Волхов не замерзает

ДОЛОЙ „ФЕРБОТЕН“!

Ударили морозцы, снежком запорошило болота. Почернела в белых берегах еще не замерзшая Северка. Но переменчива погода в этих местах — после холодных ветров вновь неожиданно проглянуло солнце, снова все оттаяло; на голых ветвях распелись синицы.

С тоской смотрела Таня на улетающих лебедей. Неожиданное оживление природы не радовало. Неволя! Даже милое название села у въезда намалевано немецкими буквами. А это ненавистное слово «ферботен» — «запрещается»! Оно вопит со всех бумажек, расклеенных на заборах и стенах: «ферботен», «ферботен»… Тошно!

Из дома Васильевых доносился мерный грохот. Подпол был открыт. Таня спрыгнула вниз. В полутьме две фигурки крутили тяжелые жернова.

— Здравствуйте, мальчики! Кого сменить?

— Мы не устали, — ответил Журка, не переставая вертеть жернов.

— На праздничный пирог позовете?

— Какой нынче праздник! Поем и вспоминаем, как раньше было седьмого ноября, — сказал Миша, на ходу сменяя руку.

Высокую-высокую арку возводили когда-то должинские плотники у моста. Школьники привозили из леса ельник, увивали воротца зеленой хвоей, пестрыми флажками. Все любовались аркой, когда проходило под нею сельское шествие. Впереди, конечно, школа со знаменем. За школой — колхоз. Девушки и парни форсят обновами. В одном краю песню кончают, в другом — начинают. Гармонистов целый ряд — почет гармонистам! — частушечники перекликаются, как петухи на заре…

— Я, по правде сказать, думал, к ноябрьским праздникам прогоним немцев, — сказал Миша. — Не придется, видно, праздновать.

— А почему бы и нет! — задорно воскликнула Таня. — Отпразднуем, да еще как! Соберем молодежь, споем и потанцуем. Или, ребята, нам и это «ферботен»?

Утром Миша встал с беспокойной мыслью: удастся ли Танина затея?

В миске дымилась картошка, ржаной пирог лежал прикрытый полотенцем, чтоб не остыл. Только сели за стол, с порога раздался басовитый возглас:

— С праздником!

— И тебя с праздником, Саша!

Немков положил на стол пирожок с яблочной начинкой, вынул из кармана тужурки бутылку, тряпицей перевязанную у горлышка.

— Попробуйте наливочки. Родительница прислала.

Разлили по кружкам, чокнулись:

— За Родину!

— За победу!

— За сыновей, Нина Павловна!..

— И вы уже встали? Сегодня не спится. — В нарядном белом платье с синей каймой по подолу, в накинутом на плечи платке у дверей стояла Таня. Лицо ее освещала особенная, «Танина» улыбка. — Здравствуйте! И всех с праздником! — Она выпростала из-под платка тарелку с ватрушкой.

Нина Павловна шутливо взмолилась:

— О господи! Совсем задарили…

— Мир вам — и я к вам! — поздоровался вошедший Василий Федорович, чисто побритый, одетый по-праздничному. — Пришел порадовать: в столице состоялось торжественное заседание. Павел Афанасьевич передал…

Нина Павловна сложила ладони на груди:

— Как это хорошо! Миша!..

— Что? Моя правда! — крикнул Миша, хотя с ним никто не спорил. — Вот увидите: и парад был!..

Зашла «на минутку» и Мария Михайловна, тоже порадовалась новости. Спаянные одними мыслями, одним делом, одной тайной, они тянулись друг к другу. За чаем обсудили Танино предложение: несмотря ни на какие «ферботен», день Октябрьской революции отметить торжественно.

Сразу же начались хлопоты. Клава — племянница Матроса — пообещала было достать ламповое стекло, но Матросиха наотрез отказалась: «Стеклышко теперь ни за какие денежки не сыщешь…»

А где раздобыть керосин? В немногих избах горели лампы, больше сидели с лучиной. Миша обошел дружков — по пузыречку, по лампадничку набрал половину снарядной гильзы.

Часу в четвертом парни под полами тужурок натаскали полешек.

Теперь спички… Тоже редкость в селе. Хозяйки в золе держали тлеющие угольки. Растапливали печи одним огоньком, от избы к избе осторожно переносили его. Оберегая от ветра, принесли и в сельсовет горящую лучину.

Весело затрещали поленья в печке, отбрасывая блики на вымытый пол.

Татьяна принесла-таки большую лампу, зажгла, подвесила на крючок. Ярко-оранжевый круг заиграл на дощатом потолке. Стало тепло и уютно.

Веселье разгоралось, как разгорается костер, — не сразу. В углу Миша на мандолине и Немков на гитаре играли по заказу девушек; те стояли перед ними в обнимку и пели песню за песней. По шутке, по песне стосковались!

— Ну-ка, Клавочка, частушечку, — подмигнул Саша. Девушка с мальчишескими ухватками озорновато взглянула на подруг, подмигнула:

Музыканты с задором проиграли повтор. Глаза у Миши совсем пропали в щелочках — от счастья, от лукавства.

Немков с напускным форсом приосанился.

— Уж ты-то, Санька, медведь медведем, — подтрунивали девчата. — Черный, глаза раскосые.

— Ну, ежели я не парень, так вы, девки, зарылись, — отшутился первый гитарист в селе.

— Танцуем вальс! — предложила Клава.

После танца Немков поднялся:

— А теперь послушаем, что скажет нам Таня…

Таня встала под лампу. Свет лампы позолотил пышные, волнистые волосы. Она говорила резковато и в то же время певуче:

— Друзья! Не так мы раньше собирались, правда? Кто пришел на наш огонек, тому, видно, дорого родное. Многое от нас сейчас отнято. Да не все можно отнять. Как дерево ни гнети, оно все вверх растет… Что еще я хотела вам сказать? Вчера, в канун двадцать четвертой годовщины революции, в столице, как всегда, состоялось торжественное заседание…

— И парад утром был! — крикнул из угла Миша.

— Насчет парада не знаю, — улыбнулась Татьяна, — но заседание Моссовета — это верно, состоялось!..

Все захлопали в ладоши. Немков вышел на середину, задев головой лампу.

— Правильно Татьяна сказала. Мы у себя дома, и бояться нам не к лицу. Но если все-таки заглянет какая-нибудь холера — без паники, пляшите и пойте. У нас сборная — договорились? А сейчас — кадриль!..

В дверях толпились женщины — пришли посмотреть, послушать. Раздался чей-то горестный вздох: одни девчата, горе-то! Приведется ли свидеться когда с сыночками?

— Сынов всегда надо ждать, — отвечала Мария Михайловна. С шутливой грубостью стала протискиваться: — А ну-ка, пропустите, около молодых посижу — сама помолодею…

— Не пронюхают ли немцы?

— Мы же все свои, должинские.

— На чужой роток пуговицы не нашьешь… Время такое.

Тут подошли старшие ученики, попросили учительницу почитать стихи. Девчата, как бывало в школе, радостно подхватили ее под руки.

Первые слова Лермонтова были так произнесены, что все почувствовали: это мать говорит с каждым из них.

Вечер продолжался. Плясали, пели; пели много — у каждого ведь есть любимая песня.

— Давайте играть в «Три правды», — предложил кто-то.

Игру «Три правды» в село привезли должинцы-студенты. Вопросы вначале были шутливые, кто о ком «страдает», у кого какой «дролечка».

Нине Павловне тоже пришлось сказать свои «три правды».

— Что хотела бы увидеть? Побольше счастливых на земле. Чего не терплю в человеке? Себялюбия. О чем мечтаю? Ой, ребятки, ребятки! Раньше мечталось о многом. Теперь об одном: дожить до победы нашей…

— Доживем!.

— Керосин-то уже догорел. Пора и по домам, — сказал Саша.

— Хорошо, что собрались. А доброму делу — хорошую песню. Споем последнюю, — предложила Мария Михайловна.

Никогда они так не пели. Никогда не вкладывали в эту старую революционную песню столько затаенных мыслей, собственной своей жизни. Это над нами веют враждебные вихри. Нас гнетут темные силы. Это нас ждут безвестные судьбы. Это мы поднимем знамя борьбы — другого выхода нет…

Не хотелось расходиться.

Таня и Саша, Клава с братом, Миша остановились на мосту. Облокотились на перила. Чернела родная Северка — своя и не своя. Потихоньку тосковала немковская гитара.