Волхов не замерзает

ЛИСТЬЯ НАД ВОДОЙ, ЛИСТЬЯ ПОД ВОДОЙ…

Опасными стали большие дороги. Не перейти железнодорожную линию, не пробраться к подпольным группам в Речках и Учно. Тем не менее ходили со старскими подпольщиками в разведку. Сведения раздобыли важные, помогли бойцам разгромить фашистский штаб в Болоте.

Вот бы теперь и послать депешу в Смольный: «Кочующее орудие действует!» Нет связи с Ленинградом.

Павел подходил к Должино. У проселка он услышал быстро приближающийся шум мотоциклов. Уже не успеть, не спрятаться! Мотоцикл круто развернулся перед Васькиным. Жандарм спустил с педалей ноги на землю, наставил автомат.

Павел оглянулся. Позади — еще один мотоцикл, с коляской. Накреня коляску, вылез унтер-офицер полевой жандармерии. Парабеллум в его мясистых пальцах казался игрушечным.

— Руки поклядывай за спину!

Автоматчик вывернул у задержанного карманы.

Павел разобрал только одно слово «партизанен», унтер по-немецки говорил жандармам:

— Мне его рожа не нравится. Партизан. Отведите за тот камень…

«Глупо кончается. Еще ничего не успел… Пять шагов до валуна… К черту! Разве я не знаю своих сил?» Руки Павел так и держит позади, как велели жандармы. Еще немножко просунуть пальцы за ремень под рубашку…

Миг — и Васькин бросается к валуну. Откидывает правую руку. Бросает гранату. Пригибается. Комья земли падают на спину. Грохот. Пламя. Стелющийся дым…

Павел несется легкими скачками, как птица, готовая оторваться от земли. Петляет между валунами.

Очередь из автомата. Обвисают простреленные лапы елей, с треском падают сучья.

Справа низкорослые березки. Тянет гнилью с болота.

«Тью… тью… тью…»

Теперь он пробирается сквозь высокий малинник. Все мягче почва под ногами. Неожиданная прогалинка, от нее малоприметная тропка.

— Не туда! — тихий голос вдогонку. — Быстрее — в зыбца!

Павел обернулся в сторону, откуда послышался шепот. В кустах зашуршало. Ломая ветки, вышел подросток:

— Сюда идемте, за мной!..

Пригнувшись, оба нырнули в прохладную темень тальника. Под ногами захлюпало. Ноги все глубже увязали. Начинался зыбун. Павел не заметил бочага, попал ногой в яму с болотной жижей.

— Мне в след идите, — сказал проводник и тут же сам угодил в колдобину. — Вот черт!..

Там и сям возникали бурные фонтанчики, взлетали комья земли. Отражение облачков и кривуль-березок колебалось и вздрагивало в болотной воде.

— Ложись! — Павел притянул парнишку, оба плюхнулись наземь. — Наугад стреляют…

Мальчик уткнулся в плечо Павла. Васькин вполголоса спросил:

— Ты-то сюда как попал?

— Лозу резал на веники…

С сухим звуком рассыпались очереди: «Тра-та-та-та… Тра-та-та-та….»

Несколько минут молчали, вдыхали прелый, пахнущий водорослями воздух.

— Противно.

— Ничего, привыкнешь.

— Что вы!.. Никогда.

Раздался пронзительный вопль. От неожиданности оба вздрогнули.

— Выпь кричит на Остречине, — сказал мальчик и неожиданно спросил: — А вам было страшно — ну, сейчас хотя бы, когда мы бежали?..

— Я, понимаешь, змей боюсь…

— Нет, правда?

— А что? — Павел понимающе улыбнулся. — Нет таких людей, которые бы ничего не боялись. Знаешь, кто храбрый? Кто одолевает страх.

— А почему вы не с ними?

— С кем?

— Ну, вы знаете…

— С партизанами?..

Мальчик не ответил. Все хорошие люди на фронте. Чем-то, однако, этот человек ему нравился: отчаянностью, бывалостью ли? Гранату — это он кинул?..

— Пошли. Немцы сюда не полезут.

— Куда ведете-то?

— В Яборково. Деревушка такая есть, на болотенье…

Снова заметили воду.

— А про Ленинград ничего не знаете?

— Борется наш Ленинград.

— В Должино листовки порасклеены: «Бои на улицах Петербурга».

— Верят?

— Не все. — Мальчик помолчал, потом вздохнул: — А все-таки есть такие, что никогда не боятся…

— Может быть, есть. Не видел.

— Есть. Вот у нас девушка… — Глаза у мальчика засверкали. — Пошла в стадо за коровой. Смотрит, под Белянкой фриц сидит, в ведро надаивает, доволен. «Гут молеко, девка». Злость ее взяла. «От детишек, — говорит, — урываешь». А он прижимает ведро к животу, смеется: «Гут молеко!» — «Да! Гут молоко?» Бац носком по дну. Немца всего молоком залила. Потеха!.. Ушла — и не обернулась. А вы говорите…

У деревни Яборково они расстались.

— Ну, спасибо… как тебя звать-то, спаситель?

Мальчик лукаво улыбнулся:

— А вас? Я вас знаю — это вы от нас однажды скрылись…

— Да и я тебя знаю, видел. Ну, о встрече ни гугу! Договорились? Девушке скажи: напрасный риск — еще не храбрость. Бонжур-покеда, друг!..

Из чердачного оконца поглядеть — Должино будто заколдовано. Из избы в избу не ходят. У завалинок на закате не собираются. Пройдут быстро с ведрами, сорвут что надо на огороде — и домой. Девчата попрятались: немцы прохода не дают.

На шоссейке шныряют немецкие машины. Надутые, чванливые офицеры в белых перчатках, в таких высоких фуражках — скворечня уместится. Ходят скопом. Хохочут, дурачатся. Норовят что-нибудь набедокурить, как дурак во хмелю.

К соседке в хлев забрались двое. Валяли дурака, гоготали, стали тащить корову. Издали был виден коровий, кровью налитый глаз. Женщина с ребенком на руках кидалась от одного к другому, упрашивала не уводить кормилицу. Вояки вытащили ножи, принялись размахивать, прыгать. Соседка ухватилась за коровий рог, тогда солдат неожиданно пришел в ярость и ударил женщину по животу сапогом…

Отсюда, с чердака, очень было бы удобно стрелять… «Мм-бац-бац!..» Повалится один… другой. Теперь — гранату. Бросать с опережением… «Мм-бац-бац!» Машина в огне. Крутятся перевернутые колеса. По радио передают: «От Советского информбюро… В селе Д. юный мститель пионер Миша В. уничтожил двух фашистов и подбил гранатой штабную машину». Сидят братишки в землянке, слушают и догадываются: «Ясный факт, это наш Мишка, мамин любимчик».

А вот и сама мама. В белом, как всегда, платочке и белой кофточке. Держит бадейку с картошкой, свободную руку для равновесия откинула. Эй, а это кто?

С мамой стоит мужчина, что-то говорит, склонившись над ней. Хоть козырек надвинут на глаза, но его из сотни можно отличить: болотный знакомец…

Пока добежал — мама опять одна.

— А где этот самый?

Мама удивляется, очень неискренне удивляется:

— Кто?

— Этот человек. С которым ты разговаривала.

— А ты его знаешь?

— Нет.

— Я тоже не знаю. И не интересно знать.

Ладно, все ясно. А как этот дядька умеет исчезать!.. Приходит в село, занятое немцами, — отчаянный!..

Будто два Должино, два села… Одно — на виду, другое скрытое. Листья над водой, листья под водой…

Таня, когда ей невмоготу оставаться наедине со своими мыслями, бежит к Нине Павловне отвести душу.

Пробирается задворками, чтоб не встречать немецкой солдатни.

Дома у Васильевых — один Миша. Что-то мастерит, на Таню и не взглянет. Таня подошла к комоду, в который раз засмотрелась на фотографию в рамке, выпиленной лобзиком. Мальчишки и девчонки. Выпуск Должинской школы-семилетки. Давно ли это все было?.. Выпускной бал продолжался до утра. Потом кто-то предложил пойти по ржи, по любимым стежкам. Подхватили Нину Павловну под руки — и с песнями через все Должино. О чем рассказала им учительница в этот вечер?

В глухой тайге, оказывается, устраивают хижинки такие — ничьи. Одинокий путник найдет в них и кров, и солому, и дрова, чтоб согреться у очага. Перед тем, как вновь собраться в дорогу, сам принесет охапку хвороста — для другого. Каждый должен оставить что-то хорошее. Человек не для себя родится. Он появляется на свет, а для него уж многое приготовлено другим. Он умирает — и все остается людям.

Задумчиво взяла с этажерки книгу, перелистала, поставила на место, тронула струны мандолины, висевшей на гвоздике.

— Не играешь?

— Не до того.

Девушка спросила: заметил ли Миша, что кто-то срывает фашистские газеты и плакаты, — вот смельчак!

«Смельчак»? Миша от этого слова так хватил топором, что едва не попал по пальцу.

— Хорошо, только мало этого, — вздохнула Таня.

Мальчик отложил топор. А что еще можно сделать? В глазах его был такой жадный интерес, что Таня не выдержала, улыбнулась. Улыбка у Тани особенная — ребячливая и лукавая, лицо от улыбки сразу становится красивым.

— Я вот думаю, Мишук: немцы-гады считают, что все их боятся. Что все у них в ногах валяются. Если бы сделать что-нибудь такое… свое написать, что ли?..

— А ты знаешь, что сказал один человек? Напрасный риск — не храбрость…

Глаза у Тани потемнели, лицо погасло.

— Струсил? Я-то думала…

Дело принимало плохой оборот.

— Что ты, «струсил». Не я сказал это — греческий один полководец…

— Напрасный риск!.. Да разве это напрасный риск, Мишук, ты подумай!..

— Так он не про это. А про то, как ты с немцем тогда, помнишь, — «Гут молеко»…

— Греческий полководец…

Вот пристала! Миша подал тетрадку, чернила, проверил, плотно ли прикрыта дверь.

— Ладно тебе… Пишем?

Вскоре на столе лежали листки с печатными лиловыми буквами.

«Урожай прячь, а немцу — кукиш!»

«Парни и девчата! Не ходите на оборонные работы. Фашисты — убийцы ваших отцов и братьев».

— Надо бы про Ленинград… — Миша вопросительно посмотрел на девушку.

— А что мы про него знаем?

— Я знаю! Вокруг города глубокие рвы и насыпи. На дорогах волчьи ямы. Улицы оплетены колючей проволокой. Баррикады. На крышах — пулеметы и снайперы. В Неву вошли корабли. Сам Буденный прискакал…

— Буденный? И что ты все сочиняешь?

— А как же по-твоему?

— Ладно! — решительно согласилась Таня. — Пиши: «Не верьте брехунам. Город Ленина — наш, советский. Врагу там не бывать!»

Миша смазал опарой листовки, положил на дно ведра.

— Не боишься? — запоздало спросила Таня. — Смотри! И Нину Павловну не спросили…

— Не знаешь ты мою маму?..

Миша любил с шиком, не держась за коромысло, носить налитые доверху ведра, а тут и без воды крепко ухватился за коромысло. Тяжелыми показались пустые. Позади шла Таня. Любой фриц мог сейчас подскочить, позубоскалить, заглянуть в ведро, где лежали смазанные опарой листовки.

Таня озорно подмигивала, когда сын учительницы оборачивался.

— Иди, дружок! Смелее!..

Рукописные листовки вызвали много толков в селе. Странички с голубыми линейками вступили в поединок с фашистскими газетами и яркими плакатами.

Урядник скреб ногтями по доскам заборов, по церковной стене.

Забегал к Васильевым. Не знает ли Нина Павловна, кто под него подкапывается? Из должинских вроде никто в партизаны не ушел…

Миша посмеивался. Нина Павловна радовалась хорошему настроению сына, не подозревала ничего.

— Сходил бы к Саше, звал он. Мандолину просил захватить…

Чудной этот Сашка — захватить мандолину! Какая теперь сыгровка!..

Однако пошел. Монтер с гитарой валялся на кровати. Пышный красный бант повязан у головки грифа. Немков тихо перебирал струны и пел свое любимое — про море.

— Что ж ты без мандолины? — встретил он Мишу. — Сто лет не репетировали. На сборную позовут — опозоримся…

О вечеринках думает! Рад, что не попал на войну. Окопался. А еще комсомольцем был!.. Говорил: «Мне с мальчишками лучше, они чище живут, меньше врут…»

— Ты куда, Михайло? Никак у тебя водица из глаз брызнула? Отчего?

— Так…

— Понятно. Слушай, вот я зачем тебя позвал: отхватил бы кусок провода ихнего. Можно телефончик смастерить — от моей избы до твоей. А? Идти не надо, берешь трубку: «Але! Кто на проводе? Товарищ Васильев?.. Будете в другой раз лепить запретную агитацию на стены — выбирайте время потемнее… И, между прочим, не на мой забор — не желаем портить отношения с властью…»

Миша молча рванулся к дверям. В прищуренных глазах Саши запрыгали веселые искорки:

— Погоди, рассердился… Серьезно, Миша: достань проводочек. Понимаешь, без пропуска из села не пускают; немцы и так на меня глаза пялят…

О чем он говорит: отрезать провод? Немцы в штабе берут трубку: «Алло, алло!..» Трубка молчит. «Как же так! Надо срочно передать приказ…» Молчит трубка!..

— Ладно, сделаю. Давай кусачки.

От Немкова Миша прямо отправился к Журке.

— Ступай к старосте, попроси лошадь. Будем сено возить.

С возком подъехали к дальнему сараю, у самой Северки, как велел Саша. Он уже поджидал.

— Где? — спросил глазами.

Миша тоже глазом показал: под сеном у борта телеги.

Немков, оглядываясь по сторонам, вытащил кое-как свернутый моток телефонного провода, прикрыл мешковиной, понес к речке.

Ребята свалили полвоза сена.

Монтер вернулся, пожал обоим руки:

— Спасибо.

— Это еще не все. — Миша зашарил по телеге. — Смотри — вот!..

— Сашка, трофей это! Солдатский ранец…

Сашка схватил ранец за ремень, изо всех сил швырнул в лопушник:

— Да ты что, сундук этакий! Что за самовольщина?

Схватил за грудки.

Дурацкая привычка — сразу пускать в ход силу. Миша поднялся с кучи сена. От обиды слюну не сглотнуть: ждал одобрения — получил взбучку.

— Я думал, там бумаги… секретный план…

— «Думал»… Велик лоб, да во лбу-то мох. — Саша приметно остыл; наконец совсем миролюбиво, даже вроде виновато спросил: — Как же ты исхитрился?

— Только перекусил провод, слышу: бежит кто-то. Я — в траву. Попался, думаю. Приподнялся на локтях. Фриц! Я и обмер. А тот скинул ранец — да в кусты. Меня словно бес какой: «Стащи!» Не хочу, а ползу. Рука сама тянется. Схватил ранец — и деру!

Не так собирался Миша обо всем этом рассказать, но после Сашкиной вспышки не было настроения. Тот, неуловимый, так бы не поступил, конечно…

Потом они все-таки раскрыли ранец. Смена белья. Порошок от вшей. Полотенце с петухами. Детские сапожки — краденые. И книжечка. В словаре-разговорнике немецкими буквами напечатаны русские слова: «Ты коммунист?», «Ты комсомолец?», «Где есть партизан?»

Секретного плана в ранце не оказалось.