Великие шпионы

В военное время все разведывательные службы ведут крайне жестокую игру. Одной из причин служит страх наказаний. Если вы ударите человека, он скорее всего даст вам сдачи. В мирное время соблюдаются определенные приличия даже между враждебными разведками, что бы ни расписывали авторы детективов.

Имеют место и исключения. Советы могут играть жестко и в мирное время, если речь идет о мести своим гражданам, например, разведчикам-перебежчикам или политическим диссидентам, ведущим борьбу против Советской власти, как бы далеко от Родины они ни находились. В советской разведке существует специальное подразделение, которое занимается убийствами и похищениями противников режима. Такие скользкие дела не поручают любителям. Все тщательнейшим образом планируется — от специального оружия, которое практически не оставляет следов, до маршрутов отхода убийц, после которых не остается никаких улик, кроме одного или двух трупов, которые служат предупреждением для тех, кто пытается продолжать антисоветскую деятельность.

Вальтер Шелленберг 29. Инцидент в Венло

Из книги «Лабиринт»

Вальтер Шелленберг, из мемуаров которого взят приводимый отрывок, был начальником иностранного отдела нацистской разведывательной службы[35] — организации, резко отличавшейся от действовавшей на старых принципах немецкой военной разведки, абвера.

«Инцидент в Венло», имевший место в Голландии в октябре — ноябре 1939 года, по уверению Шелленберга, произошел лишь потому, что Гитлер был убежден, что за покушением на его жизнь в том же месяце стоит британская разведка. Гитлер полагал, что, похитив и допросив двух английских разведчиков, сможет узнать правду о замыслах англичан.

До того оперативные контакты между Шелленбергом и английскими разведчиками носили совершен но иной характер. С немецкой стороны это была операция по дезинформации и проникновению в ряды противника. Англичане считали, что имеют дело с антигитлеровской подпольной организацией, но на самом деле это были Шелленберг и его подручные. Немцы хотели, видимо, проникнуть в английскую разведслужбу и выяснить намерения британского политического руководства.

Несколько лет немецкий агент под номером F-479 работал в Нидерландах. Сначала он был политэмигрантом и, продолжая разыгрывать эту роль после того, как. стал работать на нас, сумел войти в контакт с английской Секретной службой. Он уверял ее, что связан с сильной оппозиционной группой в вермахте, чем особенно заинтересовал англичан. Ему верили настолько, что его сообщения переправлялись прямо в Лондон, и таким путем мы могли постоянно подбрасывать дезинформацию. Он также создал сеть собственных осведомителей и даже сотрудничал с французским Вторым бюро. После начала войны английская разведка проявляла еще большую заинтересованность в контактах с мнимой оппозиционной группой. Они считали, что смогут использовать офицерский заговор для свержения гитлеровского режима. К моменту моего появления операция достигла критического этапа. Англичанам была обещана встреча с высокопоставленным членом подпольной организации.

После тщательного обсуждения материалов дела и долгих совещаний с его участниками я пришел к выводу, что имеет смысл продолжать игру. Поэтому я решил сам поехать в Голландию на встречу с агентами британской Секретной службы под видом капитана Шеммеля из транспортного управления штаба ОКБ. Я выяснил, что такой офицер действительно существует, и устроил так, что его послали в длительную командировку на Восток. Получив одобрение своего плана, я выехал в Дюссельдорф, где поселился в маленьком частном доме. Это была конспиративная квартира РСХА, имевшая прямую телефонную и телеграфную связь с центральным управлением в Берлине.

Тем временем Берлин должен был передать указание агенту F-479, чтобы он устроил встречу капитана Шеммеля с британскими агентами. К сожалению, я не мог лично встретиться с F-479 и обсудить детали, поэтому пришлось положиться на его ловкость. Конечно, я шел на значительный риск, но в разведывательной работе без него не обойтись.

Дальнейшую информацию мне прислали из Берлина авиапочтой, и я внимательно изучил ее. Мне нужно было освоить легенду, выучить наизусть все подробности вымышленного нами заговора, имена многих людей и отношения между ними, а также то, что мы знали об английских агентах, к которым я шел. Я также запомнил подробности о капитане Шеммеле — происхождение, образ жизни, поведение и внешность. Например, он всегда носил монокль, и мне пришлось делать это, что оказалось нетрудным, потому что правый глаз у меня близорук. Чем больше я буду знать об организации, которую представляю, тем больше будет шансов завоевать доверие англичан, хотя, разумеется, малейшая ошибка могла возбудить у них подозрения.

20 октября в шесть часов вечера наконец пришло сообщение: «Встреча назначена на 21 октября в Зютфене, в Голландии».

Меня сопровождал один из наших агентов. Он хорошо знал подоплеку дела, потому что несколько раз работал с F-479. Мы еще раз проверили свои паспорта и документы на машину (немецкие таможенники и пограничники получили указание не задавать лишних вопросов). Багажа у нас почти не было, и я старательно проверил нашу одежду и белье на предмет неподходящих меток и ярлыков. Из-за пренебрежения такими мелочами часто срывались великолепно задуманные планы.

Вечером, к большому моему удивлению, позвонил Гейдрих. Он сказал, что мне разрешено вести «переговоры» таким образом, как я считаю нужным. Мои передвижения не ограничивались. В завершение он сказал:

— Будьте очень осторожны. Будет крайне глупо, если с вами что-то случится. А если что-то пойдет не так, я предупредил все пограничные посты. По возвращении немедленно позвоните мне.

Подобная заботливость меня удивила. Однако я понял, что она вызвана не сочувствием, а практическими соображениями.

Рано утром 21 октября мы подъехали к голландской границе. День был мрачный и дождливый. Мой спутник был за рулем, а я сидел рядом, погруженный в размышления. Я не мог побороть беспокойства, тем более что не имел возможности переговорить с F-479, и чем ближе мы подъезжали к границе, тем тяжелее становилось на душе.

Формальности на немецкой стороне не заняли много времени. Голландские таможенники, однако, оказались более дотошными, осмотрели весь багаж, но в конце концов отпустили нас с миром.

Когда мы приехали в Зютфен, в условленном месте нас уже ждал большой «бьюик». Человек за рулем представился капитаном английской разведки Бестом. После краткого знакомства я сел в его машину, и мы тронулись, а мой спутник следовал позади в нашей машине.

Капитан Бест, кстати, тоже носивший монокль, прекрасно говорил по-немецки, и вскоре мы с ним были на дружеской ноге. Общая любовь к музыке — капитан отлично играл на скрипке — позволила сломать лед. Беседа оказалась настолько приятной, что я чуть не забыл, зачем, собственно, приехал. Но хотя я сохранял спокойный вид, в глубине души нервничал, ожидая, когда Бест затронет нужную мне тему. Но он не хотел делать этого, пока мы не прибыли в Арнем, где к нам должны были присоединиться его коллеги — майор Стивенс и лейтенант Коппенс. В Арнеме они сели в машину, и мы поехали дальше. Деловой разговор происходил, пока «бьюик» кружил по голландским дорогам.

Они, видимо, безоговорочно приняли меня за представителя сильной оппозиционной группы со связями в высшем командовании армии. Я сказал им, что группу возглавляет немецкий генерал, но на этом этапе переговоров я не уполномочен называть его имя. Наша цель — насильственное свержение Гитлера и установление нового режима. На этих переговорах я должен выяснить, как отнесется британское правительство к установлению диктатуры немецкой армии и захочет ли оно тайно договориться с моей группой, которая после прихода к власти немедленно займется заключением мира.

Английские офицеры заверили меня, что правительство Ее Величества безусловно заинтересовано в нашем предприятии и что оно придает первостепенное значение тому, чтобы не допустить дальнейшего распространения войны и добиться установления мира. Правительство приветствовало бы устранение Гитлера и его режима. Более того, оно предлагает нам всяческую поддержку. Что касается политических обязательств и соглашений, то на этом этапе они не уполномочены обсуждать подобные вещи. Однако если руководитель нашей организации иди другой немецкий генерал найдет возможность присутствовать на следующей встрече, они полагают, что смогли бы представить более обязывающее заявление правительства Ее Величества. Они заверили, что находятся в прямом контакте с Форин Офисом и Даунинг-стрит.

Мне стало ясно, что я определенно завоевал доверие английских офицеров. Мы условились продолжить переговоры 30 октября в резидентуре британской разведки в Гааге. Я обещал явиться туда в условленное время, после чего мы вместе пообедали и расстались друзьями. На обратном пути ничего не произошло. Приехав в Дюссельдорф, я тут же позвонил в Берлин и доложил о возвращении. Мне было приказано немедленно выехать в управление и там обсудить дальнейший ход операции.

Вечером я прибыл в Берлин. После дискуссии, затянувшейся далеко за полночь, мне разрешили вести дальнейшие переговоры по своему усмотрению. Я также волен был подбирать себе исполнителей.

На протяжении нескольких последующих дней я составлял планы. Я привык проводить свободное время в мирной атмосфере дома своего ближайшего друга Макса де Криниса, профессора Берлинского университета и заведующего психиатрическим отделением знаменитой клиники «Шарите». В этой приятнейшей, высококультурной семье меня годами принимали как сына. Я имел там свою комнату и мог приходить и уходить, когда хотел.

В тот день, когда я размышлял над планом действий, де Кринис зашел ко мне и предложил прокатиться с ним. Свежий воздух освежит мне голову. Пока мы разъезжали, меня осенила идея. Я рассказал де Кринису об операции, которую мы проводим в Голландии, и спросил, хочет ли он поехать со мной в Гаагу. Де Кринис имел звание полковника медицинской службы. Он родился в Австрии и был значительно старше меня. Элегантный, статный, высокообразованный, он замечательно подходил для роли, которую я замышлял для него, а легкий австрийский акцент делал бы его игру еще убедительнее. На следующей встрече с англичанами я представил бы его как ближайшего помощника лидера нашей оппозиционной организации. Де Кринис охотно согласился помочь мне, и я успел получить добро от начальства.

29 октября мы с де Кринисом и агентом, который сопровождал меня в первой поездке, выехали из Берлина в Дюссельдорф, где переночевали и завершили последние приготовления. Я решил в пути не говорить о задании, так что последний инструктаж мы провели на конспиративной квартире.

Мы с де Кринисом согласовали знаки, которые я буду подавать ему в разговоре с англичанами: если я выну монокль левой рукой, значит, он должен замолчать и дать говорить мне, если правой, то мне нужна его поддержка. Когда я скажу, что у меня разболелась голова, нужно будет немедленно прервать беседу.

Перед отъездом я тщательно проверил багаж де Криниса. На сей раз у нас не было никаких трудностей при пересечении границы.

В Арнеме мы подъехали к перекрестку, где в полдень была назначена встреча с английскими друзьями. Когда мы оказались там без двух минут двенадцать, их еще не было. Мы напрасно прождали полчаса; через сорок пять минут, всерьез обеспокоенные, мы стали разъезжать взад-вперед по улице, а англичане все не появлялись. Де Кринис, не привыкший к подобным ситуациям, нервничал сильнее всех, и мне пришлось успокаивать его.

Вдруг мы заметили, что к нашей машине медленно приближаются двое голландских полицейских. Один из них осведомился по-голландски, что мы тут делаем. Сопровождающий нас агент ответил, что мы ждем друзей. Полицейский покачал головой, сел в машину и приказал ехать в участок. Похоже, мы лопали в западню. Главное теперь было сохранять спокойствие и выдержку.

В полицейском участке с нами разговаривали очень вежливо, но, несмотря на наши протесты, обыскали и нас, и багаж. Они все эго делали весьма тщательно, особенно скрупулезно изучали все предметы в туалетном наборе де Криниса. Пока они возились с ним, я еще тщательнее осматривал наш багаж, потому что вдруг сообразил, что, поглощенный вещами де Криниса, в Дюссельдорфе забыл просмотреть багаж нашего водителя. Его туалетный набор лежал прямо передо мной на столе, и к своему ужасу я заметил, что там содержится стандартная армейская конволюта аспирина со штампом «Главное медицинское управление СС».

Я подсунул свой багаж, уже проверенный, ближе к туалетному набору, оглядываясь, не следят ли за мной. Поспешно схватив аспирин, я одновременно уронил расческу под стол. Нагнувшись за ней, я сунул конволюту себе в рот. Таблетки оказались и вправду горькими, а бумага застряла у меня в горле, так что мне пришлось снова ронять расческу и, шаря под столом, поспешно глотать таблетки. К счастью, никто ничего не заметил.

Затем начался допрос: Откуда мы приехали? Куда направляемся? Что это за друзья, с которыми мы должны были встретиться? Какие дела мы собирались обсуждать? Я заявил, что отказываюсь отвечать на вопросы в отсутствие адвоката, и резко протестовал против манеры обращения с нами. Они слишком далеко зашли, этому безобразию нет никакого оправдания; убедившись, что наши документы и багаж в порядке, они не имеют права дольше задерживать нас. Я держал себя намеренно грубо и высокомерно, и это сработало. Некоторые полицейские явно растерялись, но другие были полны решимости продолжать допрос. Все это тянулось не менее полутора часов, как вдруг открылась дверь и вошел лейтенант Коппенс. Он показал полицейским какие-то бумаги — я силился рассмотреть, но так и не разобрал, что в них, — после чего поведение полицейских сразу резко переменилось. С самыми искренними извинениями они отпустили нас.

Выйдя из полицейского участка, мы увидели «бьюик», в котором сидели капитан Бест и майор Стивенс. Они объяснили, что произошла ужасная ошибка. Они ждали нас на другом перекрестке и потратили много времени на розыски. Они бесконечно извинялись, назвав случившееся «крайне конфузным недоразумением».

Я, конечно, сразу понял, что вся эта провокация устроена ими. Они использовали задержание, обыск и допрос для того, чтобы убедиться, кто мы на самом деле. Мне стало ясно, что и в дальнейшем надо быть готовым ко всяким неожиданностям.

Мы быстро доехали до Гааги и расположились в обширном кабинете во владениях майора Стивенса. Здесь начались переговоры, причем в основном говорил капитан Бест. После долгого обсуждения мы согласовали следующие пункты.

За свержением Гитлера и его приспешников последует немедленное заключение мира с западными державами, Условия: Австрия, Чехословакия и Польша восстанавливаются в прежних границах, Германия отказывается от проводимой экономической политики и возвращается к золотому стандарту. Вопрос о возвращении Германии колоний, утраченных после первой мировой войны, подлежит дальнейшему обсуждению. Меня этот вопрос особенно интересовал, и я то и дело возвращался к нему. Я отметил, как важно для всеобщей безопасности, чтобы Германия имела отводной клапан для сброса избыточного населения, в противном случае давление Германии на восточные и западные границы будет создавать постоянную напряженность в Центральной Европе.

Наши партнеры признали обоснованность этого довода и согласились, что следует искать решение, которое бы удовлетворило германские требования. Они полагали, что можно будет найти вариант, обеспечивающий для Германии надлежащие экономические права и привилегии при сохранении существующей мандатной системы.

В завершение дискуссии мы зафиксировали ее результаты в виде памятной записки. Затем майор Стивенс пошел докладывать по телефону в Лондон. Через полчаса он вернулся и сказал, что в целом реакция правительства благоприятная, но проект договора еще нужно согласовать с министром иностранных дел лордом Галифаксом. Это будет сделано незамедлительно, и к вечеру можно рассчитывать на положительное решение. При этом потребуются определенные обязательства с нашей стороны с указанием сроков.

Переговоры продолжались около трех с половиной часов. Под конец у меня действительно разболелась голова, потому что я выкурил слишком много непривычно крепких английских сигарет. Пока майор Стивенс разговаривал с Лондоном, мне пришлось пройти в умывальник и освежиться холодной водой. Там я и стоял в задумчивости, когда незаметно вошел капитан Бест и тихо спросил из-за спины:

— Скажите, вы всегда носите монокль?

К счастью, он не видел моего лица, потому что я густо покраснел. Мгновение спустя я взял себя в руки и спокойно произнес:

— Знаете, я как раз хотел задать вам тот же вопрос.

Потом мы поехали на виллу голландского сотрудника Беста, где для нас были приготовлены три удобные комнаты. Мы немного отдохнули и переоделись, потому что были приглашены на обед к Бесту.

Жена Беста, дочь голландского генерала Ван Реса, была известной художницей, и за обедом завязалась приятная и оживленная беседа. Стивенс пришел позже, сказав, что его задержали обязанности. Он отвел меня в сторону и сообщил, что получил положительный ответ из Лондона; все складывалось как нельзя лучше.

Наш агент F-479 также был приглашен на обед, и мне удалось несколько минут поговорить с ним без помех. Он очень нервничал и едва выдерживал напряжение. Я пытался успокоить его и сказал, что если он найдет повод вернуться в Германию, я употреблю все свое влияние, чтобы уладить его отношения с властями в Берлине.

Обед был прекрасным. Я никогда не пробовал таких замечательных устриц. После обеда Бест выступил с краткой шутливой речью, а де Кринис с истинно венским шармом произнес ответный спич. Общий разговор после обеда оказался очень интересным, и для меня во многом прояснилось отношение англичан к войне. Они воспринимали ее всерьез и готовы были сражаться до конца. Если даже немцам удастся вторгнуться в Британию, они продолжат войну из Канады. Мы говорили также о музыке и живописи и на виллу вернулись совсем поздно.

К сожалению, головная боль у меня не проходила, и перед уходом я попросил у хозяина аспирин. Спустя несколько минут ко мне в комнату зашло очаровательное юное существо с таблетками и стаканом лимонада. Девушка приставала ко мне с вопросами. Я почувствовал огромное облегчение, когда мне наконец удалось выпроводить ее из комнаты, не прибегая к откровенной грубости. После крайнего напряжения этого дня я был не в состоянии удовлетворить ее любопытство, не сказав при этом чего-то лишнего.

Утром мы столкнулись с де Кринисом в ванной. Он весь сиял и спросил с сильным венским акцентом:

— Да, эти парни действительно способны землю рыть, разве нет?

Перед возвращением домой мы подкрепились основательным голландским завтраком. В девять утра нас отвезли на краткую последнюю встречу в контору голландской фирмы «Хандельс динст вер хет континент» (подставной компании английской разведки) на Ньиве Ойтлег, 15. Нам вручили английскую приемопередающую радиостанцию и особый шифр для поддержания связи с резидентурой британской Секретной службы в Гааге. Позывные были O-N-4. Лейтенант Коппенс сообщил нам номер телефона — кажется, 556–331, по которому следовало звонить в случае неприятностей с голландскими властями, чтобы избежать инцидентов вроде вчерашнего.

Мы договорились согласовать место и время следующей встречи по радио, и капитан Бест проводил нас до границы, которую мы снова миновали беспрепятственно.

На этот раз мы, не задерживаясь в Дюссельдорфе, помчались прямо в Берлин. На следующий день я доложил о результатах и высказал предложение продолжать переговоры с целью проникнуть в Лондон.

На протяжении следующей недели англичане трижды просили нас назначить дату следующей встречи. Мы ежедневно связывались с ними по радио, слышимость была отличной. Но до 6 ноября не поступило никаких указаний из Берлина, и я чувствовал, что контакт с англичанами вот-вот оборвется. Поэтому я решил действовать по собственной инициативе. Я согласился встретиться с ними 7 ноября в два часа дня в кафе близ границы.

На этой встрече я объяснил Бесту и Стивенсу, что моя командировка в Берлин затянулась дольше, чем я рассчитывал, и что подпольная организация еще не пришла к окончательному решению. Поэтому лучше всего было бы, если бы я мог вместе с генералом (вымышленным руководителем оппозиции) съездить в Лондон, где он вел бы переговоры на высшем уровне с правительством. Английские разведчики не имели ничего против и сказали, что на следующий день подготовят самолет на голландском аэродроме Схипхол, который доставит нас в Лондон. В конце концов договорились, что я доставлю главу заговорщиков завтра на то же место и в то же время.

Я вернулся в Дюссельдорф, но указаний из Берлина по-прежнему не поступало. Я направил срочный запрос руководству, предупредив, что без какого-либо серьезного шага мое положение становится невыносимым. В ответ мне сообщили, что Гитлер еще не принял решения, но склоняется к разрыву переговоров. По его мнению, они и так зашли чересчур далеко. Видимо, любые разговоры о его свержении, даже фиктивном, были неприятны фюреру.

Итак, я сидел в Дюссельдорфе, бессильный и подавленный, но эта игра настолько заинтриговала меня, что я решил действовать на свой страх и риск. Я связался с Гаагой по радио и подтвердил встречу на следующий день. Должен признаться, в тот момент я совершенно не представлял, что стану рассказывать английским друзьям. Я понимал, что ставлю себя в крайне щекотливое положение. Если я вызову какие-то подозрения, им нетрудно будет арестовать меня, и все это дело закончится огромным скандалом. Но я был полон решимости продолжать переговоры любой ценой. Я злился на Берлин, хотя понимал причину их нерешительности: Гитлер назначил на 14 ноября наступление на Западе. Оно было отложено, скорее всего из-за плохой погоды, но Гиммлер позже признавался, что какую-то роль сыграли и мои переговоры с англичанами[36].

Я не спал всю ночь, лихорадочно перебирая всевозможные планы действий.

За завтраком я просмотрел газеты. Заголовки кричали, что король Бельгии и королева Нидерландов совместно предложили начать переговоры между воюющими сторонами. Я облегченно вздохнул — вот оно, решение моей сегодняшней проблемы. Я просто скажу английским агентам, что немецкая оппозиция решила выждать и посмотреть, как будет реагировать Гитлер на голландско-бельгийское предложение. И добавлю, что лидер заговорщиков приболел и не смог приехать сегодня, но он обязательно явится завтра и, скорее всего, еще захочет попасть в Лондон. Вот что я скажу на сегодняшней встрече.

Наутро я побеседовал с человеком, выбранным на роль генерала, возглавляющего нашу оппозиционную группу. Он был промышленником, но имел высокий армейский чин и немалый ранг в СС — словом, великолепно подходил на эту роль.

Днем я опять пересек границу. На сей раз мне пришлось ждать в кафе сорок пять минут. Я заметил, что за мной внимательно следят несколько человек, разыгрывающих из себя безобидных штатских. Ясно было, что англичане что-то заподозрили.

Наконец, они появились. Встреча была короткой. Я быстро изложил им то, что придумал утром, объяснив этим причину задержки. Их подозрения рассеялись, и попрощались мы так же тепло и сердечно, как и прежде.

Вечером один из командиров СС позвонил мне в Дюссельдорф. Он отвечал за специальные операции, в частности, по указанию из Берлина обеспечивал беспрепятственный переход мною границы. Офицер сказал, что в Берлине обеспокоены моей безопасностью. Ему приказано блокировать весь этот участок границы и отвлечь все силы голландской пограничной полиции. Если голландцы попытаются арестовать меня, может возникнуть весьма неприятная ситуация, потому что ему приказано любой ценой не допустить, чтобы я попал в руки противника, и это может вызвать серьезный инцидент.

Мне это показалось довольно странным, учитывая мои планы на завтра, и я подумал, что могло бы произойти, не поговори я заранее с этим эсэсовцем. Я сказал, что завтра должен уехать с английскими агентами, потому что направляюсь в Лондон. Если я поеду с ними добровольно, то подам ему знак. Мы также обсудили, какие меры он будет принимать, если британцы увезут меня против моей воли. Он заверил, что отберет лучших людей из своего подразделения.

Затем я еще раз поговорил с промышленником, который должен был ехать со мной в качестве лидера оппозиции. Мы тщательно обсудили все детали, и спать я пошел уже после полуночи.

Я принял снотворное и очень крепко спал, когда меня разбудил настойчивый звонок телефона. Это была прямая линия с Берлином. Чертыхаясь со сна, я схватил трубку и неохотно произнес:

— Алло?

На другом конце послышался возбужденный голос:

— Что вы сказали?

— Пока ничего. С кем я разговариваю?

Ответ прозвучал резко:

— Я рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Вы меня слышите?

Еще не проснувшись окончательно, я пробормотал:

— Так точно, рейхсфюрер.

— Так вот, слушайте внимательно, — продолжал Гиммлер. — Вы знаете, что произошло?

— Нет, рейхсфюрер, ничего не знаю.

— Так вот, сегодня вечером, сразу после речи фюрера в «Бюргербройкеллер», было совершено покушение на него! Взорвалась бомба. К счастью, он ушел из погребка за несколько минут до взрыва. Несколько старых партийных бойцов убиты, нанесен большой ущерб. Несомненно, за этим стоит английская разведка. Мы с фюрером уже были в поезде, когда узнали новость. Теперь он приказал: когда вы завтра встретитесь с английскими агентами, вы должны захватить их и доставить в Германию. Может, это и будет нарушением голландской границы, но фюрер приказывает не обращать на это внимания. Для вашей защиты выделен отряд СС, хотя вы, по правде говоря, этого не заслуживаете вашим самовольным поведением. Этот отряд поможет вам выполнить задание. Вы все поняли?

— Так точно, рейхсфюрер. Но…

— Никаких «но», — отрезал Гиммлер. — Есть приказ фюрера, и вы его выполните. Теперь вам понятно?

Я мог ответить только:

— Так точно, рейхсфюрер. — Я понял, что всякие возражения бесполезны.

Таким образом, я очутился в совершенно новой ситуации и должен был забыть о своем замечательном плане продолжить переговоры в Лондоне.

Я немедленно позвонил командиру спецподразделения СС и изложил ему приказ фюрера. Он и его заместитель очень сомневались, удастся ли осуществить захват. Местность была неудобна для таких действий, и в последние дни в район Венло было переброшено столько голландских пограничников и агентов секретной полиции, что выполнить приказ без стрельбы вряд ли удалось бы, а если уж стрельба начнется, невозможно предсказать, чем она закончится. Единственным нашим преимуществом могла быть внезапность. Оба эсэсовца считали, что если ждать, пока оба английских агента войдут со мной в кафе и мы сядем за стол, будет уже слишком поздно. Действовать надо в тот момент, когда появится «бьюик» Беста. Вчера они присмотрелись к этой машине и теперь сразу узнают ее. Как только приедут англичане, машины эсэсовцев на предельной скорости прорвутся через пограничный шлагбаум, схватят англичан на улице и усадят в свои машины. Эсэсовский водитель хорошо умел ездить задним ходом, ему даже не придется разворачиваться, значит, стрелкам будет открыт широкий простор. В то же время несколько человек разбегутся вправо и влево по улице, прикрывая фланги при отходе.

Эсэсовцы предложили, чтобы я не участвовал в перестрелке, а ждал англичан внутри кафе. Завидев их машину, я должен буду выйти на улицу встречать их. Затем сяду в свою машину и немедленно уеду.

План мне понравился, он звучал разумно. Однако я попросил, чтобы меня показали всем двенадцати солдатам этого отряда и они запомнили мое лицо. Капитан Бест был немного выше меня, но такой же комплекции и носил похожий плащ и монокль, поэтому я хотел избежать всяких ошибок.

Между часом и двумя я, как обычно, пересек границу. Мой неизменный водитель и сейчас сопровождал меня, но человека, который должен был изображать генерала, я на всякий случай оставил на немецкой таможне, чтобы избежать каких-либо неожиданностей.

В кафе мы заказали аперитив. В зале было полно народу, на улице двигалось необычно много машин и велосипедов, то и дело попадались странные типы в штатском, державшие на поводке полицейских собак. Похоже, британские друзья приняли очень строгие меры для своей безопасности.

Надо признаться, я сильно нервничал, особенно когда в назначенное время они не появились. Я начал опасаться, не подготовили ли они нам такой трюк, как в Арнеме. Было уже за три, мы ждали больше часа. Вдруг я увидел, как на высокой скорости подъезжает серая машина. Я хотел выйти, но мой спутник схватил меня за руку.

— Это не та машина, — сказал он.

Я боялся, что командир эсэсовцев ошибется, но ничего не произошло.

Заказав крепкий кофе, я едва успел сделать первый глоток и посмотреть на часы — было двадцать минут четвертого, — как мой спутник произнес:

— Вот они.

Мы поднялись. Я сказал официанту, что приехали наши друзья и мы выйдем на улицу, не надевая плащей.

Большой «бьюик» быстро приближался, затем резко затормозил и свернул с проезжей части на стоянку рядом с кафе. Я направился к нему и был от англичан метрах в десяти, когда услышал за спиной рев приближающейся эсэсовской машины. Вдруг раздались выстрелы и послышались крики.

Автомобиль СС, стоявший рядом со зданием немецкой таможни, рванул прямо на шлагбаум и снес его. Немцы начали стрелять, чтобы посеять панику и сбить с толку голландских пограничников, которые носились взад-вперед и ничего не делали.

Капитан Бест был за рулем, лейтенант Коппенс сидел на заднем сиденье. Коппенс стремглав выскочил из машины, вытащил тяжелый револьвер и нацелил в меня. Я был безоружен, поэтому мог лишь отскочить в сторону, чтобы не дать ему прицелиться. В это мгновение эсэсовская машины с визгом ворвалась из-за угла на стоянку. Коппенс, сообразив, что это главная опасность, обернулся и несколько раз выстрелил в лобовое стекло. Я увидел, как разлетаются мелкие осколки и по стеклу идут трещины. Странно, как прочно запоминаются подобные мелочи в опасные моменты. Я был уверен, что Коппенс поразил водителя и командира эсэсовцев на переднем сиденье. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем случилось совсем иное. Вдруг я заметил, как мощная фигура командира выскакивает из машины. Он тоже выхватил пистолет, и началась настоящая дуэль между ним и Коппенсом. Оба стреляли прицельно. Вдруг Коппенс выронил оружие и упал на колени. Я слышал, как командир эсэсовцев кричит мне:

— Убирайся ко всем чертям! Бог знает, как тебя не убило.

Я повернулся и побежал за угол дома к своей машине. Оглянувшись, я увидел, как Беста и Стивенса вытаскивают из «бьюика», словно тюки сена.

За углом я неожиданно столкнулся со здоровенным эсэсовцем, которого раньше не видел. Он схватил меня за шиворот и приставил пистолет к носу. Несомненно, он принял меня за капитана Беста. Позднее я узнал, что вопреки моему строгому приказу он был включен в спецотряд буквально за минуту до выступления и поэтому не знал, кто я такой.

Я изо всех сил оттолкнул его и заорал:

— Ты что, идиот? Убери пушку!

Но он был чересчур возбужден и снова схватил меня. Я пытался высвободиться, он целился в меня, но в тот самый момент, когда он нажал на спусковой крючок, кто-то оттолкнул его руку, и пуля прошла в паре сантиметров от моей головы. Я обязан своим спасением бдительности заместителя эсэсовского командира. Он заметил, что происходит, и вовремя вмешался.

Не вдаваясь в объяснения, я сел в свою машину и рванул с места, оставив эсэсовцев завершать операцию.

По плану всем следовало как можно скорее вернуться в Дюссельдорф. Я там был через полчаса, и почти сразу появились и эсэсовцы. Они доложили мне:

— Бест и Стивенс и их голландский водитель доставлены, как приказано. Из документов лейтенанта Коппенса следует, что он вовсе не британец, а офицер голландского генштаба. Его настоящая фамилия Клооп. К сожалению, он тяжело ранен в перестрелке, и сейчас им занимаются медики.

Другой эсэсовец добавил:

— Жаль, что пришлось пристрелить Коппенса, но он же первый открыл стрельбу. Тут уж или я, или он. Оказалось, я лучше стреляю.

Коппенс, он же Клооп, умер от ран в дюссельдорфском госпитале. Беста, Стивенса и их водителя отправили в Берлин.

Бест и Стивенс оставались в плену до конца войны и были освобождены в 1945 году. Я несколько раз пытался обменять их на немецких пленных, но Гиммлер всегда отвечал резким отказом, а в 1943 году вообще запретил мне поднимать этот вопрос. Его упоминание сразу натолкнуло бы Гитлера на мысли об Эльсере, человеке, который подложил бомбу в «Бюргербройкеллер». Гитлер был уверен, что у Эльсера имелись сообщники, и считал величайшим провалом гестапо, что оно не смогло их найти. Гиммлер был рад, что со временем Гитлер забыл о покушении, и не хотел вызывать память о нем упоминанием Беста и Стивенса, которые в представлении Гитлера были связаны со взрывом.

В настоящее время утвердилась точка зрения, что «инцидент в Венло» и взрыв в мюнхенской пивной сразу после ухода Гитлера — элементы единой провокационной акции Гиммлера, имевшей целью обвинить англичан в покушении на фюрера и тем самым создать в стране обстановку истерии перед наступлением на Западе. Однако после совершения обеих провокаций Гитлер отказался от этого замысла. Характерно, что если английские разведчики Бест и Стивенс остались до конца живы в концлагере, то захватившие их эсэсовцы почти все были расстреляны. Командовал эсэсовцами штурмбанфюрер Науйокс, незадолго до этого осуществивший провокацию с захватом радиостанции в Глейвице, которая дала повод для нападения на Польшу[37].

Джон Стил 30. Убийца, разоруженный любовью

Журнал «Лайф», 2 сентября 1962 г.

Поскольку советский наемный убийца Богдан Сташинский в 1961 году бежал на Запад, этот рассказ о том, как планировались и осуществлялись два тесно связанных между собой политических убийства, совершенных по заданию советской разведки в 1957 и 1959 годах, дает наиболее детальное представление об операциях такого рода.

Эта история очень интересна с точки зрения морали. Советы годами пытались вытравить из Сташинского всякие человеческие чувства, воспитывая из него выдрессированного робота-убийцу. Это чудовище в человеческом образе они вооружили специально разработанным средством, предназначенным исключительно для бесследного уничтожения.

И тем не менее любовь к своей жене немке побудила Сташинского порвать с Советами, хотя, как следует из материалов суда над ним, в значительной степени сыграло роль и отвращение, которое он стал испытывать к своим хозяевам. После бегства Сташинский сознался в двух преступлениях, прекрасно понимая, что поплатится долгими годами заключения.

Летним вечером 1961 года в американский разведывательный центр в Западном Берлине позвонили из полицейского участка по обычному делу; человек, представившийся агентом советской разведки, приехал городской железной дорогой в западный сектор, обратился в полицию и требует связать его с американскими властями. Этим отчаянным поступком Богдан Николаевич Сташинский, которого в следующем месяце немецкий суд приговорил к длительному сроку заключения за убийство, покончил со своей карьерой в качестве советского осведомителя, разведчика и убийцы. Как всегда, он точно рассчитал время. На следующий день, 13 августа. Восточный Берлин был отделен от Западного сплошной стеной.

Его бегство, которое в то время не вызвало особого интереса, позволило Западу получить подробные сведения об организации и методах действий советской системы шпионажа. Оно также раскрыло захватывающие подробности двух политических убийств, настолько тонких по замыслу, что по сравнению с ними самые таинственные уголовные дела выглядят просто примитивными. Агент Сташинский оказался исполнителем леденящего душу метода, придуманного советской разведкой специально для того, чтобы избавиться от двух политических деятелей, которые на протяжении многих лет сильно раздражали Кремль.

Еще задолго до того, как была назначена дата суда, западные разведчики долго проверяли признания Сташинского, пока не убедились, что он действительно бежал, что он не «подсадная утка» в игре контрразведок. Многочисленные попытки советской стороны высмеять показания Сташинского перечеркивались самой реакцией на его бегство: семнадцать ответственных работников разведки были сняты с должностей.

Сташинский, естественно, перешел на Запад по личным соображениям. Время и обстоятельства обратились против него. Руководство стало подозрительным и установило за ним слежку. Он сделался безработным шпионом с опасными обязательствами по отношению к государству, которому так преданно служил. Оказалось, что на Западе у него куда больше шансов выжить, хотя он и понимал, что придется отвечать на суде за два совершенных им убийства. Более того, бегство на Запад было единственным способом сохранить брак с немецкой девушкой, любовь к которой он ценил намного выше карьеры.

Хотя Сташинский был «безусловно» предан делу коммунизма, ничто в его подготовке с юности в советской системе шпионажа и в его последующей деятельности не давало оснований усматривать в нем безжалостного убийцу. История взлета и падения его шпионской карьеры не вызывает ни малейших симпатий к нему, но тем не менее это уникальный случай в анналах современной разведки — шпион встречает девушку, влюбляется и отказывается от своего ремесла.

Свою карьеру в советской разведслужбе Сташинский начал с предательства собственной семьи. Сташинские жили в небольшом западно-украинском селе Борщевица и много лет были связаны с националистическим движением. Задержанный милицией за мелочь — ехал без билета в поезде из школы домой, — Богдан быстро попал в тенета КГБ. Услышав на допросе скрытые угрозы в адрес своей семьи, Сташинский тут же рассказал все, что знал, об их подпольной деятельности. Через несколько месяцев он уже работал на КГБ под агентурной кличкой и принимал участие в уничтожении остатков украинского национально-освободительного движения.

Летом 1951 года он попал в спецгруппу, отряд особого назначения, прибегавший к своеобразной тактике для выявления украинских подпольщиков. Особенно там любили прием, словно позаимствованный из детективных фильмов. Украинца, подозреваемого в связях с подпольем, арестовывали и везли машиной в другой город. По пути машина вдруг «ломалась» поблизости от крестьянского домика, куда конвоиры и вели арестованного на время «починки». В домике располагалась спецгруппа Сташинского, выдававшая себя за украинских партизан. Поднималась стрельба, конвоиры, пораженные холостыми патронами, падали навзничь в лужи куриной крови. Освобожденного арестанта отводили в схрон, где находились другие лжепартизаны. Здесь ему предлагали написать о своей работе в подполье, чтобы впредь партизаны имели основание защищать его. Получив письменные показания о его деятельности, «освободители» вели пленника в «партизанский отряд». Но увы, попадали в засаду, и их хватали советские солдаты в форме, которым оставался и уличающий документ. Команда Сташинского так удачно разыгрывала эту мелодраму, что многие подпольщики так и попадали на расстрел в полной уверенности, что им просто ужасно не повезло.

К 1952 году молодой Сташинский, красавец двадцати одного года, прошел огонь и воду в тайной полиции и сумел убедить свое руководство в том, что беззаветно предан коммунизму. Его начали готовить к серьезному заданию на Западе. Следующие два года он проходил интенсивное обучение в Киеве, изучая немецкий и польский языки и осваивая основы разведывательного дела. После успешного окончания занятий в его честь был устроен банкет. Затем Богдана отправили в Польшу, чтобы испытать его способности как агента: ему предстояло обернуться в новую личину, которую ловко разработали под его истинное прошлое и будущие нужды в Главном управлении контрразведки в Москве.

В отличие от прежних псевдонимов, которые ему давали, этот — Иозеф Леман — имел полную биографию. С июня но октябрь 1954 года Сташинский усваивал подробности жизни несуществующего персонажа. Он посещал каждую улицу и каждый дом, которые фигурировали в его легенде. Леман даже изучал производственный процесс на сахарном заводе, где якобы работал подростком. После этой кропотливой подготовки Сташинский уже под именем Иозефа Лемана очутился в Восточной Германии. Он работал листорезом, диспетчером в гараже, который обслуживал советское представительство при правительстве ГДР, переводчиком с польского языка в министерстве внутренней и внешней торговли. Но его шпионская работа была сугубо рутинной и никак не вдохновляла бывшего бойца спецгруппы. Он устанавливал контакты и передавал сведения другим агентам. В Западную Германию ездил рядовым курьером. Как-то его послали в Мюнхен записывать номера всех военных машин, какие встретятся. Он исполнял скучные обязанности и понятия не имел о событиях, которые вскоре перевернут его личную и служебную жизнь.

На танцах в Восточном Берлине он встретил девушку по имени Инге Поль. Когда Иозеф Леман вел ее по танцплощадке, его внезапно охватило чувство, не имевшее ничего общего со шпионажем: он влюбился. Инге Поль, парикмахерша двадцати одного года, никак не напоминала фатальных женщин со страниц детективных романов. Внешность у нее была самая что ни на есть обыкновенная, иногда даже неопрятная. За столом она вела себя, словно волк. Интеллектуальными запросами не отличалась. Тем не менее она была искренне предана своему другу, который без памяти влюбился в нее.

Агент Сташинский дисциплинированно доложил руководству об изменениях в своей личной жизни. Девушку немедленно проверила восточногерманская полиция и установила, что у нее нет уголовного прошлого и она никогда не подозревалась в связях в западными разведками. Начальство сказало Сташинскому, что он может и дальше дружить с Инге Поль, хотя слишком тесные контакты агентов с немецкими девушками не поощрялись. Ему напомнили, что она немка, значит, фашистка, а ее отец — капиталист, который эксплуатирует ни много ни мало трех рабочих в своей авторемонтной мастерской. Богдана предупредили, чтобы он не рассказывал Инге Поль ничего, кроме вымышленной биографии Лемана и того, что он работает переводчиком в восточногерманском министерстве торговли.

Драматический поворот в профессиональной карьере Сташинского произошел, когда его вызвали в штаб советской разведки в Карлсхорсте, предместье Берлина. Там ему сказали о новом задании: необходимо выследить и ликвидировать двух ярых врагов Советской власти — лидеров украинской эмиграции Льва Ребета и Степана Бандеру.

В то время, весной 1957 года, Кремль одолевали неприятности во всех странах советского блока. Волнения в Восточной Германии, бунты в Польше, открытое восстание в Венгрии, а деятельность диссидентских групп внутри коммунистических структур приняла опасные размеры. Больше всего волновали Москву украинские националисты. Многократно разбитые в боях против австрийских, польских, немецких и русских оккупантов, они тем не менее вели активную подпольную деятельность, направляющуюся из руководящего центра в Мюнхене.

Устранение Ребета и Бандеры было первоочередным заданием в борьбе Москвы с украинскими националистами. То, что поручили Сташинскому, было обыкновенным политическим убийством, но советская разведка очень постаралась, чтобы это преступление никак не связывалось с Кремлем.

Первой жертвой стал идейный интеллектуал Ребет. Этот антисоветский публицист и украинский писатель вызывал у Москвы особую ненависть. Советская разведка установила, что он работает в двух эмигрантских учреждениях в Мюнхене. По описанию, это был человек среднего роста, крепкого телосложения, с быстрой походкой; он носил очки, а на бритую голову надевал берет.

Вторая жертва Сташинского, Степан Бандера, был совершенно иным. Прозванный Хитрым лисом, он более пяти лет умудрялся ускользать от подсылаемых к нему убийц. Он был живым символом украинского сопротивления, чем-то вроде Ленина в изгнании, и безмерно докучал Советскому правительству. Он железной рукой правил своей организацией, и его тактика мало чем отличалась от советской. В хаосе послевоенного Мюнхена он устроил «бункер» — так назывались убежища националистических партизан в Западной Украине, — где беженцев, утверждавших, что явились из подполья, досконально проверяли, и тех, в ком подозревали советских шпионов, уничтожали. Сташинский мало что знал о жизни Бандеры в Мюнхене, кроме того, что тот ездит в «опеле», иногда по воскресеньям посещает эмигрантскую украинскую церковь, пользуется псевдонимом Поппель и время от времени навещает любовницу.

Руководители Сташинского решили, что он исчерпал легенду Лемана, особенно в Мюнхене, где часто бывал, и подготовили для него другую легенду. В деле Ребета он фигурировал под именем Зигфрида Дрегера, который в отличие от Лемана действительно был жителем Эссена. К Бандере он пытался проникнуть как Ганс-Иоахим Будайт из Дортмунда.

Под псевдонимом Дрегер Сташинский приехал в Мюнхен и поселился в отеле вблизи одного из эмигрантских учреждений, где работал Ребет. Несколько дней он крутился в этих местах, пока не заметил из окна отеля человека, похожего на Ребета. Через несколько часов он уже преследовал его по улицам Мюнхена до редакции эмигрантской газеты «Сучасна Украина» на Карлсплац. Пытаясь установить маршруты передвижения Ребета, Сташинский несколько дней ходил за ним по пятам. Иногда это преследование становилось чересчур опасным. Как-то под вечер он зашел в трамвай следом за Ребетом. Толпа прижала его к объекту слежки, и Богдану пришлось сойти на следующей остановке, чтобы не дать Ребету возможности запомнить его внешность. Пока Ребет был на работе, Богдан проник в его дом через незапертый черный ход. В конце концов он решил, что лучше всего убить Ребета в старинном кирпичном здании редакции на Карлсплац, примыкавшем к одним из трех средневековых городских ворот.

Сташинский доложил начальству, что у него все готово. Из Москвы в Карлхорст приехал специалист, доставивший совершенно секретное орудие убийства. Этот алюминиевый цилиндр имел два сантиметра в диаметре и пятнадцать в длину и весил меньше двухсот граммов. Начинкой служил жидкий яд, герметично запаянный в пластмассовой ампуле. Яд не имел ни цвета, ни запаха. При нажатии цилиндр выстреливал тонкую струю жидкости. Перезарядить его было нельзя, после использования оружие следовало выбросить.

Для надежности, как объяснил Сташинскому московский оружейник, струю яда следовало направить прямо в лицо жертве, чтобы она ее вдохнула. Но можно целиться и на уровне груди, потому что пары поднимаются вверх. Эффективная дальность не превышала сорока сантиметров, но Сташинскому было приказано поднести цилиндр еще ближе. Ядовитые пары при вдыхании поступали в кровь. В результате артерии, снабжающие кровью мозг, почти мгновенно закупоривались — в них откладывалось нечто вроде тромбов. Московский специалист утверждал, что смерть наступает максимум за полторы минуты и что задолго до того, как сделают вскрытие, яд полностью исчезнет из организма, не оставляя никаких следов. (Что это за яд, Сташинскому не говорили.) Ему посоветовали держать оружие завернутым в газету и встретить жертву, когда та будет подниматься по лестнице. Тогда ему будет удобно нацелить цилиндр в лицо жертве, выстрелить и спускаться дальше.

Считалось, что носитель цилиндра с ядом не подвергается опасности, если отвернет голову в сторону от струи. Тем не менее Сташинскому выдали таблетки, расширяющие артерии и обеспечивающие приток крови, на случай, если он вдохнет хотя бы ничтожное количество яда.

На следующий день Сташинский со своим непосредственным начальником и московским оружейником поехали на окраину Восточного Берлина, в лес, где к дереву была привязана собака. Сташинский присел на корточки, держа цилиндр, коллеги стали по бокам. Он выставил цилиндр в сорока сантиметрах от носа собаки и нажал спуск. Брызнула струя, и пес мгновенно повалился на землю, не издав ни звука. Однако он еще три минуты дергался в агонии.

В октябре Сташинский вылетел из берлинского аэропорта Темпельгоф в Мюнхен. Оружие он вез в чемодане внутри колбасной оболочки. Ему не выдали яда на случай провала. Он мог полагаться лишь на собственную ловкость, легенду Дрегера, а в штабе ему еще раз напомнили, что лучший выход для него — выполнить задание и как можно скорее убраться из Мюнхена. С центром он должен был связываться с помощью открыток, содержавших заранее обусловленные кодовые фразы. Он был предоставлен сам себе.

В 9.30 на третье утро после прибытия в Мюнхен Сташинский выследил свою жертву. Лев Ребет выходил из трамвая поблизости от места работы. Сташинский с завернутым в газету цилиндром, предохранитель которого был спущен, быстро опередил Ребета. Он стал подниматься по винтовой лестнице. На втором этаже Богдан услышал шаги внизу. Он повернулся и начал спускаться, держась правой стороны, чтобы Ребет прошел слева. Когда Ребет был на пару ступенек ниже, Сташинский выбросил вперед правую руку и нажал спуск, выпустив струю прямо в лицо писателю. Не замедляя шаг, он продолжал спускаться. Он услышал, как Ребет упал, но не обернулся. Выйдя на улицу, он зашагал в сторону Кёгльмюльбах-канала и выбросил пустой цилиндр в воду.

Возвращаясь в отель, Сташинский снова очутился на Карлсплац. На этот раз он бросил взгляд на место событий. У дверей эмигрантской газеты уже стояли машины скорой помощи и полиции — немое подтверждение его успеха. Зайдя в отель, Зигфрид Дрегер немедленно выписался. Он направился на мюнхенский вокзал и сел в экспресс до Франкфурта-на-Майне. Во Франкфурте он переночевал в отеле «Интернациональ», после чего утренним рейсом «Бритиш Юропиэн Эйруэйз» вылетел в Берлин. В Карлхорсте он представил подробный письменный отчет. Ему сказали, что украинская эмигрантская пресса сообщила о смерти Льва Ребета «от сердечного приступа». Но Ребет еще успел подняться на два пролета и умер на руках коллег.

Через неделю на явочной квартире КГБ в Карлхорсте был устроен банкет отчасти в его честь, отчасти по случаю годовщины Октябрьской революции. Его поздравили непосредственные начальники и похвалил не представившийся генерал. В награду ему выдали фотоаппарат «Контакс».

Сташинский тут же начал готовиться к выполнению следующего задания — выследить и убить Степана Бандеру.

Относительно лидера ОУН никакой надежной информации не было. Узнав, что Бандера должен выступать на кладбище в Роттердаме на церемонии памяти убитого советской разведкой националистического деятеля Коновальца, Сташинский поспешил в Нидерланды, чтобы воочию увидеть свою жертву. У ворот кладбища он заметил «опель», явно принадлежавший Бандере. Во время церемонии Сташинский стоял близко к могиле. Украинские охранники не дали ему сфотографировать оратора, но позднее эмигрантские газеты подтвердили, что это был Бандера. Его лицо запечатлелось в памяти Сташинского. В начале 1959 года ему было приказано ускорить операцию.

Сташинский под именем Ганса-Иоахима Будайта четыре раза ездил в Мюнхен, выслеживая Бандеру. Сначала у него ничего не получалось, пока он не сообразил поискать псевдоним Бандеры, Поппель, в телефонном справочнике. Там значился его адрес — жилой дом на Крейтмайрштрассе, 7. Сташинский много раз пытался проникнуть в этот дом, но дверь подъезда всегда была заперта. Черного хода там не было. Пытаться проскочить в подъезд вслед за входящим жильцом было чересчур рискованно. Ему требовался ключ к замку. Сташинский вернулся в Москву за орудием убийства. Это был такой же цилиндр, каким он уничтожил Ребета, но двуствольный, причем стрелять можно было из одного ствола или из обоих сразу. Богдан доставил оружие из Берлина в Мюнхен, завернутым в вату, и поместил в трубчатую коробку. Он также привез отмычку с пятью разными наконечниками, рассчитывая, что она позволит проникнуть в жилище Бандеры.

Сташинский испробовал все пять наконечников. Ни один из них не подошел к замку. Один из наконечников при этом сломался и упал в замочную скважину. (Позднее его нашла там немецкая полиция, дознавшись от хозяина дома, что замок никогда не разбирали. Это стало важным подтверждением показаний Сташинского.) Сильно придавив один из уцелевших наконечников, Сташинский сумел сделать отпечаток на нем, под который русские умельцы в Карлхорсте попробовали изготовить ключи. Сташинский не мог попасть в дом, но попробовал подобраться ближе к Бандере во время его поездок. Однако ему не удавалось проникнуть в гараж при доме, когда Бандера ставил машину. Пришлось выбросить оружие в канал, предварительно выпустив содержимое в воздух.

В третий раз он прибыл в Мюнхен без орудия. Он хотел испробовать новый набор ключей к неподдающемуся замку подъезда. Одним из четырех ключей он смог частично провернуть замок. Сташинский пошел в соседний магазин «Вулворт», купил напильник и проточил бороздки. С новой попытки ключ сработал. Он вошел в подъезд и на двери одной из квартир на четвертом этаже увидел табличку «Поппель». Подробно осмотрев подъезд, в том числе новый лифт, он вернулся в Берлин. Сташинский был уверен, что соблюдает достаточную осторожность. Над замком он работал по ночам, крутя на пальце кольцо с ключами, словно он жилец этого дома.

На второй неделе октября 1959 года Сташинский в последний раз отправился в Мюнхен. С ним были новое орудие убийства, защитные таблетки и ингалятор, фальшивые документы. В час дня Сташинский увидел, как Бандера заезжает в гараж. Использовав свой ключ, Сташинский вошел в подъезд раньше Бандеры. Он поднялся по лестнице, рассчитывая, что атлетически сложенный Бандера тоже воспользуется ей, а не сядет в лифт. Однако, услышав на верхнем этаже женские голоса, он понял, что не может задерживаться на лестнице, и начал спускаться. На площадке второго этажа он остановился и нажал кнопку лифта. Он не был уверен, где находится Бандера. В этот момент женщина сверху миновала его, подошел лифт, а Бандера распахнул входную дверь подъезда. Сташинскому ничего не оставалось, как начать спускаться к выходу. Бандера нес в правой руке тяжелую сумку с продуктами. Левой он пытался вытащить ключ из кармана. Сташинский прошел несколько шагов по вестибюлю, а Бандера, успевший вытащить ключ, придерживал для него дверь ногой. Сташинский взялся одной рукой за дверь, повернулся к Бандере и спросил по-немецки:

— Что, не работает?

Бандера посмотрел на него и ответил:

— Нет, все в порядке.

Сташинский поднял свое оружие, завернутое в газету, и выстрелил из обоих стволов прямо в лицо жертве. Проходя в дверь, он успел заметить, как Бандера осел набок.

В который уже раз Богдан направился к каналу. Ключ он выбросил в канализационный люк по дороге, а оружие швырнул в воду. Затем он поспешно отбыл поездом во Франкфурт-на-Майне. Утром самолетом «Пан-Америкэн» он вылетел в Берлин.

Бандеру нашли не в вестибюле, где Сташинский напал на него, а на площадке между третьим и четвертым этажом. Продукты, которые были у него в сумке, не рассыпались. Следствие установило, что Бандера издал громкий крик. Лицо у него было в синяках и пошло черными и синими пятнами. Он умер по дороге в больницу. Вскрытие показало, что он был отравлен цианистым калием. Мощное оружие не привело к мгновенной смерти Бандеры.

Вернувшись в Восточный Берлин, Сташинский встретился со своим руководством в кафе «Варшава». После отчета ему было приказано ехать в Москву за наградой. Сташинского приняли по высшему разряду. Указом Президиума Верховного Совета СССР он был награжден орденом Красного Знамени. Формулировка была: «За выполнение важного государственного задания в исключительно трудных условиях».

В его честь был устроен обед с неимоверным количеством блюд и напитков. Сташинский купался в лучах славы. Он был счастлив. Он поднялся на вершину карьеры, которая, как обещало командование, теперь примет еще более удачный оборот. В Москве он пройдет переподготовку, после которой его пошлют агентом в Англию или США.

Воспользовавшись случаем, Сташинский объявил о своих личных планах: он хотел жениться на Инге Поль. Тут-то его и окатили холодным душем. Генерал, возглавлявший направление, и непосредственные начальники принялись отговаривать его. Они говорили, что эта девушка по социальному положению значительно ниже его. С ней можно состоять в связи, но брак — это просто смешно. Ему предложили откупиться несколькими тысячами марок и забыть о ней.

Сташинский был потрясен. Он ожидал если не поздравлений, то хотя бы терпимого отношения к его браку. Впервые Богдан начал сознавать, что его, способного молодого агента советской разведки, считают скорее орудием, чем живым человеком.

После празднеств, которые начались так торжественно и закончились печально, Сташинский повел борьбу за официальное разрешение на брак. Орден ему вручал Александр Шелепин, председатель КГБ, и Сташинский поднял этот вопрос перед ним. Шелепин стал доказывать Богдану, что если ему нужна подруга, то лучше жениться на какой-нибудь советской сотруднице из тех, которые сопровождают агентов в качестве жен. Но Сташинский упорно стоял на своем. В конце концов ему позволили вернуться в Восточный Берлин, чтобы сообщить Инге Поль, что он связан с советской разведкой, — не более того — и привезти ее в Москву.

Па Рождество 1959 года Сташинский рассказал Инге, что работает на советскую разведку. Он также в общих чертах объяснил, что занимается подпольной деятельностью и что Иозеф Леман — всего лишь прикрытие. Инга была поражена и расстроена. Она предложила пожениться и немедленно уйти на Запад. Сташинский категорически отказался бежать. Он сумеет все уладить с начальством, сказал он. Наконец, она согласилась, что хотя бы для виду будет делать то, что от нее потребует разведка, чтобы помочь любимому человеку.

Это был первый поступок в карьере Сташинского, который свидетельствовал о его недоверии к своему руководству. Вскоре жизнь агента-нелегала заполнилась подозрениями и страхами. Сташинского, который путешествовал с паспортом на имя Александра Антоновича Крылова, и Инге Поль как его жену встретил в Москве сотрудник КГБ Аркадий Андреевич. Он отвез их в гостиницу «Украина». Когда Аркадий Андреевич заспорил с работником гостиницы в забронированном номере, Богдан понял: номер прослушивается. Ему приходилось пресекать неодобрительные замечания Инге о жизни в Москве так, чтобы не было заметно, что он чего-то опасается. Попытки Аркадия Андреевича уговорить Инге жить в Москве потерпели фиаско. Она становилась все более отчужденной и просилась домой. Наконец, 9 марта 1960 года им было сказано, что они могут поехать в Восточный Берлин оформить брак, но должны вернуться как можно скорее, чтобы Богдан мог приступить к переподготовке. КГБ пришлось ломать голову, что делать со своим лучшим политическим киллером. Он только что получил орден и считался особо ценным агентом. Его нельзя было просто освободить и отпустить в гражданскую жизнь. В конце концов начальство разрешило Сташинскому жениться на Инге Поль, надеясь, что та, как верная жена, поедет за мужем в Россию.

23 марта Инге Поль и Сташинский (под именем Иозефа Лемана) оформили брак в Восточном Берлине. В мае супруги вернулись в Москву и стали жить в однокомнатной квартире, принадлежащей КГБ. Сташинский проходил переподготовку. Из-за его брака планы послать Богдана в англоязычную страну были отложены. Его усиленно обучали западногерманским обычаям, манерам и произношению.

Хотя Инге и ходила с мужем на уроки немецкого, она решительно отвергла все попытки привлечь ее к полноценной разведывательной работе. Ее поведение делалось все более опасным. Она открыто и недвусмысленно призывала Сташинского порвать с КГБ и уйти на Запад. Его собственные отношения с родным ведомством делались все более натянутыми. Он узнал, что его корреспонденция перехватывается, а их крохотная квартирка оборудована микрофонами. Разозлившись, Сташинский пожаловался своему руководителю, который объяснил, что это ошибка, просто квартиру раньше использовали для других целей. Но вскоре после этого подготовка Сташинского была прекращена. Ему объяснили, что преподаватель выехал в командировку и что вскоре уроки немецкого языка возобновятся. Но и политические занятия с ним не проводились. Сташинскому было приказано ждать.

В сентябре 1960 года Богдан доложил руководству, что его жена беременна. Начальники предложили сделать аборт. Сташинский утверждает, что именно это обстоятельство наряду с прослушиванием квартиры, перехватом почты и пренебрежением к его личной жизни убедило его; он стал простым орудием — к тому же ненужным. Инге, придя в бешенство от предложения сделать аборт, то и дело повторяла: Москве мы как люди не нужны. Наконец, 3 декабря 1960 года Сташинского вызвали на собеседование с генералом КГБ Владимиром Яковлевичем.

Это был старый, закаленный чекист. Без всяких предисловий он объяснил Сташинскому, что тот должен жить в Москве. Ему не будет разрешен выезд из России в течение по крайней мере семи лет. Он не сможет бывать даже в Восточном Берлине, хотя его жена сможет отправиться туда, когда захочет. Владимир Яковлевич сообщил, что из источников в американской и западногерманской разведках известно о следствии, проводимом в связи со смертью Ребета и Бандеры. Сташинский засветился. (Американская разведка отрицает, что такое следствие велось.) КГБ не выгоняет его на улицу, пояснил генерал. В ознаменование прошлых заслуг он будет получать прежний оклад (2 500 рублей), пока пе найдет работу.

Сташинский с женой оказались в очень трудном положении.

Если есть на свете что-то более опасное, чем работа советского шпиона, то это роль отставного шпиона. Сташинским отныне придется бдительно следить, чтобы их не убили исподтишка. Смотреть, что ешь, куда идешь, в какой транспорт садишься. Они начали вынашивать планы бегства на Запад. Решили, что Инге вернется в Берлин, чтобы их ребенок родился восточногерманским гражданином. Они разработали кодовые фразы для открыток: например, «побывала у портнихи» будет означать, что Инге связалась с американской разведкой в Западном Берлине и они обещали помочь. В январе 1961 года Инге получила разрешение вернуться домой. Между тем Сташинский при помощи КГБ записался на курсы при институте иностранных языков. КГБ вдруг сменил гнев на милость, начал заботиться о Сташинском и даже намекал, что ему могут дать какие-то задания. Сташинский подозревал, что они пытаются успокоить его и вернуть его жену в Москву.

В Восточном Берлине наивные попытки Инге помочь мужу выехать из Москвы оказались напрасными. В начале августа она уже собралась возвращаться в Россию с новорожденным сыном, которого Сташинский еще не видел. За день до отъезда она оставила ребенка у соседки. Когда мальчика кормили, он захлебнулся насмерть. Охваченная горем мать известила супруга.

Сташинский подал ходатайство через своего нового начальника, Юрия Николаевича Александрова, о выезде в Берлин, чтобы помочь жене. Сначала его просьбу отклонили, но затем КГБ, опасаясь, что жена Сташинского в отчаянии что-нибудь выкинет, дал разрешение. В сопровождении Александрова Сташинского доставили в Берлин на военно-транспортном самолете. По приезде Сташинский получил значительную свободу, хотя обязан был регулярно отмечаться у своего руководителя и ночевать вместе с женой на объекте КГБ в Карлхорсте, а не в ее доме.

Сташинский усиленно готовился к бегству. Он знал, что КГБ подозревает о его планах и сразу после похорон ребенка вернет в Москву. Знал, что за ним установлена плотная слежка пеших и моторизованных агентов. Следовало попытаться бежать до похорон. Будучи опытным разведчиком, он вынашивал различные планы, как избавиться от слежки. В субботу 12 августа машина КГБ привезла Сташинского с женой в дом ее отца в Дальгове, чтобы завершить приготовления к завтрашним похоронам. Полдня они провели там, несколько раз ненадолго выходя в дом Инге и в универмаг, чтобы заказать цветы и сделать кое-какие покупки.

В четыре часа дня Сташинский, его жена и ее пятнадцатилетний брат Фриц выскользнули через черный ход дома Инге. Через заросшие кустарником дворы они незамеченными пробрались в центр Дальгова. Оттуда они прошли пять километров пешком до города Фалькензее. Появившись там около шести вечера, они взяли такси до Фридрихштрассе в Восточном Берлине. Пересечь границу между Восточной Германией и Восточным Берлином не стоило никакого труда: Сташинский просто показал документы на имя Лемана, и такси пропустили через КПП. Сорок пять минут спустя они достигли пункта назначения и отпустили такси. Фрицу Полю расхотелось идти с ними на Запад; Сташинский дал ему триста марок — почти все, что у него было, — на оплату похорон и отослал домой.

Убедившись в отсутствии слежки, Сташинский и Инге остановили другое такси и подъехали к станции надземной железной дороги. Им везло. Хотя восточногерманская полиция проверяла документы у пассажиров поездов, шедших в западный сектор, до их вагона проверка не дошла. Около восьми вечера они спокойно сошли с поезда в Гезундбруннене — первой остановке в Западном Берлине. На такси они приехали к тете Инге, а потом попросили отвезти их в полицию. Когда Богдан и Инге Сташинскис входили в помещение участка, в Берлине наступила ночь, в течение которой он оказался разделенным стеной.