Во имя Мати, Дочи и Святой души

17

Робея, ввела Клава Витька в корабль. Теперь она оглядывала жилище Сестричества словно бы его глазами – и оно показалось ей убогим.

Витёк заглянул в спальню весталок, удивился:

– И вы здесь вповалку? Мы в казармах лучше спали – когда не в окопах. Где же я тебя трахать буду? Если вы здесь все в ряд, как шпроты, выложены, можно и промахнуться. Ну ладно, присмотрим хорошо оборудованную позицию.

Зато общее облегчение одобрил:

– Я тоже за открытое общество. Всегда встанешь, если нужно – хоть на Невском. Кому интересно – пожалуйста. И на войне с этим совсем просто.

Молельня позабавила:

– Бабьи святые – это здорово! Вот бы батюшка увидал, который у нас крестил полвзвода!

Клава никогда бы так не могла насмешничать и не хотела. Но Витьку было можно. Он – другой, и Госпожа Божа, конечно, ему простит в своей милости безбрежной. На то и простительница.

В молельне было почти пусто – только в дальнем углу усердствовали три сестры – клали поклоны, взывали к Госпоже Боже.

О новом брате, конечно, наслышаны все – вести в корабле разносятся, как огонь в сенном сарае – но усердные сестры как бы не обращали внимания на вошедших, зная об особой милости самой Свами. Хотя Витёк выделялся своем пятнистым комбинезоном как одинокий дуб на ромашковом лугу.

– Ты наверх посмотри! Она-Они всё видит!

Отвлекая Витька, Клава подошла к ларцу, стоящему у передней стены, который она приметила, когда вокрещали важную доцентку. Тогда именно отсюда Свами вынула синий флакон с маслом для пожара и покаяния.

После собственного пожара, жалейка у Клавы уже почти отпухла, но Клава помнила слова Свами: даже крошечный мизинчик не проскочит! Что и требовалось организовать. Клава быстро подмазала себе самое нежное место и поставила флакон обратно. Синенький-синий флакончик…

Мамусенька тоже вечно чем-то подмазывалась, не стесняясь Клавы, но скрываясь от папуси – видно, на роду написано бабам, сама Госпожа Божа так устроила, чтобы им колдовать над своими жалейками втайне от мужиков. Хотя мамусенька, как Клава поздно понимала, подмазывалась, чтобы облегчить папусе его мужское существование, а Клава теперь наколдовывала прямо наоборот. Она стерпит, она выдержит второй пожар, и Госпожа Божа ей, конечно же, поможет, но зато к ночи снова даже мизинчик в нее не проскочит. Тем меньше шансов у не мизинчика.

Пожар начался сразу – потому что попало масло на свежий еще ожог.

– Да, – восхищался Витёк, – значительная дама. Генерал-баба!

А Клава под плащом трепетала бедрами как бабочка крыльями – чтобы облегчить муки хотя бы легким дуновением.

– И тоже эти на досках – в плащах таких серебряных, как у тебя и ваших. Тоже, значит, голые под накидкой – такая, между прочим, от радиации дается, потому что лучи отражает. Нам бы такую веру выдали раньше, чтобы все бабы без трусов – вся армия бы пошла.

– Все и так голые – хоть бы и под трусами, – отворачиваясь, ответила Клава, потому что нужно было руку укусить для оттяжки боли.

– Чем глубже запрятаны, тем меньше интересу. Чеченки эти завернутые по глаза – как мешки ходячие. Если только наши разворачивали. Только не советовали ребята: духи когда прознавали про такое – доставали и в тылу. А по мне хоть и не было б их вовсе: как цыганки вроде. А мне беленьких всегда хотца. Таких как ты. И маленьких, – он приобнял Клаву. – Прямо бы сейчас. Чего ваша Свами тянет?

– Ты обещал – сначала.

– Что обещано, то свято.

Но рука его потянулась к пожарному месту.

– Нельзя здесь! Госпожа Божа смотрит!

– А ваша Свами чего сказала? Что Божа создала, то и славно. Раз создала меня – пусть и предоставит. Не видала никогда, как булат закаляют? Раскалят добела – и в холодный чан. И получается сталь, которой железо рубят. У меня сейчас тот же булат – охладить надо!

Образ раскаленного булата Клаву испугал. В ней свой пожар бушует слишком, чтобы можно было клинки охлаждать.

Заявилась в молельню Ирка и пошла прямо на Витька.

– Люблю тебя, братец.

Сжигаемая изнутри Клава обрадовалась, что Витёк отвернется, не увидит ее слез, которые уже не сдержать было.

– Спасибо, сестра.

– У нас отвечают: люблю тебя, сестра, – поучила Ирка.

– Да конечно, люблю.

– Наша Свами сегодня новую любовь всем открыла, верно? Теперь для правды преград не осталось, и народ людской придет в нашу веру! Через Печать Любви. Давай и с тобой печатями поменяемся.

Ирка исполнила с Витьком полную программу.

Оторвавшись, сообщила повелительно:

– Будешь моим боровком, братец!

– Кем? – не понял Витёк.

Ирка и сама оценила неуместность такого прилагательного к Витьку.

– Моим первым братом. Дай мне братское целование, братец!

И Ирка попыталась притянуть его голову вниз к своей лучшей середине.

Вообще-то Клава успела понять, что обычаи здесь в Сестричестве сложные: сестры как бы и командуют, но все-таки требуется или согласие брата, или прямое назначение Свами которое не обсуждается. Так что Ирка превысила даже весталочьи полномочия.

Но пожар в середине делал Клаву почти равнодушной. Да и знала она, что Витёк любит маленьких и беленьких («Здравствуй, белый ангелочек», – были его первые слова!), а Ирка – большая корова, давно уже бреется, и к тому же черная почти.

– Да я как раз сестричку вот отоварить собрался, – добродушно вывернулся Витёк. – У меня ведь не двухстволка.

– А ты сначала мне целование дай, братик. У нас же тут не женихи с невестами, у нас семья общая, и все всех любят.

– То у вас, а то у нас. У нас правило: лучше пятерых самому насильно взять, чем одна бешеная телка тебя изнасилует. Привет.

– Не смирился ты еще, братик. А у нас в Сестричестве смиряться положено. Госпожа Божа несмирных не любит. Сестра Калерия, помоги новому брату спасаться, скажи ему, чтобы любовью на любовь ответил и целование дал.

Клава не знала, как правильно поступить по законам Сестричества. Но знала, что Ирка – нахалка подлая! И чтобы не отвечать любезной сестричке, она упала навзничь – и ее само собой выгнуло дугой. Как тогда в комнате Свами после воплощения в Дочу Божу.

Несказанное наслаждение разливалось по напряженной спине, холодным пламенем пробегало по позвоночнику. Она всё слышала вокруг – и ничего ее не волновало. И даже пожар срединный не погас – но притух.

– Ну вот и милуй любимую сестричку припадочную, – сказала Ирка, но Клаве было все равно.

Волнение вокруг почувствовалось – от Ирки передалось к сестрам усердствовавшим – сама Свами вошла.

– Ну что тут у вас?

– Да вот – опять сестру Калерию трясет, – сообщила Ирка презрительно.

Очень Клава расслышала – презрительность, хотя ей и было все равно.

– Госпожа Божа сестрой владеет, радоваться надо. Ну да хватит, сестричка.

Свами наклонилась над Клавой и резко надавила на мысок любви.

Клава обмякла – и сразу же ощутила вновь пожар в своей середине. Огонь воспылал – втрое!

Она села на подстилке, сжалась, словно желая теснотой подушить пламя – как прижимают маленький огонь доской или подушкой.

– Часто тебя стало трясти, сестричка возлюбленная. Поди-ка прогуляйся до Вавилону, сестринского милосердия ради. Послужи Госпоже Боже нашей. Позаботишься о ближнем – своя забота и рассеется,

– Радуюсь и повинуюсь, сладкая Свами. Только отбегу на минутку.

– Отбеги.

Клава забежала к себе в весталочью, где у нее под тюфяком хранился собственный флакон с бальзамом. Она поняла, что еще несколько часов пожара не выдержит. Да уж и так недолеченная ее жалейка распухла снова – и никакого мизинчика сегодня не пропустит.

Грустный боровок ее Валерик валялся тут же на соломе. Увидев ее процедуру, оживился:

– Чего ты сама? Давай налижу тебе, сестричка.

– Да ну тебя! Некогда!

Блаженная прохлада какое-то время еще боролась с пламенем, но пламя отступало, отступало – хорошо-о!

Прохлажденная, Клава прибежала поскорей в комнату Свами.

– Ну вот, сестричка, пойдешь по адресу. Это на Петроградской, найдешь вот. Хороший район. Значит, старичок там такой милый, Иван Натальевич. Объяснила я ему, что надо зваться не по отчеству, а по материнству. Ну по паспорту-то Игнатьевич.

Клава не поняла, какое ей дело до паспорта старичка.

– Хороший Иван Натальевич, да. Мы ему помогаем. Ученый человек, а совсем ослаб. Ну и сделаешь для него – чего попросит. Один ведь он совсем, кроме нас и не ходит никто.

– Прибрать нужно? Или в магазин сбегать?

– В магазин для него ходят, это я устроила. Ему участие нужно. Один совсем, не любит никто. Мы любовь несем, а не макароны из магазина.

– Так я же весталка, сладкая Свами. Пусть лучше слабая сестра.

– Что лучше – это я знаю! Что-то ты разговорчивая стала!

– Прости, сладкая Свами, – Клава быстро поцеловала ручку. – Поучи меня за мой грех.

– Да придется, пожалуй. Весталка! Ты про свою пломбу ненарушенную лучше рядом с этим бугаем думай! Я-то вижу! Знаешь, что весталке нарушенной полагается?!

– Знаю, сладкая Свами.

Неумолимо вспомнилось слово, данное Витьку – и сделалось страшно как никогда.

– Ну а я еще напомню! Да молись громко, пока я любовь свою на тебе расточаю!

Клава громко распевала: «Госпожа Божа, суди меня строже!..», почему-то надеясь, что ее услышит Витёк. Ну не заступится, конечно, не вырвет ее из-под любящей руки Свами, но пусть узнает, что она терпит за него!

А Свами порола хотя и любалкой, но больно. И долго. Здесь в корабле Клава еще не получала такой порки. Но сильнее боли был страх: Свами всё знает, потому что она может мысли читать – не даром же в ней воплощена Мати Божа. Всё знает – и когда-нибудь покарает за смертный грех! А пока приносит последнее предупреждение – не словом, а делом.

– Ну будет. И смотри у меня!

– Спасибо, сладкая Свами, – Клава снова поцеловала ручку.

– Так значит, ничего твоей девственности не грозит у Ивана Натальевича. Что скажет – всё и сделаешь. Пусть немного погорячится. А то живет как мумия. И проживет дольше мумии, пожалуй. Пожалей как следует, понравься, может, попросит у него и остаться на какой срок. Я разрешаю.

После предупреждения Клава не решилась попросить, чтобы ее проводил Витёк. А Свами приказала:

– Валерик твой с тобой сходит. Прямо сразу. И в молельню не заходи.

– Радуюсь и повинуюсь, сладкая Свами.

Клава и пошла покорно – сразу. Гадая, приговорила все-таки Ирка Витька к целованию или нет?