Волхов не замерзает

ПОЧЕМУ ВОЛХОВ НЕ ЗАМЕРЗАЕТ

За разбитыми стеклами серело ленивое осеннее утро.

Шумной гурьбой, переговариваясь, шаркая сапогами, ребята вошли в класс и расселись за парты.

— На молитву! — скомандовала появившаяся в дверях Елизавета Ивановна, низенькая старуха с суровыми чертами лица и суетливыми движениями.

До войны Елизавета Ивановна состояла в церковной «десятке», пела на клиросе. Когда же при немцах вновь открыли школу, учительницей «закона божьего» пригласили должинскую богомолку. «Божьей коровкой» прозвали ее школьники. Чтобы держать детей в повиновении, она вооружилась линейкой, сухонькими пальчиками хватала цепко ребячьи уши.

Головы школьников обратились к углу, где тускло блестела натертая деревянным маслом икона.

— «Царю небесный»… — заголосила Елизавета Ивановна.

Не вникая в смысл церковных слов, ученики, запинаясь, разноголосо повторяли за ней молитву, без которой не начинался учебный день. Лишь у одной Сони Потовой — «Лисички», прозванной так за остренькое личико и вкрадчивость, старуха видела смиренное выражение. Из-под полуопущенных век бегающими глазками Соня следила за Елизаветой Ивановной и, встретив ее одобрительный взгляд, принималась молиться еще усерднее.

Копченый, бормоча молитву под нос и закатывая вверх глаза, связал вместе косички двух девочек. После этого он мелком намалевал на ладони чертика, словно невзначай, дотрагивался до спин впереди стоявших. На рубашках и платьях припечатывалась рожа с рогами. Задние не могли сдержаться от смеха.

— На колени!.. — Перст старухи указывал на Копченого. Тот озорно подмигнул, подошел к доске, опустился на колени: ему это было не впервой.

«Божья коровка» натянула тесемки очков поверх платка и принялась нараспев повторять притчи Ветхого завета о том, как господь раскаялся, что создал человека на земле, рассердился на людей, учинил потоп, пощадив одного только Ноя; о том, что раньше был один язык, а когда сыны человеческие начали строить город и башню до небес, то богу это не понравилось, смешал языки, чтобы один не понимал речи другого, и рассеял людей по земле…

На «Камчатке» играли в подкидного дурака, «жали масло» — выталкивали крайнего с конца скамьи. Остальные только делали вид, что слушают: мысли их были заняты домашними заботами. «После уроков надо молотить», — думала Граня. Но тут она получила хорошую подбочину от подружки:

— Лизавета идет!

Граня скосила глаза на подходившую старуху.

— Не выспалась? Отвечай, какую молитву творят перед обедом? Заглядывала дома в молитвенник? Частушки быстро запоминаете, на божьи слова памяти нету. Быть вам в геенне огненной.

Люба, всегда готовая рассмешить класс, поднялась, с невинным видом сказала:

— Не геенна, Лизавета Ивановна, а ги-ги-е-на. Это чтоб уши и шею мыть, зубы чистить.

Елизавета Ивановна вскинула очки на лоб, взяла со стола линейку, взглядом обвела затаившийся класс, выискивая жертву. Но прозвенел звонок. Закрывая на медные застежки пухлую библию, сказала:

— По случаю родительской субботы прощаю. Завтра всем слушать проповедь после обедни.

Следующий урок — арифметика.

Виктора Степановича школьники побаивались: он не прощал ничего. Долго и нудно распекал провинившегося, любил ставить себя в пример: «Я не поддавался слабостям, упорно добивался цели, чего бы мне это ни стоило».

— Еремеева! Прочти задачу.

— «В колхозе засеяно…»

— Обожди! Почему «в колхозе»? Было сказано: подобные слова аккуратненько зачеркнуть. Надо читать: общинные дворы… теперь все зависит от самого себя.

«Все зависит от себя». Кто же! Кто понахрапистее, межи перепахивает, — думали ребята. — Твой-то тесть немало нахапал. Глаза у Прохора Тимофеевича завидущие, руки загребущие. Да и сам ты в хозяйство с головой ушел, даже лапти купил…»

Скрипели перья. То и дело слышались досадливые возгласы: «Опять кляксу посадил!», «Расплывается»… Ребята писали самодельными чернилами, которые прозвали «борщилами», потому что приготавливали их из красной свеклы. Тетради тоже самодельные — писали на чем попало.

На задней парте шепот:

— Смотри-ка! Листовка… Вот сила!

— Давай сюда.

— Э, какой! Я сам.

— Скорее спрячь!.. Смотрит…

— Анатолий! Повтори, что следует нам узнать?.. Молчишь?.. Чем же ты занимаешься? Зайдешь на переменке в учительскую…

Едва за учителем закрылась дверь, Копченый вскочил на парту.

— Эй, братва! Листовка! — размахивал он сереньким листком.

— Читай скорее!..

— Увидят, попадет. Лучше не читать, — сказала Тося.

— Чего сопли распустила? Боишься — проваливай. Вставай, Ванька, к двери.

— Тихо вы… «К ребятам оккупированных районов Ленинградской области, — торопясь, читал Копченый. — Ребята, вспомните свою жизнь до войны…»

— Врешь! Так и написано «ребята»?

— Не перебивай.

Копченый читал все громче, воодушевляясь с каждой строчкой:

— «А что вы переживаете сейчас? Что принесли фашисты? Гитлеровские захватчики уничтожили школы. В Новгороде все школьные здания и инвентарь уничтожены. В Оредеже и во многих других местах школы заняты под солдатские казармы и конюшни. Кое-где гитлеровцы открывают свои школы. В Пскове открыты церковно-приходские. Главный предмет там — «закон божий»…»

— И у нас так. Молитвенники дали каждому, а учебников нет!

Толька продолжал, торопясь, читать:

— «Подлые фашистские убийцы сеют смерть. На глазах у детей они убивают отцов и матерей, убивают подростков…»

— Я спрашиваю, в чем дело? Что за скопище? — раздался голос Виктора Степановича.

Все оцепенели. Копченый побледнел, скомкал листовку в кулаке. Но учитель накрепко схватил запястье — пальцы беспомощно разжались, комочек упал к ногам. Виктор Степанович быстро нагнулся, разгладил бумажку и при общем молчании пробежал по строчкам быстрыми, неспокойными глазами.

— Где взял? — тихо, раздельно спросил Виктор Степанович. Желваки ходили у него на скулах.

— Я… в парте… засунул руку и вытащил, честное слово!..

— Все вы отлично знаете, чем это пахнет, — складывая вдвое и вчетверо помятую листовку, сказал математик. — Вас предупреждали: школе будут неприятности, родителей ваших притянут к ответу…

Ребята молчали.

Виктор Степанович хотел еще что-то сказать, но, подумав, вышел из класса какими-то неуверенными шагами.

— Эй вы, зайцы, что хвосты поджали? — насмешливо сказала Граня. — Чего робеть!

— Верно, нам что! Мы не виноваты, ни насколечко! Не мы раскидываем листовки, а нам подсунули, — тараторила Соня Потова. — Интересно знать, кто этим занимается…

Люба, подражая Сонькиному голоску, передразнила:

— «Интересно знать»!.. Лисичка-сестричка! Сама с вершок, любопытства — с горшок.

— Нет, а все-таки?

— Что «все-таки»? Значит, есть такие люди у нас в Должине — и хорошо. Айда на двор!

…Туман рассеялся. Светло-голубой купол неба стал высоким и прозрачным. Влажные стволы берез заблестели в лучах солнца, а на хвое молодых елок засверкали крупные капли росы. С красной рябины озорной ватагой сорвались воробьи, расклевывавшие яркие гроздья. Покружив, стайка с громким чириканьем облепила крышу гумна.

И вдруг донесся гортанный крик. От озера приближалась цепочка, за ней — другая, то растягиваясь, то сужаясь.

— Утки! Утки летят! — закричали дети. — И журавли?

Свист, мягкий звук машущих крыльев становился все слышнее.

— Эй, перелетные, покидаете нас! Не жалко сторонки родной?

Над школой низко летел утиный косяк. Тень его пронеслась по крышам, по большаку, по полям.

— Братцы, сестрицы! Возьмите с собой! — кричали ребята, подбрасывая вверх шапки.

— На Северщину полетели. К партизанам.

— Кланяйтесь им!..

Прощальные крики болотных друзей становились все тише и тише и, наконец, совсем замерли. Птичьи отряды исчезли в синей дали.

И стало вдруг как-то особенно грустно. Ребята забеспокоились: чем-то окончится дело с листовкой?

Кто-то предложил сыграть в «пятнашки», но бегать не хотелось, да и негде: на спортивной площадке немцы нарыли могилы — шесть березовых крестов в ширину, шесть — в длину, и на каждом — фашистская каска.

Нина Павловна сидела за учительским столом. Как она изменилась за эти месяцы! Две глубокие морщины у рта придавали лицу выражение горечи и усталости. В больших мягких глазах светились грусть и тревога.

Ученики входили, здоровались.

— Птиц провожали? — спросила она, кивком головы отвечая на приветствия.

— Проводили, Нина Павловна.

Учительница положила на стол руки. Руки эти были такими же, как у их матерей, — натруженными, крестьянскими. Провела ладонью по высокому, тронутому морщинами лбу, словно хотела этим движением снять утомление. Обвела учеников повеселевшим взором:

— Начнем урок? Утки и журавли улетели, да мы-то с вами остались…

Соня Потова перегнулась к учительскому столу, заговорщицки зачастила:

— Нин Пална, а нам листовку… подкин… Чес… слово!

Она проглатывала концы слов, захлебывалась от радости, что первая сообщила о секрете класса.

Тут уж все наперебой принялись рассказывать.

— Ладно, дети. После урока… Займемся чтением.

В старом учебнике гитлеровцы заставили зачеркнуть слова «советская власть», «партия», «комсомол», «пионер». Нина Павловна поэтому приносила на уроки книги из собственной библиотеки.

На этот раз читали «Бородино».

— Начинай, Граня, — сказала Нина Павловна. Отошла к окну.

На обочине тракта дыбился ствол осевшей на лафет пушки. За тесно прижавшимися, черными от осенних дождей избами, за гумнами виднелись березы и осины, еще не потерявшие пеструю листву, и желтеющий на горизонте Долгий бор… Осень. Что принесет нам осень?..

«Ведь были ж схватки боевые…» Где-то они теперь идут, боевые схватки? Когда будут брошены главные силы, о которых говорит Павел Афанасьевич?.. Кто подбросил листовку в классе? Конечно, мой…»

В конце урока очередной рассказ из русской истории.

Истории теперь нет, ее заменило церковное пение.

Ребята приготовились слушать Нину Павловну: кто подпер щеки ладонями, кто положил подбородок на кулачок, кто прижался к соседу.

Учительница сложила накрест руки, облокотилась на стол:

— У заберегов, возле кремля, зимой чернеет узкая полоска воды. И над ней легкий парок подымается. Весь Волхов помертвел, льдом его сковало, а тут шумит, переливается водица. — Нина Павловна прикрыла глаза.

Давным-давно это было… Отправились новгородцы в Византию и Данию торговать пушниной, пенькой. Ушла в поход новгородская дружина. Рыбаки подняли паруса — ушли на Ильмень. Остались в Новгороде только жены с детьми, только старые да малые.

— Как у нас…

— Как у нас… Прослышали про то степняки-разбойники. Саранчой прилетели на коротконогих гривастых конях. Чисто поле красной пылью покрылось. Солнце потемнело. Звериный посвист у самых стен городских.

Не испугались женщины-новгородки. Не бывает страха у матери, когда детям грозит смерть. Поднялись на башни, на стены кремлевские. Льют оттуда воду горячую, смолу кипящую, бросают камни на вражье войско. Много злодеев от женских рук полегло, а все ползут и ползут. Тараном ворота сшибают, топорами рубят.

Ворвались на вечевую площадь, рассыпались по улочкам. Бесчинствуют. Тащат на арбы бархат и ткани шелковые, ларцы с жемчугом и самоцветами. Полонили степняки девушек-красавиц, к седлам привязали. А детей с кремлевского берега побросали в Волхов.

Взбушевалась река от такого злодейства…

Тут вернулось войско в Новоград. Скрестились в страшном звоне мечи. Бились три дня и три ночи. Отомстили новгородцы степным ордам. И с той поры Волхов не замерзает, не дает льдам сковать его кровь новгородских младенцев…

Более семисот лет назад орды Батыя полонили русские земли. Одна Новгородчина оставалась свободной. Этим захотели воспользоваться немецкие рыцари и шведы; они решили завоевать земли Господина Великого Новгорода.

Нина Павловна смотрела ясно и строго. Голос, вначале ровный и тихий, звучал все сильнее:

— То не тучи заслонили красное солнышко, то не гром прокатился по лугам и дубравам, заглушил звон топоров, песни люда простого. Из страны разбоя пришли рыцари, в железо одетые, спесивые и жестокие. Не сдержала душегубов стража приграничная. Застонала Русь…

И детские глаза, уже видевшие ужасы войны, представили себе, как давным-давно, в глубокую старину, эти же земли обагрились кровью, как дымились сожженные села.

В голосе учительницы печаль и горечь:

— Смутно, тяжко на сердце. И не горе его сушит, а бесчестье и обида. Топчут поганые землю святую. Измываются вороги над пахарями вольными, над умельцами городскими. Многие города полегли. Только славный Новгород добрым витязем стоит. А уж корабли врага в Неву вошли, воды чистые поганят…

Слушают дети про то, как собрал Александр-князь дружину, и светлеют их лица, яснеет взор. Будь на месте дружинников, и они бы так ответили, как ответили ратники храбрые:

«Не простим врагу!.. Кони наши быстры, пики наши востры, стрелы наши метки. Щитом закроем землю родную, защитим стариков, деток малых и жен. Вынем-ка мечи булатные! Веди, князь, на ворогов!..»

Теплеет на душе ребят. Молодо звенит голос учительницы:

— Выглянуло солнышко. Взошли зори багровые. Волной хлынула сила русская. Загудело поле бранное. Заискрились молниями булатные мечи, зазвенели доспехи ратные. Стон пошел по-над синей рекой. В самый стан врубились воины новгородские, а над ними — походный стяг по ветру полощется… Много тогда на приневской земле вражьей силы полегло. Остальные взмолились, к милости новгородской обратились. И сказали им дружинники храбрые: «Хватит вам слезить матерей, хватит вдовить жен молодых, хватит сиротить малых детушек! Не дадим в обиду землю русскую!..»

Прекрасные ребячьи глаза!..

Дети слушают, позабыв про тяжкий труд, свалившийся на их плечи, про ранние заботы, про обидную, рабскую жизнь.

Дверь неожиданно распахнулась.

На пороге стоял урядник. Лехины глазки в отечных мешках перебегали с учительницы на перепуганных детей.

— Красно говоришь, Нина Павловна. Все слышал…

— Зачем же за дверью? От подслушки я и ребят отучаю.

— А ты не смейся. Я сюда не шутки шутить пришел… — Урядник сделал несколько шагов к учительнице.

Нина Павловна побледнела. Голос ее звучал по-прежнему спокойно, с холодной насмешливостью:

— И все-таки, Алексей Яковлевич, ко мне в класс за двадцать пять лет никто подобным образом не врывался. Я ничего плохого ученикам не внушаю: рассказываю о прошлом русского народа.

— Вот оно, прошлое это, где сидит. — Леха с ожесточением ударил ребром ладони по жирному загривку. — Вот она, эта история! — И он потряс розовым листиком. — Это — работа? — Рыскающие глаза обвели класс. — Распущу школу. Дороги пойдете строить. В лагеря загоню! — Он упивался властью. К тому же никак не мог простить, что Немкова и эта вот учителка обвели его вокруг пальца: «батраки» подлечились, да и скрылись неизвестно куда. — Отвечайте: кто наклеил листовку на школу?

Нина Павловна облегченно вздохнула: значит, речь идет не о той листовке, что нашли в классе. Спокойно сказала:

— Любой прохожий мог наклеить эту листовку. Не так ли, Алексей Яковлевич?

— «Любой прохожий»!.. Опять очки мне втираете…

— Идите, дети, домой, — перебила его Нина Павловна. — Какая уж тут учеба!..

На другое утро жена урядника, забитая и безответная, будила мужа:

— Ляксей! Вставай, Ляксей!

Он что-то промычал, отвернулся к стенке и опять захрапел.

— Слышь-ко, Ляксей!

Урядник лягнул ногой.

— У нас партизаны ночью были…

Урядник разом скинул ноги с кровати.

— Что мелешь-то, что мелешь? Какие партизаны? — Он сунул руку под подушку, вытащил наган.

— Зашла в хлев коров выпустить. А у каждой на рогу по листовке. И вот-те крест! Смотри!..

Леха подбежал к окну, заплывшие глазки забегали по строчкам: «Не верьте фашистским брехунам!»

— Убью!..

Жена хорошо знала нрав мужа, мигом исчезла.

Леха залпом выпил большой ковш огуречного рассола, вылил на темя полведра холодной воды. Он решил вызвать полицейских: какого черта! Партизаны, можно сказать, под носом орудуют…