало что мог предпринять, кроме как ждать, когда шпионы принесут ему свежие известия. Редкие официальные дела получали завершение. Когда прибыл Генри Ланкастер, готовящийся к заседанию Парламента, намеченного на середину октября, и поинтересовавшийся о соответствующем его рангу размещении в цитадели, Мортимер недовольно спросил, — кто позволил столь опасному противнику королевы Изабеллы жить в такой близости от нее? К ярости графа, потерявшего ясность зрения в результате мятежа против Роджера, Ланкастера выпроводили из замка и отправили вниз — в город. Мортимер посоветовал Изабелле взять ключи от крепости на личное хранение и велел страже повиноваться сначала его приказам, а потом уже приказам суверена. Наравне с Эдвардом Роджер не доверял никому, кроме своих близких друзей.

К 15 октября, когда следовало собраться на заседание Парламенту, Мортимер и двор находились в городе в течение шести недель, но напряжение не ослабевало. Не предписывалось ли предстоящему собранию превратиться в представление и подобие суда, как прошедшее недавно? Не предполагался ли в этот раз на роль жертвы граф Ланкастер? Или же агенты Роджера метили в кого-то еще? Каждый понимал, — следующие несколько дней станут решающими. Монарху и его узкому кружку требовалось действовать быстро.

Мортимер и сам торопил окончательное столкновение. Благодаря агентам он знал, некоторые из друзей короля, включая Уильяма Монтегю, обвиняли его в убийстве отца Эдварда в замке Беркли. Роджер, «в гневе обернувшийся дьяволом» вызвал к себе каждого из них. Он допрашивал их по очереди: Монтегю, Эдварда де Богуна (кого еще недавно награждал за поддержку), Ральфа Стаффорда, Роберта Уффорда, Уильяма Клинтона и Джона Невилла. Почти все хранили молчание. А Монтегю настойчиво отрицал разработку и развитие заговора. Не имея больше доказательств, правитель разрешил подозреваемым уйти, но приказал за ними наблюдать и провоцировать на обеспечение необходимых свидетельств. Только сейчас оппонентами Роджера являлись сливки молодого поколения рыцарей при английском дворе. Они были сообразительными и деятельными, вскормленными на лично предписанной Мортимером диете из верности и отваги. Что важно, юноши относились к числу вельмож, которые внушали Роджеру желание верить, что эти не предадут, так как их отцы — его старые товарищи по оружию. Но пока Роджер мог предоставить собеседникам преимущество сомнения в инциденте, они, со своей стороны, не имели права рисковать вызовом на повторный допрос.

На третий день парламентских слушаний или ровно накануне Монтегю обратился к местному обитателю, Уильяму Эланду. Тот заверил друга короля, что вырос в замке и знает все проходы сквозь скалу под крепостью. Один особенно скрываемый туннель выводит из цитадели в парк. Хотя ключи находятся на хранении у Изабеллы, а Роджер удвоил охрану ворот, приказав подчиняться только его повелениям, проникновение внутрь твердыни все еще было выполнимо, как и проникновение через подземные коридоры в монаршие покои. Там, на верху туннеля имелась запертая дверь, но Эдвард мог поднять засов и впустить притаившихся за ней в крепость. Предоставляющаяся грандиозная возможность поразила Монтегю, и он сразу отправил Эдварду сообщение. Никто даже не попытался бы войти в замок, по словам молодого человека, без предварительного согласования с сувереном.

Вечером 19 октября, после того, как ворота цитадели заперли, король, сославшись на нездоровье, заявил, что покидает общий зал. Его врач, Пансио де Контроне, подтвердил, — Эдварду следует удалиться к себе в комнаты и вызвался сопроводить пациента. Лекарь и больной разыгрывали болезнь, пока Роджер с Изабеллой и с их сторонниками тоже не ушли. Пара направилась в покои королевы, — обсуждать, как поступить с угрожающими им сейчас заговорщиками. С ними был сэр Хью де Турпингтон. Как и сэр Саймон Берефорд, Оливер Ингхэм и епископ Бургхерш. Оруженосцы и офицеры свиты находились в озаренном огнем свечей коридоре, ведущем в монаршие апартаменты. Но стража стояла на улице, во дворе крепости, на ее стенах и у ворот. Замок держал оборону, пусть и совсем не тревожную.

Тем не менее, в парке под ним, в смоляном мраке, собрались две дюжины мужчин под руководством сэра Уильяма де Монтегю. Они прилюдно покинули Ноттингем вечером, объяснив это бегством от следствия Роджера, но, под покровом безлунной ночи, вернулись, дождавшись присоединения к команде остального состава. В напряженном ожидании на холоде заговорщики пришли к выводу, — их товарищи заблудились. Нападение решили осуществить малым количеством присутствующих. Монтегю указал на Уильяма Эланда, и группа поскакала в направлении замка.

Эланд провел соратников к подножию приютившего крепость утеса и начал нащупывать дорогу по проложенному внутри его туннелю. Мужчины двигались осторожно, так тихо, как только могли. Наверху, в твердыне, старый секретарь Изабеллы, Роберт Уивилл, также привлеченный Монтегю к делу, пошел к королю и сообщил ему, — Роджер с Изабеллой и их Советом сидят у нее в покоях. Вероятно, равно он сказал, что знак в дверь через потайной коридор уже подали. Эдвард покончил с притворным нездоровьем, встал с кровати и проскользнул в коридор. Он снял засов с двери в туннель и впустил вооруженную и решительную фигуру Джона Невилла, с булавой в ладони, за которым шли Уильям Эланд, Монтегю и другие.

Внезапно за угол завернул сэр Хью де Турпингтон, увидевший лазутчиков. Он закричал: «Изменники!», выхватил меч и, вопреки противостоявшему ему числу противников, бросился на них с предупреждающим Роджера воплем: «Вы напрасно явились в этот замок! Тут каждый встретит зловещую гибель!» С такими словами де Турпингтон кинулся в сердцевину заговорщиков, его голос донесся до оруженосцев, растерявшихся и испугавшихся в мареве свечей, но последовавших на зов. В покоях Изабеллы Мортимер торопливо достал меч и выбежал в коридор. Прежде чем он смог что-то предпринять, сэр Хью де Турпингтон, вечный собрат Роджера по битве, оказался поражен в голову булавой Невилла и в судорогах пал под ударом. Ричард де Монмаут, оруженосец, бежавший с Мортимером из Тауэра и верно служивший ему на протяжение последних семи лет, стал следующим, кто пострадал, обороняя своего господина. Надежды сдержать осаждающих не было. Роберт де Уолкерфейр сразил стражника у дверей, Ричарда де Кромбека, рыцари хлынули мимо них и бросились на Роджера. Осознав совершенное старшим отпрыском предательство, Изабелла поняла, что все потеряно. «Любимый сын», — воскликнула она в глубь темного коридора, — «смилуйтесь над любезным Мортимером! Не причиняйте ему вреда, ведь он достойный рыцарь, наш возлюбленный друг и дорогой кузен».

Роджер оказался повержен, связан и заткнут кляпом. За его спиной Изабеллу препроводили обратно в покои и посадили у ее дверей стражу. Монтегю или кто-то из его людей произвели мгновенный обыск комнат и обнаружили епископа Бургхерша, старавшегося залезть под желоб уборной. Святому отцу растолковали, что он в безопасности, но Берефорда с Ингхэмом задержали, тоже связали и заткнули кляпами, после чего отвели вниз по коридору и удалили из замка вместе с Роджером. Тем временем несколько человек направились в покои сэра Джеффри Мортимера. Они вошли и сообщили юноше об аресте отца, следовательно, и о его аресте. Тот спокойно последовал за тюремщиками.

В течение одной ночи Мортимера с несколькими из его ключевых советников задержали и заставили замолчать. Изабеллу же изолировали и поместили под охрану у нее же в комнатах. После окончившихся крахом, заботливо подготовленных и крупномасштабных заговоров захватить Роджера врасплох и задержать его, благодаря второпях разработанному нападению, удалось двадцати четырем рыцарям. Добиться успеха помогла поддержка со стороны короля. Эдвард увидел чистую дорогу к власти. Он станет утверждать, что отец, действительно, стал жертвой убийства, совершенного в замке Беркли, и ответственность за это лежит на Мортимере. Если родитель отважится появиться на людях, то суверен встретит проблему лицом к лицу, не как человек, зависимый от графа, а как полноправный король, принявший трон в полной уверенности и опирающийся на своих рыцарей и надежды государства.

Монаршую власть, Эдвард, в конце концов, унаследовал.

*

В ту же ночь Мортимера вывезли из Ноттингема и вместе с сувереном доставили в Лестер. Там Эдвард хотел немедленно его, повесить но граф Ланкастер убедил монарха отдать Роджера на суд Парламента. Были торопливо разосланы уведомления, требующие у лордов собраться в Лондоне. Соответственно, Роджера поместили в Тауэр, где сторожить его поручили шести вооруженным королевским солдатам.

Парламент выслушал вынесенные Мортимеру обвинения в Вестминстере, в понедельник, 26 ноября 1330 года. Относительно результатов никто ни секунды не сомневался. Это был показательный суд над королем показательных разбирательств и осуждение главного прокурора страны, вкупе с расправой над диктатором. Единственный вопрос, нуждающийся в решении, заключался в способе казни: как у Деспенсера — на виселице, или более милосердно, от удара топора, как граф Кент.

Роджера привели связанным и заткнутым кляпом в тот же самый зал, где он отмечал свое посвящение в рыцари и который знал до детали с юности. Не способного издать ни звука, его обвинили в четырнадцати преступлениях:

1. В пренебрежении королевским Советом регентства и в присвоении монаршей власти и всех управленческих полномочий, в назначении и снятии министров в правительстве и в отправке Джона Виарда следить за Эдвардом;

2. В незаконной перевозке Эдварда Второго из замка Кенилуорт и в убийстве его в крепости Беркли;

3. В использовании доступной ему королевской власти для пожалования себе титула графа Марча и в принуждении Эдварда выступить против графа Ланкастера;

4. В использовании доступной ему королевской власти с целью отстранить графа Ланкастера и остальных советников от суверена и в изгнании других из государства, вопреки установлениям Великой Хартии Вольностей;

5. В привлечении графа Кента к изменническому заговору и в вынесении тому смертного приговора;

6. В использовании доступной ему королевской власти, дабы пожаловать себе, своим детям и сторонникам крепостей, городов, имений и привилегий в Англии, в Ирландии и в Уэльсе;

7. В приобретении денег на основе войны за Гасконь через пожалование Парламента, потраченных затем на личные нужды;

8. В использовании доступной ему королевской власти, дабы взимать налоги и штрафы, уплачиваемые теми рыцарями, которые не хотели лично служить на полях ложно устроенной им войны за Гасконь;

9. В коварном и зловредном способствовании раздору между Эдвардом Вторым и Изабеллой и «в обращенных к королеве конкретных словах, предупреждающих, — вернись она к нему (к Эдварду), и он убьет ее или ножом, или еще каким-нибудь способом»;

10. В использовании доступной ему королевской власти, дабы обогатиться лично и обогатить сподвижников деньгами и драгоценностями из сокровищницы суверена;

11. В использовании доступной ему королевской власти, дабы присвоить себе двадцать тысяч марок, перечисленных шотландцами за свою независимость;

12. В концентрации при дворе множества рыцарей и вооруженных людей, то есть в окружении суверена врагами;

13. В использовании доступной ему королевской власти в целях пожалования двух сотен помилований ирландцам, убившим значительных людей, верных Короне; и

14. В деяниях, подрывающих могущество сторонников монарха и его ближайших советников, а также, в отданном в Ноттингеме приказании подчиняться прежде повелениям графа, и лишь потом повелениям короля.

Роджеру объявили, что графы, бароны и лорды сочли его виновным, как в данных преступлениях, так и в «множестве остальных, в настоящем перечне не указанных». Эти обвинения являлись «общеизвестными и доказанными, как вам, так и всему государству». Признанному виновным Мортимеру вынесли приговор «в качестве изменника и противника суверена и королевства быть выпотрошенным и повешенным».

Три дня спустя его вывели из занимаемой в Тауэре камеры. Роджер облачился в тот же самый черный камзол, который был на нем на церемонии похорон Эдварда Второго. Мортимера поместили на бычью шкуру, привязали ее к двум коням и потащили ту по неровному пути между Тауэром и Тайберном, растянувшемуся почти на две мили. После подобного неизбежны раны и ссадины, шишки в результате перелома костей, канавы и булыжники на дороге, без сомнений, заставляли приговоренного все это ощутить, и к минуте, когда до него донеслось волнение собравшейся у Тайберна толпы, в Роджере уже теплилась лишь половина имевшейся прежде жизненной силы. Но он все еще продолжал дышать и был способен произнести перед народом речь, в которой признался, что сделал графа Кента жертвой заговора. С Мортимера сорвали обрывки от камзола, оставив его обнаженным. Ему прочитали пятьдесят второй псалом: «Зачем, могущественный человек, ты похваляешься содеянным злом? Доброта Господня продлится вечно. А нечестие на языке, словно бритва острая, что срезает предательски. Ты любишь зло больше добра и ложь — больше правды и почести…» На шею накинули веревку, перебросили ее через балку виселицы для воров, и ступни Роджера, оторвавшись от земли, повисли в воздухе. Спустя считанные минуты он был мертв.

Зрители разошлись. Нагое тело качалось на перекладине весь оставшийся день, последовавшую за ним ночь, а также еще один день и еще одну ночь. На вторые сутки его срезали и передали неким братьям-францисканцам для захоронения.

* * *

Позднее сторонники Хамо де Чигвелла сумели организовать его переход под опеку епископа Лондона в находящиеся в Эссексе владения.

Хотя Изабелла не совершала подобных распоряжений накануне появления на свет своих других троих детей, по утверждению Догерти, в этом не было нужды, ведь первое пожалование сохранило вес в случае всех четверых.

История излагается согласно Полному списку пэров. Стоит отметить слова Анонимной Хроники, говорящей, что граф Линкольн был задержан в марте 1330 года вместе с графом Кентом. Этому трудно дать объяснение. Эбуло Лестрейндж, кого, скорее всего, люди ошибочно называют графом Линкольном, как представляется, в то время не сталкивался с арестом. Однако, он не приходился Роджеру другом, что демонстрирует позже в 1330 году факт присвоения Мортимером его земель. Равно ему, вместе с Томасом Уэйком и сыновьями графа Херефорда был отдан приказ привезти Изабеллу к Эдварду после гибели правителя.

Замки Клиффорд, Доннингтон и Данбид находились в числе приобретенных Роджером Мортимером, или для него и его семьи, вместе с имением Глазебери.

Можно добавить еще несколько слов к теории о незаконнорожденном малыше Роджера и Изабеллы. Во-первых, высока вероятность, что ребенок любого пола этой четы был бы возведен в графское достоинство, как все отпрыски королевской английской семьи на протяжение прошедшего столетия. Подобное считалось обязательным, несмотря на отсутствие между родителями брачных уз. Появившийся сын оказался бы единоутробным сводным братом английского суверена, единоутробным сводным братом графа Корнуэлла, единокровным сводным братом будущего графа Марча, двоюродным братом некогда отстраненного смертью от дел французского монарха и зятем короля Шотландии, а также графов Уорвика, Пембрука и Норфолка.

Графиню Линкольн могли заставить принять мальчика, как своего, вероятно, даже притвориться, что он — ее родной отпрыск, дабы, таким образом, увековечить дарованный ему титул и одновременно избавить Роджера и Изабеллу от допустимого затруднения на глазах у общественности создавать новое графство. В те годы подобное не прошло бы ни с одним из английских графств. Что до возведения младенца в достоинство графа, сам Эдвард Третий стал графом Честером в 11 дней, поэтому такой поступок не показался бы Изабелле странным. В конце концов, если озвученная теория верна, она позволяет объяснить не поддающееся идентификации надгробное изображение некого Мортимера в церкви Монтгомери. Фигура, как обычно утверждают, принадлежит сэру Эдмунду Мортимеру, умершему в 1409 году (праправнуку Роджера) и датируется приблизительно 1400-ми годами. Она приписывается члену основной линии графов Марчей, но имеющиеся в обоих случаях гербы отличаются формой изгибов. Крепость Монтгомери была пожалована Мортимерам после смерти Изабеллы согласно ее завещанию, поэтому можно ожидать, что, останься он в живых, незаконнорожденный ребенок Роджера и королевы-матери влился бы в свиту сына своего старшего брата, Роджера Мортимера, второго графа Марча, чьим современником юноша бы оказался.

Иначе объясняемыми периодами спокойствия являлись: остановка в Лондоне в процессе и после церемоний низложения и отречения, пришедшаяся на тот же год кампания в Шотландии (в течение которой Изабелла находилась в Йорке) и продолжительное пребывание в Ноттингеме сразу после смерти Эдварда Второго. Хотя можно решить, что роды состоялись в один из перечисленных этапов, других доказательств беременности королевы-матери в 1327 или в 1328 годах нет.

Дата, обычно указываемая днем пожалований Роджера Эдвардом, зафиксирована официально и приходится на 20 июня. Двор тогда продолжал пребывать в Кентербери, поэтому, если дата точна, пожалования имели место в личном порядке, вдали от двора и почти сразу после возвращения Эдварда из Франции. Самое позднее из возможных для этого чисел — 20 июля, когда двор абсолютно достоверно гостил в Виндзоре. Ошибки, связанные с месяцами июнем и июлем, в рукописях тех лет встречаются чрезвычайно часто.

Если смотреть подробную информацию о повелении Роджера подчиняться сначала ему, а уже потом монарху, то такое происходило в самом конце его правления, в октябре 1330 года, в Ноттингеме.

Найтон описывает турнир Круглого Стола, устроенный Мортимером в 1328 году в Бедфорде, вполне вероятно, черпая сведения из работы Муримута. Королевский кортеж не заезжал в 1328 году в Бедфорд, исключая конец года по старому стилю, — 19–21 января 1328–1329 годов, когда Роджер только завершил войну с Генри Ланкастером. Турнир Круглого Стола, конечно же, устраивался не в те дни. Хотя некоторые авторы ловят Найтона на слове, представляется более вероятным открытие мероприятия в 1329 году. Роберт Ивсбери утверждает, что он состоялся в Уигморе, в начале сентября 1329 года. Знаменательно, — другая рукопись Найтона запечатлела его местоположение в «Хертифорде», а несколькими страницами далее появляется «Бедфорд», по ошибке начертанный вместо «Берефорда». Поэтому кажется возможным, что турнир Круглого Стола Найтона идентичен турнирам, отмеченным Муримутом в Херефорде и по ошибке отнесенным к концу мая 1328 года. Ивсбери размещает все это в Уигморе. Окончательные выводы перепутаны, скорее всего, благодаря описанным Муримутом разнообразным бракосочетаниям 1328–1329 годов.

21 марта 1330 года Эдвард признал обязанность выплатить Барди долг в тысячу фунтов стерлингов за брак Беатрис Мортимер с Эдвардом, сыном графа Норфолка.

Муримут пишет, что Изабелла наблюдала за турниром, и, если мероприятию присвоили название в честь Круглого Стола, как утверждалось выше, то естественно, что ей досталась роль Гвиневры.

Недавний перевод оригинала Безымянной Летописи из французского позволяет прочесть, что «сэр Джеффри из-за охватившего его безумия, даже назвал отца королем». Это не убедительно и не в последнюю очередь потому, что не обладает историческим смыслом. В английском переводе середины четырнадцатого столетия длинной версии хроники Брута, подробнее отражающей общепринятое значение французского оригинала, чем современное буквальное изложение можно прочесть следующее: «Сэр Джеффри Мортимер, младший, сын Роджера Мортимера, позволил себе назвать отца королем сумасбродств, и это случилось сразу, как тот преисполнился гордости и подлости, устроив в Уэльсе турнир Круглого Стола… по манерам и действиям подобный относящемуся к дням короля Артура». В рамках четырнадцатого столетия смысл длинной версии летописи Брут несомненно в привлечении Роджером внимания к себе, как к королю, и в том, что Джеффри назвал его «Королем Сумасбродств» или же в пылу, либо в безумии обратился к нему, как к суверену.

Небольшие требующиеся для обороны восстановительные работы на стенах крепости Корф были проведены в августе, тогда же, к удовлетворению Джона Малтраверса, завершившись. Последнего не назначали хранителем твердыни вплоть до следующего месяца, поэтому совершенное легко отнести к несомой Малтраверсом ответственности за охрану низложенного короля.

Летопись Брута называет Хауэлла Хаммондом, и ее примеру следует Хардинг. Хауэлл — это имя из первоначального признания графа Кента, напечатанного у Томпсона и у Муримута, что потом процитирует Догерти. Оба оригинальных источника находились в ведении службы хранителя монаршего хозяйства. Туут в своих «Главах» использует для Роберта Хауэла определение клерка, ответственного за порядок в хозяйстве, но здесь, если руководствоваться подсчетом первичных источников, более применимо определение коронера.

Судебное обращение к графу Кенту взято из английского перевода французской длинной версии летописи Брут середины четырнадцатого века. Оригинальная бумага написана по-французски, тем не менее, не известен цитируемый ее автором источник.

Джон Гэлейс, вероятно, также являлся служащим королевского хозяйства. После смерти Изабеллы человек с этим именем получил плату за время, в течение которого останки королевы-матери лежали у него в доме.

Одной из возможных причин краха заговора графа Арундела могла оказаться близость принадлежащих ему земель к землям Роджера.

Частично цитируемые слова относительно предпочтения приказов Мортимера приказам суверена предположительны. Нельзя представить, чтобы одна из мощнейших военных цитаделей в стране могла обладать незащищенным проходом к своему средоточию, и данный проход не был бы заперт изнутри, особенно, принимая во внимание высокий уровень тревоги внутри замка. Равно невообразимо, чтобы хранитель крепости и другие ее обитатели не подозревали бы о существовании подземных коридоров. Их самонадеянность и запреты входить в замок «противникам королевы» получилось бы объяснить внутренними запорами. Также под данные объяснения подошло бы наименование автором Скалахроники, Томасом Греем Хетонским, описываемого коридора «задними воротами». Внутренний запор равно нуждался бы в человеке, его отпиравшем. Присутствие при разворачивающихся событиях Эдварда, подтверждающееся Изабеллой и в летописи Брута, и в докладе Джеффри Ле Бейкера, наталкивает на мысль о ее подозрениях в отпирании рокового засова и впускании осаждающих родного сына.

Притворное нездоровье суверена являлось попыткой объяснить, как Эдварду удалось примкнуть к заговорщикам, находясь в крепости после запирания ворот, и почему потребовалось вознаграждать королевского лекаря за вероятную роль в осуществленной интриге. Каролин Шентон считает неубедительным рассматривание награды за попытку излечения раненых и умирающих, ведь это не таило в себе никаких угроз, а значит, крайне маловероятно представлялось достойным чего-то очень ценного.

«Любимый сын, смилуйтесь над любезным Мортимером!» — это слова, приписываемые Изабелле Джеффри Ле Бейкером. В настоящей книге они приводятся наряду с похожими, но более косноязычными фразами из летописи Брут. В действительности, наверное, никто из летописцев не знал, что могла произнести королева, но нельзя написать книгу о Роджере Мортимере и пренебречь самой знаменитой из связанных с ним речей.

Впоследствии Эдвард отправил Изабеллу в замок Беркхэмпстед.

Эпилог

Останки Роджера, скорее всего, сначала отнесли в лондонскую церковь Серых братьев (Грейфрайерс). Обычно говорят, что его похоронили там, но равно представляется попытка вскоре после повешения возвратить труп в Уэльскую Марку. Это соответствовало бы полученнныму год спустя после казни вдовой Мортимера, Джоан, разрешением перевезти тело из церкви Серых братьев(Грейфрайерс) в Ковентри. Если бы Роджера выкопали, то, вероятно, также перезахоронили бы в храме Серых братьев в Шрусбери, или же в Уигморском аббатстве. Обе церкви были после Реформации и роспуска монашеских общин разрушены.

Имя Джоан оказалось замешано в приписанную Мортимеру государственную измену, хотя во время его задержания она находилась в Ладлоу. В 1336 году ее простили, вернув владения с извинениями, как и утраченный от них доход. Больше замуж леди Мортимер не выходила. Джоан умерла в 1356 году, в возрасте семидесяти лет. Возможно, что похоронили ее в Уигморе, также возможно, что рядом с супругом.

За два года до смерти леди Мортимер ее внуку удалось опротестовать вынесенный Роджеру приговор и стать наследником семейных владений. Эдвард Третий заявил, — первоначальное заключение не может иметь юридической силы, ибо графу не позволили выступить в свою защиту. Таким образом, внук казненного превратился во второго графа Марча, а Джоан вновь оказалась вдовствующей графиней.

Изабеллу ни разу не упрекнули в совершении вместе с Роджером супружеской измены. Как и в соучастии в заговоре в замке Беркли. С ней обращались очень мягко и любезно, предоставив крайне почетный доход и, в свое время, некоторую долю свободы.

Она не сошла с ума и не была заперта в крепости Райзинг, как часто описывают выпавшую Изабелле судьбу. Если у нее и родился от Роджера сын, то ребенок не унаследовал, наряду с любым другим титулом, графства Линкольн, и о нем ничего не известно. Королева-мать умерла в 1358 году в замке Хертфорд, в возрасте шестидесяти двух лет, и была погребена в своем свадебном платье в лондонской церкви Серых братьев (Грейфрайерс), где до этого недолго лежало тело Мортимера. Под ее могилой захоронили сердце Эдварда Второго. Могилу разрушил Большой Пожар, и, хотя храм перестроил сэр Кристофер Рен, в ходе Второй Мировой Войны здание погибло почти полностью. Сейчас через описываемый участок проходит не умолкающая дорога.

Роджера пережил единственный вопрос: как протекало дальнейшее существование короля Эдварда Второго. Его сыну, Эдварду Третьему, идеально подошла возможность обвинить Мортимера в расправе над отцом, позднее он выразил благодарность сэру Уильяму де Монтегю за размышления над средствами повернуть заговор в замке Беркли к собственной выгоде. Гибель низложенного короля в крепости Беркли впоследствии превратилась в установленный исторический факт. Однако, как уже утверждалось в настоящей книге, судьба Эдварда Второго гораздо сложнее убийства. Здесь соединены проблемы разложения и власти: знания и его использования. Исключительно таким образом и следует отвечать на вопрос, — что же произошло с низложенным сувереном после истории с Беркли. Сохранил ли Роджер политическое наследие в том виде, в каком оно было при свергнутом Эдварде Втором?

Как история жизни человека способна начаться задолго до его появления на свет, так и завершиться она может много лет спустя после его кончины.

Останки Роджера могли присвоить себе братья из Ковентри, надеявшиеся стать владельцами столь выдающегося тела.

Сохранились некоторые сомнения относительно перевоза трупа Мортимера в Уигмор. Ходатайство Джоан датирующееся 1332 годом и находящееся сейчас у Общественной Службы Записей, позволяет предположить, — Мортимер мог остаться погребенным в Ковентри, вопреки приказу Эдварда от прошедшего года. Так как Ковентри являлся городком, включенным в сферу интересов Изабеллы, вполне вероятно, что она убедила сына разрешить Роджеру упокоиться в храме местного братства. Благодарю Поля Драйбурга за обращение на данный аргумент моего внимания и Барбару Райт за то, что поделилась со мной сведениями о приведенном ходатайстве. Все, что можно добавить, — утверждение летописца Уигмора о захоронении Мортимера в церкви Серых Братьев (Грейфрайерс) в Шрусбери спустя год и день после его казни. Если тело перевозили из Ковентри в 1331 году, никак нельзя сохранить убежденность в повторных похоронах на землях аббатства Уигмора.

Возвращение к главе 12

Существует две основных причины, почему мы обычно приходим к выводу о гибели Эдварда Второго в замке Беркли. Первая — потому что именно это прозвучало в официальном объявлении как сразу в дни после события, так и после задержания Роджера, повторившись с помощью современных летописцев, иногда даже с привлекающими внимание приукрашиваниями, делающими случившееся общеизвестным. Вторая — то, что еще сотню лет назад исследователи средних веков почти целиком зависели от прямых указаний используемых ими источников (официальных заявлений и летописей). Историческая методология имеет склонность к буквальному толкованию документа или сравнению друг с другом разных текстов. Вероятные проявления пристрастности, скрытые повестки дня и равно скрытые соглашения учеными смахиваются с доски в самом широком масштабе. Работа любителей, временами идущая по лезвию художественности, убеждает самых проницательных из читателей, что ученые правы, пренебрегая всем, что не поддерживается серьезными записями и современными летописями. Когда в XIX и в начале XX столетий начали приводить в хронологический порядок и издавать огромное количество официальных средневековых документов, специалисты-историки отреагировали на это еще большим вниманием к зафиксированным на бумаге событиям. У исследователей пропало желание продолжать основательные линии расследования, нацеленные на пересмотр устоявшегося, так как, в целом, подобное перестало быть необходимым и приносить плоды. Вследствии приводимых обстоятельств для ученых работы, с целью пересмотра старых знаний, начали связываться с дилетантизмом. Относительно смерти Эдварда Второго историки сегодня склонны говорить и думать, что он был убит в замке Беркли, и это безопаснейший из наших сюжетов, ибо лучше прочего основывается на документах и поэтому является самым приемлемым. Однако, как демонстрирует летопись Джеффри Ле Бейкера, самый подробный и широко принимаемый сюжет не обязательно указывает на самую надежную цепочку событий. Настоящая глава покажет это, ведь уйдя далеко от крепчайших предположений, гибель Эдварда Второго в замке Беркли и последующее его захоронение в декабре 1327 года, оказались, вне всяких сомнений, ложными, сфабрикованными сначала Роджером, а уже потом зафиксированными Эдвардом Третьим.

Логичное начало для демонстрации данного утверждения — то, что чаще всего превращается в скользкое место для желающих, ради создания полноты сюжета, заглянуть в конец книги: рассказ, — как Роджеру удалось заставить похоронить в декабре 1327 года в аббатстве Глостера другого человека, а также, что важнее, о том, как у него получилось убедить зрителей, что перед ними тело Эдварда Второго. И академики, и простые люди делали на эту тему множество упрямых заявлений, от того, что обнаженное тело низложенного суверена подверглось исследованию до того, что на похоронах его заменили деревянным изображением. Удивительно, — никто из предшествовавших авторов не рассматривал проблему в свете погребальных и относящихся к бальзамированию практик, применяемых к английским королям XIV столетия. Как уже упоминалось к Главе 12, к тому моменту Малтраверс и Беркли передали останки аббату Токи, успев изъять из него внутренности, целиком закрыть пропитанной воском тканью, нарядить в одежды бывшего монарха и поместить внутрь одного гроба из свинца и второго — из древесины. Даже если бы оба гроба стояли в аббатстве открытыми, тело не получилось бы узнать, так как этому бы помешали полная закрытость пропитанной воском тканью и окружающие тени. На сомнения, неужели бальзамирование трансформирует черты лица, можно ответить ссылкой на доклад археологов об останках Эдварда Первого, лицо которого продолжало хранить следы полотна с парафином, когда могилу в 1774 году открыли. Подтверждение необходимости снять ткань с воском, дабы убедиться в подлинности забальзамированного тела, можно отыскать в случае Ричарда Второго, для которого это совершили специально, опознавая его после доставки на юг из Понтефракта в 1400 году. У нас нет доказательств, что такая же процедура снятия полотна с парафином произошла с Эдвардом Вторым. На самом деле, существует свидетельство обратного, зафиксированное показаниями единственного летописца западных краев тех лет, Муримута. Он утверждал, что вызванные для лицезрения останков, видели их исключительно «поверхностно». Таким образом, если возможно, что один или оба гроба были настолько открыты, мы все равно можем понимать, — черты лица оказывались неразличимы, и после перевозки 20 октября из замка Беркли заподозрить подложность тела не получилось бы.

До данной даты для Малтраверса и Беркли оказалось легко забальзамировать фальшивые останки. Зрители, ожидающие тело, не приступали к своим обязанностям вплоть до того самого 20 октября, то есть на протяжение более месяца после предполагаемой кончины. Ключевой вопрос заключается в том, видел ли лицо Эдварда кто-либо, помимо заговорщиков, прежде чем его покрыли тканью с воском? Обычно процесс бальзамирования начинается мгновенно после смерти, возможно, в течение дней трех, и уж точно в течение ближайшей недели. Так как объявление общественности о смерти Эдварда Второго не было совершено до 28 сентября в Линкольне, так как потребовалось, по меньшей мере, дня три, чтобы любой лорд или священник мог преодолеть 110 миль до Беркли, дабы увидеть тело, мы имеем право хранить уверенность, — ни один независимый человек не имел бы возможности посмотреть на тело в течение десяти дней после предполагаемой гибели, к какому времени и лицо, и останки уже оказались бы укрыты. Возможность того, что кто-то увидит тело в открытом состоянии уменьшается еще больше, если принять на веру утверждение Смита о возвращении Гарни с приказами хранить тайну смерти в стенах крепости вплоть до 6 ноября. Единственным исключением здесь оказывается неоднозначная фигура королевского сержанта, Уильяма Бокёра, прибывшего в замок ровно в день предполагаемой гибели и остававшегося с останками вплоть до похорон. В конце концов, решительным доказательством недостатка демонстрации тела правдоподобности являются действия, предпринятые графом Кентом и его соратниками по заговору. Они хранили уверенность, что Эдвард Второй все еще жив, вопреки собственному присутствию на церемонии прощания и погребения.

Существует огромное различие между показом, как что-то могло произойти, и доказательством, что это произошло. В самом деле, похороны подложного тела поднимают широкое количество вопросов. Среди них наиболее значительные, — почему Эдвард не упомянул опеку Роджера над низложенным сувереном в ряду выдвинутых против графа обвинений? Почему столь великолепное надгробие было воздвигнуто на выдающемся в стенах аббатства месте, если труп под ним являлся фальшивым? Зачем понадобилось Изабелле сердце «Эдварда Второго» в ее могиле, если оно являлось подложным? Почему Джон Тревиза, настоятель храма в Беркли, сделавший перевод Комплекса летописей Хигдена в 1381 году для внука лорда Беркли, повторил историю об убийстве Эдварда, если в ней не было и грана правды, серьезно испортив при этом репутацию семьи вельможи? И, что важнее, зачем люди, обвиненные в соучастии в расправе над низложенным сувереном, бежали в 1330 году, если не совершали данного преступления?

Можно отмести предъявляемые возражения множеством способов. Например, Эдвард Третий не упоминал тайной опеки над своим отцом на суде 1330 года, так как Эдвард Второй продолжал оставаться для него потенциальной угрозой. Если бы известия, что низложенный король продолжает жить, стали бы достоянием народа, Эдварду Третьему пришлось бы попасть под давление и принуждение восстановить родителя на троне. Он даже мог бы попасть под угрозу обвинения в совершении личной измены, присвоив власть отца, не взирая на и так скудный послужной лист сыновней верности. Также следует вспомнить об опасности, грозящей самому бывшему суверену. Пусть в ноябре 1330 года Эдвард Третий был уверен в прочности своего трона, жизнь его отца подверглась бы угрозе, если бы широкие круги населения поняли, что та не прерывалась. Никто из официальных летописцев не записал новости о том, что низложенный монарх жив, ибо, даже те, кто зафиксировал слухи, то есть авторы Анналов Паулини и долгой версии Брута, были твердо убеждены в их ложности и доказательств противоположного не имели. Позднее писатели четырнадцатого столетия просто следовали за предшественниками, заявляя, что Эдвард Второй погиб в 1327 году. Что до того, почему столь роскошное надгробие устроили в столь выгодном месте, если тело под ним было чужим, — нет причин сомневаться, — его ставили, опираясь на крепкую веру, вероятно, личными усилиями аббата. Слава хранения королевских останков обеспечивала ему поток посетителей, паломников, знатных благотворителей и общее благосостояние. Также и катафалк превратился в подробно проработанное произведение искусства, потому что его в равно твердой вере заказывали королевские чиновники. Более того, вероятность того, что могила не содержала в декабре 1327 года тело Эдварда Второго, не означает, что его там не было никогда. В самом деле, кости низложенного суверена, если не останки целиком, могли тайно захоронить в этой могиле позже. Подобное предположение объяснило бы причину паломнического посещения Глостера членами королевской семьи, включая сюда и Эдварда Третьего, в марте 1343 года. Идентичное объяснение можно распространить на погребение сердца монарха. Изабелла оставалась в живых до 1358 года, когда Эдварду Второму уже исполнилось семьдесят четыре, то есть столько, сколько средневековые короли еще не жили. Таким образом он, почти наверняка, опередил супругу на пути в мир иной. Поэтому выходит возможным, — сердце, похороненное под гробом Изабеллы в 1358 году не являлось органом, выданным ей, как принадлежащим мужу, лордом Беркли в 1327 году, напротив, оно досталось королеве в более поздний период. Что до утверждения Тревизы в его Английском Комплексе летописей Хигдена об убийстве Эдварда в замке Беркли, едва ли можно ожидать от ученого с положением этого исследователя иного взгляда в широко доступном и основательном труде. Особенно, если повсеместно уже решили, что Эдварда Второго там убили, да и Тревиза сам вряд ли когда слышал противоположное толкование. Вот мы и видим, — ни одно из перечисленных возражений не выдерживает опровержения. С другой стороны, каждый из встречных аргументов представляет собой не более, чем предположение.

Исключительно одно возражение и один встречный аргумент обеспечивают возможность продолжить анализ: бегство вовлеченных в описываемое убийство людей, а именно, — Саймона Берефорда, Беркли, Малтраверса, де Окли и Гарни. Стоит тщательнее отнестись к личному случаю каждого из них.

Саймон Берефорд являлся единственным, кроме Роджера, человеком, казненным в результате дворцового переворота 1330 года. Его повесили в следующем месяце, потому что Берефорд способствовал Мортимеру «во всех его изменах, преступлениях и заговорах», включая заговор в замке Беркли. Точная роль погибшего неизвестна, хотя ее возможно упомянуть в качестве последней детали доказательств, которые будут рассмотрены в предлагающем объяснение окончании главы.

Джон Малтраверс покинул страну, услышав о задержании Роджера, сбежав из Маусхоула, что в Корнуолле, на рыбацком суденышке. Документ о его аресте разослали шерифам графств 3 декабря 1330 года, более, чем шесть недель спустя низвержения Мортимера. Даже отсутствуя, Малтраверс был осужден Парламентом и приговорен к четвертованию, повешению и обезглавливанию. За голову живого обещали тысячу марок, за мертвого — пятьсот фунтов стерлингов. Преступление, за совершение коего страдал Малтраверс, тем не менее, не касалось гибели прежнего монарха, оно относилось к истории с графом Кентом. Таким образом, документы доказывали, несмотря на бегство, инцидент не связывался с соучастием в убийстве Эдварда Второго. Но, все равно, описанное выше — лишь поверхностное прочтение реальности. Малтраверс являлся официальным опекуном короля, вместе с Беркли, обязанным обеспечивать Эдварду безопасность, то есть подсудным тем же обвинениям, что были выдвинуты против его соратника. Это ясно показано как Беркли, так и следствием по делу того. После принятия второго заявления лорда Беркли, что в момент убийства того в крепости не было, Малтраверс навлек на себя еще более серьезные подозрения. Но его не обвинили. В марте 1334 года он писал Эдварду Третьему из Фландрии, говоря, что обладает определенными сведениями о «чести, состоянии и благополучии» королевства. Не простой посыльный, а конкретно ближайший сподвижник, сэр Уильям де Монтегю, был отправлен, дабы получить у Малтраверса данную информацию. К 1339 году Малтраверс использовался сувереном в официальных делах во Фландрии, а в 1345 году принял Эдварду местные полномочия, ибо в прошлом году служил в Ирландии. Тогда же он получил гарантии безопасного проезда, чтобы по возвращении предстать перед судом по вопросу смерти Кента, но сразу за вопрос не принимался. Малтраверс продолжил служить Эдварду, после того, как он вернулся в Англию, чтобы услышать приговор Парламента от 1352 года о гибели графа Кента, ему отдали все владения и оправдали. Таким образом, хотя Малтраверс и оказался вовлечен вместе с лордом Беркли в предполагаемое убийство Эдварда Второго, его никогда не обвиняли в соучастии в убийстве, даже держа под присмотром в 1352 году.

Томас де Беркли не покидал границ государства. Он предстал перед судом Парламента в тот же день, что и Роджер, 26 ноября. Когда его спросили, как обвиняемый желает снять с себя ответственность за гибель короля, тот ответил, что никогда не соглашался с подобным преступлением, не способствовал ему, не участвовал в осуществлении и «тем более не слышал о данной смерти до посещения настоящего заседания. Вот таким образом Беркли желает себя оправдать, дабы королевский двор рассмотрел его дело». Он заявлял, что не виновен в убийстве, потому как, насколько ему известно, Эдвард Второй все еще был жив. К несчастью для Беркли, ему отказали в возможности представить свой вопрос перед заседателями. Позволение ходатайства с формулировкой, что Эдвард Второй продолжает жить, являлось последним, о чем думали суверен или его ближайшие советники, ибо в их интересах находилось поддержание версии о гибели низложенного властелина. Вынужденный соблюдать одни с обвинителем правила Беркли сказал, что в момент убийства короля покидал замок, посещая имение в Бредли. В действительности это являлось ложью, де Беркли не приезжал в Бредли вплоть до истечения недели после провозглашенной гибели Эдварда. Далее он заявил, что не в силах ничего вспомнить о том времени, так как сильно болел. И это тоже не было правдой, Беркли чувствовал себя настолько удовлетворительно, что отправил Томаса Гарни в Ноттингем на следующий день после так называемого преступления с письмами о смерти опекаемого. Ему задали вопрос, чем Беркли может оправдаться в связи с назначением на службу людей, убивших короля. Он не стал отрицать ответственности за назначение стражников, ведь тогда перенес бы вину на своего тестя, Роджера, к чему явно не был готов. Томас де Беркли снял с себя обвинение в убийстве, но не в назначении присматривать за Эдвардом Вторым Уильяма де Окли и Томаса Гарни. Данная часть технически висела над его головой до 1337 года, когда Беркли оправдали и отказались от лежащей на нем ответственности за предполагаемую гибель. Эдвард Третий никогда его не преследовал, разрешив сохранить после задержания Мортимера обязанности шерифа в Глостершире и велев несколько месяцев спустя заплатить Беркли долг, совершенный еще Эдвардом Вторым.

Уильям де Окли оставил пределы государства. Его сочли виновным дистанционно, вместе с Гарни, другим посланником осуществленного заговора об убийстве Эдварда Второго. Сам Гарни сначала не собирался бежать, вплоть до заседания суда ему помогал лорд Беркли.

Томас де Беркли снял с себя обвинение в убийстве, но не в назначении присматривать за Эдвардом Вторым Уильяма де Окли и Томаса Гарни. Данная часть технически висела над его головой до 1337 года, когда Беркли оправдали и отказались от лежащей на нем ответственности за предполагаемую гибель. Эдвард Третий никогда его не преследовал, разрешив сохранить после задержания Мортимера обязанности шерифа в Глостершире и велев несколько месяцев спустя заплатить Беркли долг, совершенный еще Эдвардом Вторым.

Уильям де Окли оставил пределы государства. Его сочли виновным дистанционно, вместе с Гарни, другим посланником осуществленного заговора об убийстве Эдварда Второго. Сам Гарни сначала не собирался бежать, вплоть до заседания суда ему помогал лорд Беркли. После того, линия защиты, выбранная Беркли, потерпела крах, и Гарни заочно приговорили к смертной казни, последнему пришлось взять у лорда деньги, чтобы бежать. За поимку живого обвиняемого король предложил сотню фунтов стерлингов, за доставку мертвого — сотню марок. Из Англии Гарни отправился в Испанию, где в 1331 году, в Бургосе, его схватили. Ускользнув от преследователей, он оставался на свободе, пока в 1333 году Уильям де Твинг не поймал Гарни в Неаполе. Несчастный умер в Байонне под охраной де Твинга на пути домой, хотя его и пытались спасти два врача. За де Окли назначили самую низкую цену — сотню марок за живого и сорок фунтов стерлингов за мертвого. После бегства у нем больше никогда не слышали.

Приведенное сравнение последующих судеб главных героев заговора доказывает, — не существовало команды преступников, сознающих свою вину, ощущающих ее тяжесть и пустившихся темной ночью в бегство. Из пяти обвиненных на заседании Парламента мужчин двоих задержали, один бежал, и двое остались в Англии до суда. Самый малозначимый из них (Гарни) бежал после отклонения ходатайства защищающего его человека от имени их обоих и оказался приговорен к смерти. Беркли о бегстве не помышлял, зная, что способен опровергнуть направленные против него обвинения. Были и другие лица, вовлеченные в предполагаемое убийство, скорее всего, вооруженные свитские из дома Беркли, которые тоже не думали о бегстве. В 1332 году один из агентов Эдварда обнаружил в Рочестере Уильяма де Кингсклера, а близ Нортхэмптона — Ричарда де Уэлла. Оба они, по его словам, имели отношение к заговору в замке Беркли. Если не считать Роджера Мортимера и Берефорда, Гарни был единственным пострадавшим из-за предполагаемого убийства, пусть его смерть произошла и не в результате приговора суда. Некоторые из вовлеченных в преступление, такие, как Уильям Бокёр и Уильям де Шалфорд, никогда не подвергались обвинению и не задерживались. В действительности де Шалфорд в 1337 году получил награду за долгую службу, о чем ходатайствовали Ричард Арундел и Уильям Монтегю.

Значительная часть доказательств, составляющая вышеизложенные эпизоды, имеет либо случайное, либо косвенное отношение к предполагаемой гибели Эдварда Второго. Но оставшийся их пласт носит другой характер. Тщательный анализ фактов обнаруживает три особых подробности, вместе наглядно иллюстрирующих, — низложенный суверен не умирал в крепости Беркли. Прежде всего, это до сих пор незамеченное противоречие в официальных записях, подрывающее заявление правительства о состоявшемся убийстве. Записи судебных заседаний в Парламентских Свитках свидетельствуют, — Малтраверс и Беркли были признаны совместно и равно ответственными за безопасность содержания бывшего монарха. Как уже упоминалось, Малтраверса не обвиняли ни в убийстве, ни в провале взятых им на себя обязательств по обеспечению прежнему королю безопасности, тогда как с Беркли дело по обоим пунктам обстояло иначе. Так как обвинение пало лишь на одного из двоих равно вовлеченных в ситуацию мужчин, выходило, что обвинения, должные пасть на плечи каждого из них, страдали от недостатка основательности, или суверен покровительствовал только одному, а именно, — Малтраверсу. То, что Эдвард Третий не оказывал ему покровительства, ясно из полного смертельного приговора в связи с государственной изменой, вынесенного Малтраверсу в связи с меньшим по масштабу преступлением, — сообщничеством в заговоре против графа Кента. Отсюда следует, — обвинения в убийстве и в неудаче по предотвращению гибели Эдварда Второго, последовательно вынесенные в адрес Беркли, не имели под собой почвы.

Вышеизложенный аргумент крайне важен, но его величайшее историческое значение в независимом подтверждении первоначального заявления Беркли суду о продолжении жизни Эдварда Второго, по его сведениям, в ноябре 1330 года. Кроме того он поддерживает смысл подобного заявления, объясняющий выбранный путь обмана. Беркли лично вез погребальный кортеж в Глостер. Поэтому заявления, что он не слышал о произошедшей смерти «вплоть до заседания настоящего Парламента», подразумевают признание в подложности сообщения Эдварду Третьему о гибели Эдварда Второго в сентябре 1327 года. Оповещение о кончине короля в Парламенте, подготовка похорон и дальнейшее распространение известия по стране равно стали плодами потока фальшивой информации, принесенной Беркли.

Подводим итог: летописи, утверждающие, что Эдвард Второй погиб в замке Беркли, основываются, прямо или через последующие слухи, на официальном объявлении о смерти, сделанном впервые на заседании Парламента 28 сентября. Это объявление и его правопреемники появились благодаря информации, представленной лордом Беркли в течение недели после 21 сентября и впервые достигшей короля 23 сентября. И данная информация оказалась, по собственному признанию лорда в 1330 году, ложной.

То, что Эдварду Третьему все было известно в 1330 году, очевидно из необоснованности его обвинений, выдвинутых против Беркли, его принятия явно фальшивого алиби, охраняющего сказку о гибели прежнего короля и из неспособности суверена в 1330 году обвинить Малтраверса в «убийстве» Эдварда Второго или даже в пренебрежении юридически взятой на себя ответственностью за надзор за ним. Соотнесение перечисленных картин демонстрирует совершение в ноябре 1330 года соглашения между главным истцом и обвинителем: насколько было известно этим двоим, Эдвард Второй тогда все еще оставался в живых. Это отменяет ранние правительственные объявления о смерти бывшего монарха и подчеркивает необоснованность последующих официальных заверений о совершенном в замке Беркли убийстве. Да, у нас нет доказательств, что Эдвард Второй тогда был жив, просто его не считали мертвым и знали, что он не погиб под бдительным взором стражи в крепости Беркли.

*

Вышеизложенные моменты не включают весь комплекс свидетельств, повествующих о том, как выжил Эдвард Второй, только ключевые факты, раскрывающие суть периода между 21 сентября 1327 года и концом ноября 1330 года. В соответствии с объяснениями поздней действительности и увеличением числа выходящих на свет находок, а также дальнейшим существованием прежнего монарха в качестве следствия попустительства Роджера, остаток данной главы будет состоять из деталей, касающихся Эдварда Второго и всплывших уже после казни Мортимера.

На излете девятнадцатого столетия Александр Жермен, французский архивист, трудившийся над государственными документами средневекового епископства Магелонн в архивах департамента Эро в Монпеллье, обнаружил официальную копию письма Мануэля де Фиечи, нотариуса Папы Римского и позднее епископа Верчелли, умершего в 1348 году. Послание адресовалось Эдварду Третьему Английскому. Ниже приводится его полный перевод.

"Во имя Господа, Аминь. То, что я слышал в процессе исповеди Вашего отца, я собственноручно начертал и далее позаботился сделать известным Вашему Величеству. Прежде всего он поведал, что, чувствуя готовность соотечественников его свергнуть и получив предостережение от Вашей матушки, бывший суверен удалился с семьей по морю в крепость графа Маршала, названную им Чепстоу. Потом, движимый опасениями, король поднялся на парусник вместе с лордами Хью Деспенсером и графом Арунделом, и вдобавок к ним несколькими другими, и направился по волнам к Гламоргану. Там монарха взяли в плен вместе с лордом Хью и мастером Робертом Балдоком, передав лорду Генри Ланкастеру и препроводив в замок Кенилуорт, сопровождавших же распределив по множеству других мест. В Кенилуорте Эдвард Второй по настоянию внушительной группы лиц утратил принадлежавшую ему корону. Впоследствии ее передали Вам на ближайший к событиям праздник Сретения Господня. В конце концов, пленившие отправили бывшего монарха в цитадель Беркли. В ней слуга, ухаживавший за ним, по истечении некоторого срока, открыл Вашему отцу: «Господин, лорд Томас Гарни и лорд Саймон Берефорд, рыцари, явились с целью убить Вас. Если вам угодно, я дам Вам мое платье, чтобы вы искуснее сумели сбежать». В указанном платье, во мраке, Эдвард Второй покинул темницу. При достижении им последней двери без всякого сопротивления, ибо его не узнали, Эдвард натолкнулся на спящего привратника. Он быстро убил несчастного и, завладев ключами от двери, отворил ее и вышел вместе с охранявшим его слугой. Означенные рыцари, явившиеся для убийства, увидев, что жертва пустилась в бега и убоявшись негодования королевы, не говоря об опасности по отношению к ним лично, решили воспользоваться вышеупомянутым привратником. Они исторгли у него сердце, поместив его в шкатулку и злонамеренно представив все королеве, то есть выдав останки и сердце покойного в качестве сердца и тела Вашего отца, под каким видом их и погребли в Глостере. Покинув тюрьму в описанном замке, Эдвард Второй с товарищем, спасшем его от узилища лордом Томасом, был встречен в крепости Корф ее хранителем, остававшимся в неведении лордом Джоном Малтраверсом, господином вышеупомянутого Томаса, где тайно и пребывал в течение полутора лет. Узнав, что граф Кент из-за распространения сведений о его жизни подвергся обезглавливанию, Эдвард вместе со слугой-опекуном с согласия и на основе совета лорда Томаса, принявшего его, сел на корабль и поплыл в Ирландию, в которой находился на протяжение девяти месяцев. Думая, как поступить, чтобы не оказаться там узнанным, Эдвард выбрал одеяния отшельника, вернулся в них в Англию и отправился к порту Сандвича, откуда в той же рясе пересек море, плывя в Слёйсс. Из Слёйсса бывший король повернул к Нормандии, а из нее, как многие, добрался и прошел насквозь Лангедок и прибыл в Авиньон. В Авиньоне, заплатив слуге Папы флорин, Эдвард передал через него понтифику Иоанну документ. Благодаря этой бумаге Папа вызвал короля к себе и тайно с почетом принимал в течение более пятнадцати дней. В конце концов, после многочисленных обсуждений и рассмотрения всех деталей Эдвард получил от святого отца разрешение. С ним он поехал в Париж, из Парижа — в Брабант, из Брабанта — в Кельн, чтобы, руководствуясь своей преданностью лицезреть трех монархов. Оставив Кельн, Эдвард пересек земли Германии и направился в Милан в Ломбардии. Покинув Милан, он принял правила уединенной жизни в замке Мелаццо, где пребывал на протяжение двух с половиной лет. Из-за захвативших эту крепость военных действий король поменял ее на замок Сесима в другом уединенном уголке диоцеза Павии в Ломбардии, в окрестностях которой и провел последние два года одинокого существования, всегда под замком, кающимся и молящим Господа о Вас и об остальных грешниках. Подтверждая вышесказанное, я ставлю на нем мою печать и отдаю на рассмотрение Вашего Величества. Ваш Мануэль де Фиечи, нотариус господина Папы Римского и Ваш покорный слуга".

Историки поставлены в затруднительное положение приведенным выше письмом, с того самого мгновения, как о нем стало известно благодаря частной публикации Жерменом в 1878 году в Монпелье. Спустя несколько лет после появления, крупный исследователь конституционности, епископ Стаббс, включил его в свое издание Иллюстрированных хроник правлений Эдварда Первого и Эдварда Второго. По мнению Стаббса, это «должно было оказаться работой кого-то достаточно осведомленного относительно обстоятельств заключения суверена, чтобы набросать подробности, не предоставив возможности для готового опровержения». Он допустил, — письмо соответствовало фактам, как тогда их понимали, но не мог поверить в подлинность изложенной там истории, пытаясь опровергнуть ее на основе невероятности. Подобное прозвучало, словно допущение поражения, в чем признался сам Стаббс. Епископ сделал несколько предположений о причине написания такого документа, после чего продемонстрировал неправдоподобность каждого из них и сдался, произнеся: «В нем остаются факты, сейчас необъяснимые».

Другой великий британский историк, исследовавший бумагу, тоже ничего там не понял. Строки Томаса Фредерика Таута на эту тему в его статье о пленении Эдварда Второго, опубликованные в 1919 году, полны отчаяния ученого. «Замечательный источник, очень масштабный и подробный, и не несущий ни единого следа, по которому можно опознать грубую средневековую подделку. Тем не менее, кто сумел бы поверить в его правду? Кто определит, как он появился? Был ли он всего лишь сказкой? Или истинным признанием сумасшедшего? Или хитрым усилием неких французских противников, чтобы победитель в Кале утратил доверие?»

С тех пор, как были совершены первые шаги, ни у кого не вышло коснуться вопроса предметно, с какими-то осветившими тайну результатами. Ученые отступились от Стаббса, смутившего Таута, не в силах понять, как удалось бы Эдварду сбежать, учитывая фон доказательств летописцев. Пара исследователей придерживаются противоположной точки зрения и настолько легкомысленно считают послание чистой монетой, что совершают равно значительные ошибки, прибегая к неверному толкованию фактов. Более остальных повинна в этом Анна Бенедетти, итальянский профессор, специализирующаяся на Англии. В 1924 году она определила ломбардские замки, в которых Эдвард мог останавливаться, как крепости Мелаццо д, Акви и Сесима сопра Вогера, а также уединенное место, где он ушел из жизни, как аббатство Святого Альберто ди Бутрио, которое находится поблизости с последней из двух твердынь. Основной слабостью ее работы стало определение резной капители, как относящейся к Роджеру, Изабелле и Эдварду, хотя ту создали более, чем на сто лет ранее. Для укрепления теории Анна Бенедетти выводит на первый план легенду аббатства Святого Альберто о даровании в его стенах прибежища английскому королю. Современная табличка монастыря утверждает, что там была «Первая могила Эдварда Второго, суверена Англии», и что «его кости забрал Эдвард Третий и перевез на родину, где перезахоронил в гробнице в Глостере». У последнего утверждения нет доказательства, но оно правдоподобно в свете позднего паломничества Эдварда Третьего в Глостер. Джордж Педди Куттино указывает на практическую невозможность понять, существовала ли легенда до публикации письма Фиечи. Натали Фрайд в своей книге «Тирания и падение Эдварда Второго» считает, что неправильно отвергать послание Фиечи, хотя и не вдается в дальнейшие подробности о доказательствах, оставляя проблему неразрешенной. Лишь два исследователя в течение последних тридцати лет комментировали в академических журналах документ Фиечи: Джордж Педди Куттино и Рой Мартин Хейнс.

Статья Куттино «Где же находится Эдвард Второй?» появилась на свет в 1978 году. Он скомпоновал споры по времени их возникновения и свел вместе некоторое количество ранее не рассматривавшихся источников. Куттино привлек внимание к факту обладания Мануэлем де Фиечи несколькими церковными приходами в Англии, к его дальнему родству с Эдвардом Вторым, к положению, по которому нотариус Папы нес ответственность за регион расположения крепостей Мелацца и Сесима, к хрупкости доказательной базы летописей, упоминающих о смерти и к тому, что определенные аспекты погребальных приготовлений для покойного короля довольно сомнительны. Куттино делает вывод, так как невозможно ничего доказать, а соучастие Беркли и Малтраверса простили приблизительно тогда же, когда обнаружился документ Фиечи, вероятно прощение их Эдвардом Третьим на его основе. К сожалению, в аргументах Джорджа Педди Куттино есть пространные гипотезы и пробелы, а часть утверждений ведет в ложном направлении. Он утверждает, что Уильям Бишоп, предоставивший Джеффри Ле Бейкеру доказательства о гибели Эдварда Второго, «так никогда и не был замечен», хотя существует мало свидетельств о его принадлежности к свите Роджера в 1321 году. По поводу Бишопа и летописи Джеффри Ле Бейкера Куттино говорит, — Бишоп передал Ле Бейкеру улики гибели суверена, тогда как хроника ясно показывает, — он являлся исключительно источником перевода монарха в Беркли. Как и предшествующие ему историки, Джордж Педди Куттино не справился с выделением неточностей дат в доказательствах Фиечи (письмо уверяет, что Эдвард находился в замке Корф лишь полтора года, тогда как он, вероятно, задержался там на два с половиной года, с сентября 1327 года до марта 1330 года). В конце концов, Куттино заявил, — Эдвард не мог бы получить письмо, окажись оно в действительности отправлено, до 16 марта 1337 года. Об этом говорит вынесенное в тот день Беркли прощение.

Статья Роя Мартина Хейнса 1996 года «Посмертное существование Эдварда Карнарвонского» гораздо ценнее в качестве прироста к комплексу литературы о предполагаемой гибели монарха. Хейнс исправляет накопившееся количество очевидных ошибок как Куттино, так и других исследователей, и указывает на факты, которые необходимо было отметить еще в начале, прежде всего, противоречия во временном описании нахождения Эдварда Второго в крепости Корф. Он уточняет даты в составленном перечне, относя их, предположительно, к Арно де Вердейлу, ранее епископу Магеллона, и говорит о проставлении на последнем в нем документе 1337 года, хотя там присутствуют и остальные бумаги без числа на них, способные оказаться появившимися позднее. Хейнс обращает внимание на странный стиль латыни, обладающей генуэзскими особенностями и неофициальной. Также он соотносит содержание письма с поддающимися проверке событиями, проверяет финансовые отчеты замка Беркли в течение периода описываемых в нем лет (что рассказало о приобретении среди других возможных мер предосторожности замков) и сравнивает все это, как и остальные подробности, со связываемыми с ними доказательствами. Несмотря на все перечисленное, Хейнс отказывается от вероятности, что Эдварда не похоронили в декабре 1327 года по двум причинам. Во-первых, общественное лицезрение останков Эдварда «должно было иметь место в Беркли до бальзамирования», пусть Хейнс и не приводит свидетельств, что так и случилось. Во-вторых, Изабелла сама не сомневалась в принадлежности тела покойному супругу, иначе она не пожелала бы похоронить его сердце вместе с ней в 1358 году, однако и здесь перед нами необоснованное предположение. По мнению Хейнса, письмо Фиечи — это подделка с религиозным уклоном, выставленная, дабы объявить Эдварда мучеником, но не имеющая никаких доказательств, чтобы поддержать подобное утверждение. Равно он не объясняет, какую бы прибыль данная подделка принесла своему изготовителю. Обсуждение им создания такой бумаги страдает от допущения ожиданий Фиечи перевода писцом его латыни для Эдварда Третьего, тогда как король был в состоянии прочесть и латинский, и французский текст. О грамотности Эдварда свидетельствует его письмо к Папе, а с ним, по меньшей мере, свод личной переписки суверена. В статье есть хронологические ошибки, совершенные самим Хейнсом. Ярче всех тут утверждение о составлении документа не позднее 1333 года. Но Фиечи ясно описывает четыре с половиной года пребывания в Италии, последовавшие за начавшимся не позднее января 1331 года путешествием по Европе более чем на две тысячи миль. Вероятно, из-за традиционного убеждения в смерти Эдварда Второго в замке Беркли, никто из историков так и не провел серьезного исследования, что представляет из себя письмо Фиечи. Не признание, а доклад от нотариуса, скорее всего, собранный из крупиц информации, добытой из «исповеди» низложенного короля, — как он сам бы сказал, — не обязательно церковной, хотя сведения могли компилироваться и таким путем. Равно никто из историков, успевших до подобной степени обсудить документ, не пытался определить, зачем он мог быть создан, за исключением епископа Стаббса, доказавшего все неправдоподобие своих предположений. Таким образом, никто из исследователей не отнес послание к числу политических. На протяжение периода, когда писалось послание, то есть 1335–1343 годов, Англия находилась на грани начала угрожающей всей Европе войны, а Генуя, город могущественного семейства Фиечи, пыталась отвоевать независимость от Милана, что произошло в 1339 году при Симоне Бокканегра, первом генуэзском доже.

Внимательное изучение письма Фиечи демонстрирует возможность его разделения на несколько частей. Прежде всего, это сведения, которые уже были известны Эдварду Третьему, — подробности плена Эдварда Второго, включенные ради доказательства подлинности документа еще в начале. Далее идет описание событий в замке Беркли, позиционируемых так называемым Эдвардом Вторым как попытка объяснить, что же случилось: особенно, чьи останки покоятся в Глостере, как ему удалось «бежать», как до Изабеллы довезли «его» сердце и поведение стражников. Все это включает информацию, возможно полученную описываемым Эдвардом Вторым или переданную ему после осуществления им побега и в процессе дальнейшего заточения в замке Корф. Описываемое передает точку зрения объясняющего не как он сумел избегнуть заключения, но как удалось избежать гибели, оказавшись тайно переведенным в крепость Корф. Знаменательно, Фиечи отмечает, что стражник Эдварда находился с ним все фиксируемое время, другими словами, суверен не «сбежал», как утверждалось, но был под предлогом побега секретно перемещен. В следующем разделе письмо переходит к развернутому рассказу, что случилось с Эдвардом после покидания Корфа. Эта часть передается целиком в прошедшем времени, но в ней нигде нет и намека на смерть изгнанника. Пусть вышеизложенный перевод приводится из статьи Куттино, стоит указать, что последний доказательный отрывок — «поменял ее на замок Сесима в другом уединенном уголке диоцеза Павии в Ломбардии, в окрестностях которой и провел последние два года одинокого существования» — может также читаться как «он пребывал в последнем уединенном месте два года или около того». Вывод, что Эдвард находился в Ломбардии, и что его личность могли определить придает письму потенциальную политическую силу и указывает на его создание не только ради выгоды низложенного суверена, но, в первую очередь, ради будущих интересов Генуи.

Учитывая политические обстоятельства, сопровождающие письмо, конкретно, происхождение из Генуи в 1330-х или в начале 1340-х годов и мотив для подделки подобного документа, просто необходим систематический анализ его правдоподобности. Симптоматично, что сохранившийся текст относится к собранию метрических записей епископа, и поэтому является копией. Более того, вероятно, что это копия, снятая с копии, если оригинальную рукопись отправили к Эдварду. Перед нами лежит пять возможностей.

1. Настоящего письма не существовало, и копия в метрических записях — подделка;

2. Настоящий документ не имел к Фиечи никакого отношения, его коварно подделали, а печать приложили с ведома или без ведома нотариуса, поэтому копия из метрических записей — подделка;

3. Настоящее письмо составлено Фиечи, но на основе свидетельства мошенника. Таким образом, копия из метрических записей — подлинная, но она не содержит сведений, происходящих от Эдварда Второго;

4. Настоящее письмо составлено Фиечи, но создано на основе полученной информации с мошенническими целями из-за политических причин. Поэтому копия из метрических записей не подделка, но сведений, происходящих от Эдварда Второго, не содержит;

5. Настоящее письмо составлено Фиечи и с благими намерениями, основывается на сведениях, прямо или косвенно, идущих от Эдварда Второго (например, через его исповедника).

Первую из перечисленных возможностей можно отмести немедленно. Согласно Хейнсу, послание написано в стиле, странно отличающемся от остальных отрывков в метрических записях и имеющем более итальянскую форму. Вдобавок, архивы Фиечи были составлено не ранее 1337 года (это дата на последнем документе) и не позднее 1368 года, вероятно, даже до 1352 года. Таким образом, мы можем удостовериться, — раздел представляет собой современную копию некогда существовавшего документа. Доступ к епископскому архиву, в действительности, был крайне ограничен, что делало его неудачным местом для подделывания текста. Поэтому тот и оставался неизвестен миру на протяжение столь долгих столетий.

Относительно второй возможности, — подделки документа: фальшивые средневековые манускрипты существуют в изобилии, но есть причины сомневаться, что рассматриваемый нами к ним принадлежит. Печать Фиечи, как нотариуса папы, охранялась бы очень аккуратно. Можно решить, что ее на какой-то период похитили, дабы придать документу подлинность, но данная теория требует наличия личности или группы, получившей бы выгоду от создания такой поддельной бумаги. Если бы письмо использовали в государственных или в политических целях, желая воздействовать на смену взятого курса, то бесполезно было похищать печать Фиечи, рискуя встретиться с его отрицанием родственником главного персонажа, Эдвардом Третьим. То есть, если рукопись поддельная, она является плодом трудов либо небольшой группы, либо одного человека.

Мотив английского лорда или же рыцаря, стремящегося очистить свое имя от обвинения в убийстве Эдварда Второго, доступен выявлению сказочно быстро, ведь для этого осталось слишком мало кандидатур. Гарни к моменту написания письма был уже мертв, содержащиеся внутри сведения свидетельствуют, что его составили не ранее 1335 года. Де Окли на этом этапе удачно исчез, но, даже если бы он остался жив, сложно понять, как он сумел бы добиться доступа к печати Фиечи, чтобы подделать документ. Также находится под сомнением, обладал ли де Окли подробной информацией, содержащейся в послании. Малтраверс, разумеется, почти наверняка опекал низложенного монарха в замке Корф, но он передал имеющиеся у него сведения Эдварду в 1334 году через Монтегю, прежде чем письмо Фиечи было составлено. Единственный человек с соответствующим статусом, знаниями, комплексом связей и мотивом для подделки документа, — это лорд Беркли. Но, так как он не покидал Англию, сомнительно, что Беркли когда-либо встречался с Фиечи, который представлялся редко, если вообще, посещавшим Туманный Альбион. В самом деле, крайне непохоже, чтобы Беркли хоть что-то знал о генуэзских крепостях и отдаленных местах, расположении городков и паломнических дорогах на континенте. В конце концов, Беркли легко исключается из списка, ведь, судя по его заявлению на заседании Парламента, он знал, что Эдвард Второй жив, таким образом, появлялась высокая степень риска, что информация лорда схлестнется с настоящей, переданной суверену тайно, и породит дальнейшее недовольство.

Ответить на вопрос, ввел ли мошенник Фиечи в заблуждение, требуется, дабы удостовериться в правдоподобности приводимых в письме доказательств. Для начала отметим, что в послании содержится, по меньшей мере, две фактические ошибки и один важный пропуск. Первая ошибка, как пишет Хейнс, это продолжительность периода между предполагаемой кончиной Эдварда Второго и казнью графа Кента, когда низложенный король мог покинуть крепость Корф, — составляющая два с половиной года, а не полтора, как утверждает Фиечи. Вторая, — отсутствие имени Джона Деверила, вместо которого хранителя замка называют «Томасом». Вызывающий удивление пропуск — игнорирование факта похищения Эдварда в июле 1327 года, а эта подробность придала бы письму истинную силу, ибо чрезвычайно мало людей владели данными скрывающимися от общественности сведениями. Временная ошибка, возможно, является обыкновенным промахом, так как даже автор подделки без труда сумел бы добыть верную информацию, к тому же, текст происходит не от так называемого Эдварда Второго, но из его признания, зафиксированного на протяжение одного или двух разрозненных этапов. Относительно обозначения хранителя замка, как «Томаса», а не Джона Деверила, можно предложить простое объяснение, — последний не назвал пленнику своего настоящего имени, что только подтверждает отсутствие в документе фамилии. Проблему с записью о похищении в июле 1327 года понять сложнее, но самое простое истолкование тут, что, если сведения действительно исходили от Эдварда Второго, тайный побег мог считаться неизвестным Эдварду Третьему, поэтому являться бесполезным или отрицательным доказательством подлинности бумаги. В противном случае, документ лишь сохранил бы чистые остатки более полного заявления монарха или его признания, которые подкреплялись бы ошибками в произнесении имен.

В перечисленном контексте замечательно, что в письме содержится внушительное количество точных данных. Ни одна из дошедших до нас летописей, созданных до 1343 года (когда Фиечи стал епископом Верчелли, и поэтому последнего вероятного времени составления послания) не включает в себя все эти подробности. Важно, что ни одна из сохранившихся летописей не рассказывает, что Эдвард сел в Чепстоу на корабль, что легко проверить, заглянув в отчетность, сейчас находящуюся во владении Общества Древностей. В документе также утверждается факт высадки в Гламоргане, в Кардиффе. Каждый последующий из поддающихся проверке фактов верен, за исключением имени хранителя цитадели Корф, который не носил имени «Томас», как упоминалось выше. Равно интересно, но до сих пор не отмечено, что, если Эдвард Второй переехал из замка Беркли в Ирландию в процессе задержания графа Кента или накануне его, время пребывания там монарха (в месте, где Роджер обладал крайне широкой властью и имениями) завершилось как раз после судебных заседаний ноября 1330 года и казни Мортимера. Также следует обратить внимание, что отъезд Эдварда из Ирландии — первый случай, когда Фиечи констатирует, — бывший суверен отправился куда-то без опекуна. Присутствие рядом с предполагаемым Эдвардом вплоть до декабря 1330 года опекуна хорошо соответствует возможности пребывания последнего под надзором, вероятно, по повелению Малтраверса, до момента смерти Роджера. Соединив эти события вместе, мы можем уверенно сказать, — если Фиечи имел дело с мошенником, тот не просто владел надежными сведениями о Ломбардии и о географии континента. Он больше любого современного летописца находился в курсе передвижений Эдварда Второго по Южному Уэльсу, особенно разбираясь в его роковой попытке уплыть из Чепстоу, когда вокруг низложенного монарха пребывало лишь несколько десятков сподвижников. В конце концов, вероятному обманщику требовалось освоиться под именем Эдварда в окрестностях Генуи, а также убедить Мануэля де Фиечи, который, как заметил Куттино, являлся дальним родственником английской королевской семьи. Очень похоже, что нотариус беседовал с подлинным Эдвардом Вторым, ориентирующимся во всех перечисленных сведениях свободнее любого мошенника.

Это оставляет нам только два варианта выбора: либо письмо мошеннически составил Фиечи от лица своих соотечественников ради политических целей из полученных им сведений, и там не содержалось информации от Эдварда Второго, либо это настоящий отчет о последних днях последующей жизни низложенного суверена. Относительно подробностей его задержания, в особенности, относительно истории с Чепстоу, первый вариант можно сбросить со счета. Так как продолжение существования короля все еще окутывалось в 1335–1343 годах тайной, и ни один из летописцев в Англии о нем не упоминал, мы можем легко отбросить теорию об использовании Генуей информации против Туманного Альбиона хоть с каким нажимом, если бы это не оказалось преимущественно правдой. Если Эдвард Второй действительно находился в Италии во время составления письма, подобное обстоятельство стало бы для генуэзцев чрезвычайно мощным оружием.

Остановившись на теории письма, как подлинного утверждения Фиечи об обнаружении Эдвардом своих следов в Ломбардии, мы способны построить историческую модель последующих событий. Послание должно быть привязано к периоду между 1335 и 1343 годами, как уже указывалось выше. Последний документ с точной датой в метрических записях относится к 1337 году, поэтому, похоже, его создали скорее в начале данного периода, чем в конце. Более того, принимая во внимание систематический анализ временных промежутков в письме (пусть и с отмеченной ранее ошибкой), кажется, что исключительно потраченный на путешествие период не был освещен. Вот и выходит, — документ составили с 1335 по 1337 годы. Так как Фиечи не излагает в связи с документом никаких обстоятельств, равно как и не выражает колебаний в идентификации отшельника, представляется, что эти обстоятельства были обеспечены подателем послания, долженствующим являться кем-то пользующимся особым доверием или кем-то, обладающим высоким общественным положением. Предоставив себе волю просмотреть опубликованные календари с записями, мы увидим, — 4 июля 1336 года выступает первым кандидатом для составления нашей модели. В этот день Эдвард Третий написал общине Генуи, жалуя ее 8 тысячами марок (5 тысячами 333 фунтами стерлингов) в возмещение пиратских действий Хью Деспенсера в 1321 году, хотя он (Эдвард) и снимает с себя какую бы то ни было ответственность за сотворенное тем в прошлом. Довольно необычно, что после пятнадцати минувших лет деньги отдали, не взирая на давний отказ Генуе в ее требованиях компенсации. Вероятность оплаты королем столь впечатляющей суммы летом 1336 года, отчасти благодаря воздействию письма от Мануэля де Фиечи, подкрепляется фактом доставки новым гонцом, выдвинувшим материальную претензию, из Генуи новых сообщений. Посланника звали Николинусом де Фиечи, и он приходился Мануэлю родственником.

Если взять за основу нашей модели позднюю весну-раннее лето 1336 года в качестве получения письма, то определенные подробности встают на свои места. Лорд Беркли полностью освободился от предъявленных ему обвинений 16 марта 1337 года, на заседании Парламента, последовавшем за генуэзским посольством. Два дня спустя, на заседании того же созыва Парламента Уильям де Шалфорд был награжден, вопреки его участию в написании Роджеру письма, позже переправленного в замок Беркли. Малтраверса использовали на службе королю во Фландрии в 1339 году, как уже отмечалось выше, первоклассно оправдав в совершении любого преступления, влекущего за собой объявление вне закона. Доход Изабеллы в 1337 году значительно вырос; с этого времени она получала вдвое больше, чем прежде. Можно предположить, что генуэзский посланник донес до английского двора, — его родичи присматривают за низложенным сувереном таким образом, что у того нет возможностей, кроме как забыть о выпадах против полагаемых им ответственными за заговор в крепости Беркли. Больше никого в связи с выдвинутыми ранее обвинениями не простили, с исключением Джоан, вдовы Роджера. Но этого следовало ожидать, ибо Гурни умер, а де Окли, даже окажись он еще жив, не владел настолько хорошо налаженной с английским двором связью, чтобы получать новости из Генуи.

Есть окончательная причина для предпочтения даты рядом с 1336 годом для определения времени получения письма. Ею является впечатление осведомленности Эдварда Третьего о пребывании отца под присмотром и защитой Ломбардии вплоть до октября 1338 года. Хотя и Куттино, и Хейнс отмечают это в источнике, пока еще никто из исследователей не осознал его значительности. В сентябре 1338 года Эдвард отправился в германские земли, дабы получить там титул наместника Императора Священной Римской Империи. В Кобленце итальянец, Франсиско Форсет, привез к королю из Кельна некого Уильяма де Гелейса — Уильяма Уэльсца. Вышеназванный Уильям утверждал, что является Эдвардом Вторым. Сделанные записи говорят, что в Кельне он подвергся задержанию. Но последнее явно было выдумкой, ведь к монарху его доставил не местный офицер, производивший арест и не офицер при английском дворе, а итальянец, ломбардец. Франсиско Форсет привез задержанного в Кобленц, совершив путешествие длиной в пятьдесят семь миль, обошедшееся в двадцать пять су и шесть денье, после чего сопроводил семью суверена и его кортеж в Антверпен, где оставался на протяжение трех недель декабря. Это случилось сразу после рождения королевой Филиппой 29 ноября второго сына Эдварда Третьего, Лайнела.

Описанная информация отметается некоторыми исследователями в качестве подтверждения маршрута Эдварда Второго, но основания у них шаткие, и свойственный историкам скептицизм обычно произрастает из уверенности гибели бывшего короля в замке Беркли. Пьер Чеплес, первым обнаруживший эти записи, полагает заявления Уильяма Уэльсца ранней формой «выступления в процессе посещения английского суверена». Но его мнение не выдерживает критики, соотносясь с привычным обращением по отношению к вероятному преступнику. Самозванцев, претендующих на трон, обычно сурово карают; Эдвард Второй однажды повесил полоумного эксетерца, представлявшегося сыном Эдварда Первого. Уильям Уэльсец не только не оказался посажен под замок в Кельне, как мелкий правонарушитель и мошенник, он вообще избежал заточения. Его сначала доставили к суверену в Кобленц, а потом повезли в Антверпен. В королевских записях, упоминающих об Уильяме Уэльсце, нет и намека уничижительного на претензии самозванца, подобные определениям «изменнические» или «ложные» заявления, что он приходится королю Англии отцом. Основной сюжет истории в том, что, если Эдвард Третий считал в 1338 году родителя погибшим в замке Беркли в 1327 году или потом, то он не обратил на обманщика, доставленного к нему в Кобленц, преодолев пятьдесят семь миль, никакого внимания, и, позабавившись обществом мошенника, взял с собой назад в Антверпен. Тогда как следовало потребовать повешения Уильяма Уэльсца в Кельне.

Момент с ломбардским сопровождающим, Франсиско, или Франчекино, Форсетом, нуждается в дальнейших пояснениях. Он возвращает к вероятности доставки Уильяма Уэльсца к Эдварду Третьему из Ломбардии, региона, где, по заявлению Мануэля де Фиечи, проживал низложенный монарх. В самом деле, факт того, что Эдвард Второй не получил освобождения, а пребывал в этот период под надзором, ключевой для понимания составленного Фиечи документа. Так как письмо создавалось в политических целях, то и прежнего монарха надежно охраняли ради политических причин. Позволив его имени прозвучать в Ломбардии, Эдвард оказался нуждающемся в защите, однако, ценой свободы. Он «поменял» Мелаццо на Сесиму, не потому что испугался войны, напротив, хранитель Мелаццо (епископ Акви) осознавал политическую ценность бывшего короля, поэтому перевел его в уединенное место близ Сесимы, дабы обезопасить интересы Генуи. Таким образом, вероятно, еще за четыре с половиной года до написания Мануэлем де Фиечи послания Эдварду Третьему, за его отцом присматривало высшее ломбардское духовенство. Николинус де Фиечи был кардиналом, а Франсиско Форсет, возможно, кем-то из сторонников святого отца, либо родственников последнего. Когда Уильям Уэльсец вместе с Франсиско Форсетом предстал в Кобленце в сентябре 1338 года перед Эдвардом Третьим, Николинус де Фиечи тоже там присутствовал. Более того, потом он вернулся в Антверпен с сувереном и Уильямом Уэльсцем (продолжавшим находиться под опекой Франсиско Форсета), оставшись в городе до января 1339 года.

В заключение: в конце 1338 года человек, безнаказанно объявивший себя родителем монарха, оказался привезен к нему в Кобленц ломбардцем, где пребывал в обществе представителя того же политически грамотного генуэзского семейства, которое ранее написало Эдварду Третьему письмо относительно своей заботы о низложенном короле в стенах ломбардского монастыря. Благодаря всему этому, сейчас мы знаем, — Эдвард Второй не погиб в 1327 году в крепости Беркли, а подозрительный персонаж не подвергся выставлению взашей, но насладился развлечениями в Кобленце и в Антверпене. Возникает крайне мало сомнений, — описываемый Уильям Уэльсец — сам почивший Эдвард Второй. Пусть все еще должны оставаться вопросы о достоверности послания Мануэля де Фиечи, писавшего, держа в уме особые политические цели, и создавшего, в лучшем случае, копию устного рассказа низложенного суверена, вспомнившегося спустя несколько лет после его побега, нет оснований сомневаться, что Эдвард Второй в 1338 году продолжал жить, и что письмо де Фиечи восстанавливает абрис его личного восприятия действительности.

*

В конце концов, спустя 675 лет, мы в силах увидеть более связную и исторически полезную повесть о последующем существовании Эдварда Второго. По приказу Роджера Мортимера, Малтраверс или Беркли велели тюремщику свергнутого короля осуществить рукотворный «побег» из замка Беркли. Тюремщик доставил Эдварда Второго в крепость Корф, где заботился о нем при помощи и покровительстве некоего «Томаса», вероятно, являвшегося Джоном Деверилом, прибегнувшим к подложному имени. Там, в уверенности, что он в бегах, Эдвард, в действительности, пребывал узником. Никто не пытался освободить его, ибо все полагали суверена погибшим. В Корфе Малтраверс держал короля от имени Мортимера, пока о его местонахождении не узнал Кент, возможно, услышавший сведения из уст Эдварда Третьего. Когда Роджер понял, что граф Кент собирается освобождать брата, он сумел убедить короля санкционировать казнь родственника-вельможи. Эдвард Третий пошел на это, чтобы спасти свой трон, жизнь матери и, вероятно, даже собственную жизнь. Обнаружив заговор графа Кента слишком рискованным, чтобы держать низложенного властелина в Англии, Малтраверс приказал его тюремщику забрать Эдварда Второго в Ирландию, где Роджер пользовался значительным влиянием, а молодой король сохранял связи с несколькими близкими друзьями. Прежний суверен не прекращал верить, что сбежал. Но Мортимер не мог позволить утратить контроль над тайным пленником. Эдвард Третий постоянно взрослел и набирался влияния. Эдвард же Второй оставался в Ирландии под присмотром на протяжение девяти месяцев. Далее Роджера задержали, Малтраверс бежал из Англии, а тюремщик короля, наверное, решил, что будет благоразумно тоже испариться. Эдвард Второй понял, что освободился по-настоящему, но лишь до тех пор, пока никто его не узнал. Проведай сын, что отец жив, он снова посадит того под замок. Поэтому, монарх уплыл на континент в одеждах паломника, стремясь повидаться с единственным, кто способен был на ценный совет: с Папой Римским. Иоанн XXII убедил Эдварда отринуть все мысли о возвращении короны и, может быть, помог ему отыскать свою тропу к духовному спасению.

Равно вероятно, что Эдвард Второй услышал правдоподобный доклад о родителе, так как весной 1331 года он с пятнадцатью рыцарей, облачившись, словно торговцы, двинулся, «будто в паломничество» во Францию, тогда, когда Эдвард Второй, возможно, пересекал эту страну, переодетый в паломника. Обычно эту миссию объясняют желанием Эдварда Третьего произвести обеты верности королю Филиппу тихо и спокойно. Да, в те дни он приносил присягу вассала. Но не исключено, что также собирался отыскать отца. Если так, то он потерпел поражение. Следующее, что Эдвард узнает о жребии батюшки, вероятно, информация, сообщенная Гарни. Именно из-за нее, а не из-за головы обвиняемого, король стремился вернуть Гарни на родину живым. После этого до Эдварда в марте 1334 года добралось свидетельство Джона Малтраверса. Вслед за ним пришло письмо от Мануэля де Фиечи, возможно, доставленное в 1336 году Николинусом де Фиечи. Эдвард Третий заплатил Николинусу восемь тысяч марок и позднее попросил его привезти Эдварда Второго на встречу в Кельн. Затем он позвал отца в Кобленц — посмотреть как на его отпрыска возложат корону наместника императора Священной Римской Империи, после чего забрал того в Антверпен, пусть переодетым и под стражей, но полюбоваться там на родившегося внука. Далее Эдвард Второй из свидетельства источников исчезает. Он мог умереть в 1341 году, когда Николинусу де Фиечи выплачивали марку в день, отправив от английского монарха «в различные края за морем в связи с конкретными делами». Сын посетит могилу отца в паломничестве в Глостерское аббатство два года спустя.

Позднее никто не совершит больше, дабы укрепить легенду о гибели Эдварда Второго в замке Беркли, чем Ранульф Хигден, честерский монах, написавший Полихроникон — «Всемирную летопись», где недвусмысленно повторил историю о нагретом докрасна вертеле. Настоящую главу нельзя завершить, не упомянув, что в 1352 году, когда Эдвард Третий, в конце концов, простил Джона Малтраверса за участие в гибели графа Кента, он вызвал Хигдена на встречу в Вестминстер, «дабы последний растолковал ему некие факты». Монаху пришлось взять с собой все свои записи историй и все сборники пергаментов. Нам не известно, что было произнесено на этой встрече, но совсем не кажется фантастичным рассказ Хигдену Эдварда о подложности убийства и о недостоверности энциклопедически составленного Полихроникона. Все, что мы знаем сейчас и что знали тогда, — работа жизни Хигдена резко прервалась. Больше он не написал ни слова.

Что до могилы в Глостере, ее ненадолго открыли 2 октября 1855 года. В ней нашли деревянный гроб, часть которого приподняли. Внутри увидели, но не раскрыли, гроб свинцовый. Исходя из доказательства продолжающейся тайной службы Николинуса де Фиечи и паломничеств в Глостер в 1343 году Эдварда Третьего, можно относительно удостовериться, — останки Эдварда Второго, действительно, лежат внутри, но поместили их туда не в декабре 1327 года, но где-то после января 1339 года, возможно, в 1341 году. Таков один из парадоксов британской истории, — под великолепной гробницей покоится тело человека, успевшего побывать одновременно и сувереном, и нищим отшельником, потерявшим жену, королевство и все, чем обладал в пользу товарища ранних лет, сэра Роджера Мортимера.

Все, кроме своей жизни.

***

Элизабет Хэллем, написавшая свою работу недавно, но в менее специфичном ключе, утверждает, что в Англии XIV столетия, по контрасту с веком XIII, «погребальные изображения занимали на носилках место королевских останков», добавляя, что впервые подобное произошло «вероятно, на похоронах Эдварда Второго».

В работе Муримута мы читаем: «И, хотя многие аббаты, простые священники, солдаты, горожане из Бристоля и Глостера были вызваны, чтобы увидеть тело неповрежденным, они лицезрели его поверхностно…» Тут нет намека на определение «поверхностно», как «на расстоянии».

Эдварда Третьего забальзамировали «тут же» после его кончины.

Останки на глазах у населения забрали из Беркли до 1 ноября.

Памятник традиционно считается несколькими годами моложе предполагаемого захоронения.

Следует прояснить вопрос с подлинностью захороненного вместе с Изабеллой сердца Эдварда. Так как погребальная церемония 1327 года должна была проводиться в соответствии со всеми правилами, сердце передали вдове покойного в качестве части аристократической похоронной службы. После этого Изабелла могла распоряжаться подложным органом осмотрительно, вероятно, поместив его в церковь, где он лежал бы, как принадлежавший Эдварду, выполняя тем самым пропагандистские функции. Настоящее сердце мужа королеве могли отдать после его подлинной смерти, чтобы потом с ней захоронить. Существует множество случаев, когда сердца подвергались погребению уже после смерти их владельцев. Например, сердце Генри Элмейна, которое привезли из Италии в серебряной вазе.

Относительно сюжета «Возможно ли, чтобы короля постигла смерть?» Беркли недвусмысленно ответил: «что никогда не давал согласия, не помогал и не обеспечивал его смерти, и никогда не знал о данной смерти до нынешнего парламента»

Вознаграждение де Шалфорда за долгую службу имело место два дня спустя после окончательного оправдания Беркли в каком бы то ни было участии в гибели Эдварда Второго.

Вероятность ошибки в фиксации обвинений исключается тем, что никаких тезисов относительно смерти низложенного суверена не упоминалось в обоих случаях, когда Малтраверс получал разрешение вернуться в Англию, дабы предстать перед судом в 1345 и в 1347 годах, или даже в 1352 году, когда он находился под арестом.

Однако, следует отметить, смещенный король почти наверняка был жив в марте 1330 года. Пусть Эдвард Третий мог сомневаться в продолжении существования отца, Роджер абсолютно точно обладал лучшей информацией. Его способность убедить суверена в искренности заговора Кента по восстановлению на троне Эдварда Второго и потребовать казни графа твердо говорит, — Мортимер знал, что прежний монарх все еще жив, и что новый ему поверил.

Предположение Роя Мартина Хейнса об осмотре тела основывается на более твердом предположении, что демонстрация останков включала в себя и открытие лица. Что касается погребения сердца, имело место несколько предшествующих случаев возвращения из Италии сердец и костей мертвых представителей английской аристократии. Один из них — история с Генри Элмейном, кузеном как Роджера, так и Эдварда Второго, убитым в 1271 году в Витербо. Его сердце поместили в серебряную вазу рядом с гробницей Святого Эдварда в Вестминстерском аббатстве, недалеко от пятачка, где Мортимера посвятили в рыцари. Таким образом, вполне возможно, что сердце, захороненное под могилой Изабеллы в 1358 году, принадлежало Эдварду Второму и было привезено из Италии Эдвардом Третьим, а не являлось переданным королеве в 1327 году. Альтернативная возможность предположительного погребения под могилой Изабеллы подложного сердца вопреки ее желанию отчасти говорит об избавлении от него (а оно могло отмечать алтарь), отчасти относится к молчаливому свидетельству загадки гибели Эдварда Второго.

Хейнс констатирует, что, так как Фиечи ожидал от писца перевода для Эдварда Третьего документа с латыни, то не написал «Эдвард (Второй) Английский (Французский)» в местном итальянском варианте. Первым языком Эдварда Второго являлся французский, а не английский, и, в любом случае, он мог поведать Фиечи, что его сын также хорошо знает латынь. В качестве нотариуса Папы, Фиечи должен был быть хорошо осведомлен на основе связей короля с Авиньоном о грамотности и образованности. В результате, сложно согласиться с предположением Хейнса, что Фиечи не имел отношения к письму.

Последний документ епископских записей составлен, вероятно, Арно де Вердейлем, а не Гансельмом де До. Хейнс в своих записях цитирует Теодора Бента, утверждавшего, что у Арно была «страсть к собранию бумаг со всех концов света».

Возможно, допуск ошибки в записях метрических книг епископа основан на ошибке в летописи и, таким образом, указывает на необходимость рассмотрения варианта подделки. Главным образом, это проистекает из утверждения длинной версии Брута о гибели графа Кента в 1329 году, что дает нам полуторагодовое пребывание Эдварда в крепости Корф. Однако, также там утверждается, что Кента казнили в октябре, что растягивает нахождение Эдварда в Корфе до двух лет. Нигде в использованных летописях подобной ошибки не присутствует.

Вовлечение Деверила в заговор графа Кента, отданный ему приказ задержать 2 мая 1330 года Роберта ле Бора и заточить его в цитадели Корф говорят, что он исполнял там обязанности хранителя. Не существует свидетельств о знакомстве Деверила с Эдвардом, поэтому последний мог быть убежден, что названное ему имя верное. Или же, хранителя, действительно, еще до назначения на должность Деверила, звали в 1327 году «Томасом». Недостаток каких-либо официальных записей по вопросу означает недоступность для нас даты назначения Деверила. В августе 1330 года его наградили землями стоимостью 20 фунтов стерлингов в год.

Если общение между Фиечи и подателем послания не было подготовлено, но осуществлялось в интересах Эдварда, следовало бы ожидать сведений об обстоятельствах обнаружения короля и доказательств его личности.

Относительно возмещения Генуе от англичан, 27 июля 1329 года, некий Персиваль Рисиус из Генуи подвергся судебному преследованию за попытку возвратить добро, потерянное на корабле, в виде цены за него.

Хейнс утверждает родственные связи между Николинусом и Мануэлем де Фиечи, хотя не уточняет их вид.

2 мая 1336 года, за два месяца до ответа Эдварда Третьего генуэзской администрации, было удовлетворено ходатайство Джоан о возвращении ей ирландских владений, забранных королем из-за предположительно «нарушенных леди Мортимер границ». Отдали не только земли, Джоан вернули утраченный доход. Так как она немедленно пожаловала все Джеффри Мортимеру, задержанному вместе с Роджером, не похоже, что прошедшая конфискация как-то его касалась. Слишком слаба вероятность, что это связывалось с Уильямом де Окли и его пребыванием в качестве члена домашней свиты Джоан, как говорит основной текст. Иначе Эдвард мог верить, что родитель нашел пристанище в ирландских владениях Мортимера и простить Джоан, лишь услышав, что тот в Италии. Точно сказать нельзя.

Куттино не придает должного значения письму Фиечи, так как не может согласиться с представленными в нем временными рамками, внутри которых хотел бы поместить Эдварда в Кобленце на его пути в Италию. Хейнс предполагает, что Уильям Уэльсец был самозванцем и пленником, хотя надежных свидетельств для подтверждения этого нет.

Эдварда Третьего короновали в качестве наместника императора Священной Римской империи в Кобленце 5 сентября 1338 года.

Нет никаких сомнений, что оба отрывка, рассказывающие о сопровождающем Уильяма Уэльсца, относятся к одному и тому же человеку. В первом он Франсиско Ломбардец, а во втором — Франчекино Форсет. Оба имени — итальянская форма христианского имени, но «Френсисом» его не называют. Второй вариант — уменьшительный род в итальянском стиле. В первой отсылке фамилия рассказывает о месте происхождения, что могло применяться, если королевский чиновник знал Франсиско не очень хорошо. Хотя монарший отчет первым аттестует Франсиско Ломбардца королевским стражником, возможно, это сделано ради четкого определения его положения. В качестве представителя английского двора он нигде не фигурирует.

Встреча в Кобленце должна была состояться в начале сентября; затем король к концу месяца вернулся в Антверпен. Уильям Уэльсец тоже там находился, так как его стражнику-опекуну в декабре выплатили 13 су 6 денье за расходы, совершенные в городе в течение трех недель вплоть до 18 октября. Если Уильям Уэльсец не был с сувереном, то и не очень значительно от того отставал.

Основное возражение к соотнесению Уильяма Уэльсца и Эдварда Второго это вероятность, что, выживи король в замке Беркли, он не нуждался бы в страже и не тратил бы в Антверпене настолько мало. Появившийся человек сильнее напоминает политического узника, как говорит о нем Чеплес. Как бы то ни было, на оба возражения легко ответить: Эдварда охраняли генуэзцы, или, более точно, Николинус де Фиечи. В самом деле, признание ценности услуг Николинуса на следующий после коронации Эдварда Третьего день могло связываваться с доставкой им и сопровождением Уильяма Уэльсца. Другими словами, статус Эдварда Второго сильно не изменился, он продолжал быть под присмотром, но с помощью Николинуса де Фиечи ненадолго покинул Ломбардию. Что до скромной суммы на расходы, — Мануэль де Фиечи объясняет ее превращением прежнего монарха в святого и его отшельническим существованием. Представляется, что Эдвард принял облачение монаха в Ирландии, не просто, дабы уплыть оттуда неузнанным, но как знак своей веры. Одной марки для отшельника довольно, чтобы протянуть три декабрьских недели в Антверпене.

Вдобавок к жалованию за путешествие, Николинусу де Фиечи оплатили все расходы, что составило более 86 фунтов стерлингов.