Восхождение Плотника. Том 3

Глава 12

За воротами деревни нас проводили угрюмые взгляды стражников. Сенька с вышки что-то буркнул напарнику, но я не расслышал и не стал вслушиваться, ибо мнение стражи о наших лесных прогулках волновало меня примерно так же, как прогноз погоды волнует рыбу.

Спуск с холма, ельник, овраг с ручьём. Петруха шагал рядом, вертя головой по сторонам с такой частотой, что я начал опасаться за сохранность его шейных позвонков. Каждый хруст ветки заставлял амбала вздрагивать и хвататься за вилы, а когда из-под куста выскочил заяц, Петруха издал горловой звук, от которого заяц рванул прочь с удвоенной скоростью.

— Петя, успокойся. Ты зайца напугал сильнее, чем он тебя.

— Я не зайца испугался, — обиженно пробубнил Петруха. — Просто удивился. Неожиданно выскочил, подлец ушастый.

Древомир от нас не отставал. Очевидно санаторий с целительным дубом под боком шел ему на пользу. Мастер молчал, экономя дыхание для подъёмов, и лишь изредка покряхтывал, когда сапог проваливался в рыхлый мох.

Через полтора часа ходьбы мы добрались до поляны. Я первым вышел на открытое пространство и обвёл рукой территорию.

— Вот здесь и будем строить.

Петруха огляделся, и на его лице проступило облегчение: ни лешего, ни волков, ни иной лесной живности в пределах видимости не обнаружилось. Только сосны, мох, журчание ручья в овраге и морозный воздух, напоенный хвойным ароматом.

Древомир прошёлся по поляне и одобрительно хмыкнул.

— Место неплохое. Грунт плотный, уклон для стока есть. А вот ельник с севера это вообще подарок, защитит от метели и ветра, да ещё и бесплатно.

— Я тоже так думаю. — Улыбнулся я и объявил сбрасывая мешок с инструментом. — Будем строить землянку. Заглублённую на полтора метра, с бревенчатым каркасом и перекрытием из кругляка, утеплённым глиной и мхом. По сути, это полуподвальное помещение с надземной частью в метр высотой. Тёплое, сухое и незаметное со стороны, потому что крышу мы засыплем землёй и обложим дёрном, и по весне она зарастёт и сольётся с ландшафтом.

Петруха поковырял мох носком сапога и с сомнением посмотрел на промёрзшую землю.

— А копать-то как? Грунт же колом стоит.

— Верхний слой промёрз сантиметров на двадцать, не больше. — Пояснил я. — Ниже чистый суглинок, мягкий и податливый. Верх сковырнём, а дальше пойдёт как по маслу.

Я подобрал палку и прочертил на подмёрзшем мху контур будущей мастерской. Прямоугольник двенадцать на восемь метра, вытянутый с севера на юг, с входом на южной стороне, обращённой к оврагу.

На стройке подобную разметку делали теодолитом и рулеткой. Здесь же я обходился палкой и собственным глазомером, натренированным за четыре с лишним десятилетия работы на объектах, где точность измерений определялась не лазерным уровнем, а прищуренным глазом мастера.

— Петруха, начинай с юго-восточного угла. Снимай дёрн и верхний слой, складывай отдельно, пригодится для засыпки крыши. Я пойду с северо-запада, встретимся посередине.

— А мастер? — Спросил Петруха.

— А мастер будет тебя палкой по хребтине бить, если начнёшь отлынивать. — Усмехнулся я и принялся за работу.

Благодаря узлам сформированным по всему телу, я без особого труда вгонял лопату в мёрзлую землю и выворачивал огромные пласты беспокоясь лишь о том чтобы черенок не сломался. Забавляло ещё то, что каждый бросок грунта давался легко, будто я перекидывал не тяжёлую глину с камнями, а рыхлый торф из садового мешка.

Древомир без дела тоже не сидел. Нашел сухостой, это деревья такие, умершие и давно высохшие. Раскачал их и повалил, после чего принялся обтёсывать их формируя заготовки для каркаса. Благо сухостоя, вокруг было навалом.

Мастер работал неторопливо, каждым ударом снимал ровный слой древесины, а щепа летела в стороны заполняя лес мерным постукиванием.

К полудню первого дня мы выкопали котлован на половину глубины. Я спрыгнул вниз и проверил стенки, простучав их обухом топора. Суглинок был плотный, однородный, без крупных камней и корней, и стенки котлована стояли ровно, без осыпей, что для глинистого грунта было удачей. Обычно на песчаных почвах стенки обваливаются быстрее, чем прораб успевает выругаться.

Мы перекусили на краю котлована, блинами приготовленными Анфиской и хлебом с салом. Запили это дело ледяной водой из ручья, а после вернулись к работе.

До конца дня удалось углубить котлован до полутора метров. Стенки я подровнял лопатой, срезая выступы и заглаживая углы, а на дне утрамбовал глину, пока она не стала твёрдой, как бетонная стяжка. По углам котлована вырубил гнёзда для угловых столбов, глубокие и ровные, чтобы каркас встал намертво и не сдвинулся ни на миллиметр.

Тем временем Древомир заготовил два десятка брёвен-стоек из сухих сосен. Каждое бревно было ошкурено и затёсано на конус с нижнего конца, чтобы плотнее входить в гнездо.

К вечеру первого дня каркас стен стоял в котловане, обвязанный поверху продольными лежнями, стянутыми в шип и закреплёнными нагелями. Четыре угловых столба, по три промежуточных вдоль длинных стен и по два вдоль коротких, образовали жёсткую пространственную конструкцию, способную выдержать вес перекрытия, засыпки и снеговой нагрузки.

В деревню вернулись уже ночью. Разошлись по домам и спали без задних ног. А на утро снова отправились в лес.

Стены будущей мастерской обшили горбылём, нарезанным из сухостоя и подогнанным так плотно, что между досками не пролезло бы лезвие ножа. Снаружи обмазали глиной, замешанной на воде из ручья и армированной сухой травой и мхом.

Глина легла на доски ровным слоем, закрывая все щели и неровности. Внутренние стенки котлована тоже промазали глиной для гидроизоляции, чтобы грунтовые воды не просочились внутрь по весне.

Перекрытие собрали из семи брёвен, уложенных поперёк котлована на продольные лежни. Брёвна были калиброваны по диаметру, ошкурены и подогнаны друг к другу без зазора. Поверх брёвен настелили слой бересты, содранной с сухих берёз, для пароизоляции. На бересту уложили полуметровый слой глины, перемешанной с мхом, а сверху засыпали землёй и обложили дёрном, снятым при копке котлована.

Вход я устроил с южной стороны, в виде наклонного спуска с деревянными ступенями, вырубленными из цельных чурбаков и вкопанными в грунт. Дверь сколотили из трёх дубовых досок на шпонках, навесили на берёзовые петли и подогнали к косяку так плотно, что сквозняк внутрь не пробивался даже при сильном ветре.

Внутри землянка было просторнее, чем казалось снаружи. В высоту места достаточно, чтобы и я, и Петруха могли стоять в полный рост в вытянутыми вверх руками.

Земляной пол я утрамбовал до каменной плотности и покрыл слоем сухой хвои для тепла. В дальнем углу соорудили очаг из речных камней с дымоходом, выведенным через крышу, и когда Древомир разжёг в нём первый огонь, землянка наполнилась сухим теплом, а дым послушно потянулся в трубу, не задерживаясь внутри.

— Неплохо, — Древомир обошёл помещение, простукивая стены палкой и прислушиваясь к звуку. — Стены подсохнут и вообще будет красота. Хотя темновато. Нужно либо окошко, либо лучин понатыкать.

— Эта мастерская временное решение. Возведём полноценную когда продадим Кирьяну пару партий мебели. А пока поработаем с лучинами и светом от очага.

— Может так и оставим? Если будем сидеть под землёй, то так нас хоть леший не найдёт. — Петруха огляделся так, будто забрался в медвежью берлогу и не был уверен, что хозяин не вернётся.

— Не переживай, всё будет хорошо. — Сказал я хлопнув Петруху по плечу. — Ладно, на сегодня хватит. Завтра перевезём пресс и начнём работать.

Обратный путь прошёл без происшествий. В деревню мы вернулись к закату, усталые, перемазанные глиной и пропахшие сосновой смолой. Петруха откланялся у калитки Григорьева двора и поковылял к жене, волоча за собой вилы и бормоча что-то про горячую похлёбку и тёплую постель. Древомир бодро зашагал к дому шепча себе под нос «Как там мой дубок? Надо бы полить».

Я проводил мастера до крыльца, а после направился в баню. Дрова в каменке разгорелись быстро, и пока помещение прогревалось, я сидел на лавке и думал о том, что за два дня мы втроём сделали работу, на которую в прошлой жизни ушла бы неделя с бригадой из пяти человек.

Жива в моих узлах и Петрухина сила творили чудеса, которые в моём мире объяснили бы только одним словом — допинг. Впрочем, жива это и есть допинг в чистом виде. Только не разрушающий организм, а наоборот укрепляющий его.

Когда каменка раскалилась, я стянул рубаху, штаны и залез на полок. Горячий воздух обрушился на кожу плотной обжигающей волной, и я зашипел от удовольствия: каждая мышца гудела от двухдневной работы, а жар проникал в кости и снимал напряжение, скопившееся от макушки до пяток.

Лёжа на полке я думал о инциденте с разбойником которому я проломил череп. Мне нужно научиться контролировать силу, иначе любая потасовка будет закончиваться чьим-нибудь проломленным черепом. И за мной потянется шлейф трупов, неминуемо ведущий к виселице.

Я сел на полке, скрестил ноги и закрыл глаза. Представил свои каналы, четырнадцать узлов, горящих зеленоватыми огоньками в темноте сознания. Энергетическая сеть пульсировала ровным мощным ритмом, и жива из священной рощи вливалась в неё непрерывным потоком, заполняя каждый узел до краёв.

Я сосредоточился на правой руке и начал экспериментировать. Сперва направил живу в кулак на полную мощность, и мышцы предплечья напряглись так, что на коже вздулись жгуты вен, а пальцы сжались с силой, способной раскрошить кирпич.

Потом убавил поток наполовину, и хватка ослабла до уровня крепкого мужского рукопожатия. Ещё наполовину, и рука стала обычной, человеческой, без сверхъестественного усиления.

Я повторил упражнение десять раз, двадцать, тридцать, нащупывая грань между достаточной силой и избыточной. Процесс напоминал настройку редуктора давления на водопроводе, когда крутишь вентиль по миллиметру, пока стрелка манометра не встанет на нужную отметку. Слишком мало давления, вода еле капает. Слишком много, трубу разрывает в клочья.

К тому моменту, когда моя кожа раскраснелась от банного жара, а пот залил глаза, я научился переключаться между тремя режимами с относительной точностью. Первый режим, обычный человеческий, без усиления живой, для повседневных задач и разговоров с людьми.

Второй, рабочий, с умеренным усилением мышц, для строительства и тяжёлой работы. Третий, боевой, на полную мощность, для ситуаций, когда на кону жизнь и церемониться некогда. Между вторым и третьим пока зияла пропасть, которую предстояло заполнить промежуточными ступенями, но для начала и три режима были неплохим результатом.

Я окатился ледяной водой, выскочил из бани и пулей влетел в дом, чувствуя, как мороз кусает мокрую кожу. Древомир уже спал, из-за двери его спальни доносился храп. Я забрался на печку, устроился поудобнее и закрыл глаза.

Тёплый войлок принял тело, натруженные мышцы расслабились. В наступившей тишине я отчётливо ощущал, как дубовый росток излучает живу, заполняя пространство вокруг себя мягким потоком энергии. И вот в этом потоке, укутанный его теплом, я решил попробовать сформировать новый узел.

Оставалась шея. Из четырнадцати сформированных узлов ни один не располагался выше сердечного, и шейный отдел позвоночника оставался пустым, как верхний этаж недостроенного здания, куда строители ещё не подвели коммуникации.

Раньше я опасался формировать узлы в шейной области, потому что там проходят сонные артерии и позвоночные сосуды, питающие мозг. Малейшая ошибка с давлением живы могла закончиться инсультом или параличом.

Но сейчас, лёжа в пяти метрах от дубка, источающего живительную силу, я чувствовал что всё будет в порядке. Жива текла по каналам не рывками, как раньше, а ровным мягким потоком, словно кто-то смазал все стенки канала маслом и убрал заусенцы, о которые энергия цеплялась.

Формирование вихря давалось настолько легко, что я даже засомневался, не снится ли мне это. Ведь прежние узлы рождались через адскую боль, через разрывы тканей и кровотечение, а тут живительная сила лилась в шейный позвонок покорно и мягко, будто сама знала, куда ей нужно встать.

Вихрь живы закрутился в основании шеи, между седьмым шейным и первым грудным позвонками. Тепло разлилось по задней поверхности шеи, поднялось к затылку и опустилось к лопаткам, охватив весь шейный отдел лёгким жаром.

Боль всё же проступила, но далёкая и тупая, как эхо прежних мучений, и я скрипнул зубами скорее машинально, чем от необходимости. Вихрь сжимался, уплотнялся, кристаллизовался в узел, и через четверть часа в правом верхнем углу зрения мигнуло сообщение:

«Узел живы сформирован. Локация: основание шеи. Ёмкость: 30 единиц. Общая ёмкость узлов: 744 единиц.»

Тридцать единиц вместо обычных двадцати. Шейный узел оказался крупнее остальных. Может, из-за близости к мозгу и центральной нервной системе канал в шейном отделе получился шире, чем в конечностях. А может, влияние дубка увеличило плотность формирования. Гадать бессмысленно, ведь система не объясняла механику, а лишь фиксировала результат.

Мысли плавно уплыли в заоблачные дали и последнее, что я запомнил перед тем, как провалиться в сон, это тихое молочное мерцание дубка в углу кухни.

Проснулся я от того, что кто-то колотил в дверь с такой настойчивостью, будто пришла пожарная инспекция с проверкой, а объект не сдан и половина огнетушителей просрочены. Я скатился с печки, зацепившись войлоком за угол лежанки, и едва не растянулся на полу, чудом удержав равновесие.

За окном серело раннее утро, часов пять, может шесть. Древомир уже стоял в сенях с палкой наперевес и прижимался ухом к двери, прислушиваясь. Лицо мастера было настороженным, но не испуганным, скорее раздражённым, как у прораба, которого разбудили среди ночи из-за протечки в бытовке.

— Кого нелёгкая принесла? — рыкнул Древомир, не открывая.

— Открывай, старый пень, пока я дверь с петель не сняла, — раздался знакомый голос, от которого у меня по спине пробежал холодок, а Древомир вздрогнул так, будто его током шарахнуло.

В гости пожаловала Пелагея собственной персоной. Вопрос в том, зачем она притащилась в деревню, куда по приказу Микулы её не пускали, и как она вообще миновала стражу на воротах?

Впрочем, второй вопрос отпал сам собой, стоило вспомнить, как Пелагея в прошлый раз перехватила стрелу на лету и пообещала превратить рыжего в жабу. С такими навыками и репутацией стража скорее сама откроет ворота и придержит створку, лишь бы ведьма не задержалась в деревне дольше необходимого.

Древомир стоял у двери и не двигался. Пальцы на рукояти палки побелели от хватки, челюсть окаменела, а на лице разыгралась борьба между двумя порывами, которые я уже наблюдал не раз.

Первый порыв велел распахнуть дверь немедленно и впустить женщину, чей смех он сравнивал с бегущим по камням ручьём. Второй порыв требовал запереться на все засовы и притвориться, что никого нет дома, потому что впускать ведьму в дом равнозначно тому, как впускать торнадо в бытовку и надеяться, что мебель уцелеет.

Древомир наконец сдвинул засов и распахнул дверь с таким видом, будто открывал ворота осаждённой крепости, приняв капитуляцию.

Пелагея стояла на крыльце в своём длинном тёмном плаще с откинутым капюшоном, с посохом из белого дерева в левой руке и холщовой котомкой через плечо. Серые глаза ведьмы мгновенно нашли Древомира, задержались на нём на пару секунд, скользнули по его выпрямленной спине, а после губы ведьмы чуть дрогнули, обозначив улыбку, которую она тут же спрятала за маской строгости.

— Не благодари за спасение, старый хрыч, — бросила Пелагея, переступая порог и окидывая кухню цепким хозяйским взглядом.

— И не собирался. Чего припёрлась? — буркнул Древомир, отступая вглубь сеней и сжимая палку так, будто готовился отбивать атаку. — Я тебя не звал.

— А я и не ждала приглашения, — Пелагея прошла мимо него, задев плечом, и Древомир дёрнулся от этого прикосновения так, будто его ужалила оса. — Трусоват ты для того чтобы меня в гости звать. — Она тяжело вздохнула и замерла остановившись у бочки с дубком. — Меня позвал кое-кто другой.

Ведьма провела пальцами по листьям дуба и спросила:

— Откуда он у вас?

— Леший подарил, — ответил я, спускаясь с печки и натягивая сапоги. — Когда я рощу исцелил и клинья из алтаря выковырял.

— Ага. Леший, ток ты это. Не трожь дубок то. — Вмешался Древомир. — Эт моё растеньице, чай другим его лапать не дозволительно.

Пелагея не ответила на его претензию. Она присела на корточки, и свободная рука потянулась к стволу деревца. Пальцы коснулись белёсой коры, и я увидел, как по руке ведьмы прошла зеленоватая волна, пробежавшая от кончиков пальцев к плечу и дальше, куда-то вглубь тела.

Пелагея закрыла глаза и просидела так с полминуты, не шевелясь и не дыша. Листья дубка чуть качнулись, хотя в доме не было ни ветерка, а молочное свечение на их кончиках усилилось, став ярче и теплее.

— Повезло тебе. — Сказал Пелагея посмотрев мне в глаза. — Не каждый получает полноценный узел священной рощи в подарок. Он связан с материнскими дубами общей нитью живы. Считай что в бочке твоей растёт благословение в чистом виде. Снимет боль, усталость, даже проклятия сможет развеять, далеко не все, но со слабыми точно справится. Болезни отступят, раны будут заживать быстрее, а посевы давать такой урожай, что закрома не вместят.

Она убрала руку от ствола и поднялась.

— Со временем он вырастет в полноценный белый дуб, — продолжила Пелагея, оборачиваясь ко мне. — Радиус действия увеличится, мощь возрастёт. Через год он будет питать всё живое в сотне шагов, через десять в пределах двух вёрст.

— А через сто лет? — Спросил я.

— Через сто лет здесь будет священное место, куда паломники потянутся со всех концов земли, — Пелагея усмехнулась, но усмешка вышла невесёлой. — Если доживёт. Вот только не доживёт.

— Почему не доживёт? — Встрял в разговор Древомир.

Пелагея повернулась к нему, и серые глаза её потемнели до цвета грозовой тучи.

— Потому что Микула его почувствует. — Прошептал я.

— Почему ты так решил? — Нахмурилась Пелагея и мне пришлось ей рассказать о своём визите в подвал старосты и о своих находках.

Тяжело вздохнув Пелагея кивнула:

— Что ж, это многое объясняет. — Задумчиво произнесла она. — Я подозревала, что он поклоняется чему то тёмному, но не была до конца уверена. Как ты и сказал чурбан в подвале это домашний алтарь, через который Микула поддерживает связь со своим покровителем. Если не сегодня, то завтра он и правда отыщет росток. Малый узел рощи излучает живу, и любой путник в радиусе нескольких сотен шагов ощутит этот поток так же отчётливо, как ощущает тепло от костра в морозную ночь. А Микула просто не сможет пройти мимо источника, который качает чистую живу прямо у него под носом.

— И на кой-чёрт ему мой дубок? — Спросил мастер.

Я сделал пометку насчёт того как быстро Древомир переобувается. То какого чёрта притащил этот куст? То сутки спустя «мой дубок».

— Микула попытается уничтожить росток или подчинить его, — продолжила Пелагея, присаживаясь на лавку и пристраивая посох к стене. — Он поступит с ним так же, как поступил с рощей: вобьёт в ствол костяной клин, развернёт потоки живы вспять и станет пить из деревца, как пил из двенадцати дубов.

Тишина повисла в кухне, нарушаемая только тихим потрескиванием углей в печи.

— И что делать? — спросил я.

— Вы можете унести дубок подальше от деревни. Увези его подальше, туда, где староста не ходит и куда его стража нос не суёт. А ещё лучше посади его там, где его защитит кто-то посильнее тебя.

— У вас на болоте?

— Ещё чего. У меня своих проблем хватает. — Фыркнула Пелагея.

— В таком из случаев я отвезу его в мастерскую которую мы строим неподалёку от священной рощи, — произнёс я и увидел, как Пелагея подняла бровь. — Леший дал добро. Если пересадить дубок туда, он окажется под защитой и лешего, и рощи одновременно.

— Разумно, — кивнула Пелагея с лёгким удивлением в голосе, будто не ожидала от бывшего алкоголика способности мыслить стратегически. — Хотя рискованно. Пока росток маленький, его легко уничтожить, достаточно вырвать из земли и бросить в огонь. Но если он укоренится рядом с рощей, материнские дубы примут его как своего и начнут питать напрямую. Тогда уничтожить его будет так же сложно, как срубить пятисотлетний дуб перочинным ножом.

Я мысленно поставил себе галочку: пересадить дубок на поляну при первой же возможности, до того, как Микула почует источник и заявится с визитом.

Пелагея покачала головой и произнесла:

— Да уж… Тридцать пять лет он кормил эту мерзость, копил силу и готовился к ритуалу в роще. Убил волхва, вбил клинья, развернул потоки, и если бы ты не вмешался, через год-другой он бы насосался живы до такого состояния, что ни я, ни леший, ни вся деревня, вместе взятая, не смогли бы его остановить. И всё из-за меня. Если бы я его не прокляла тогда…

— Это уже не имеет значения. Ошибки прошлого в прошлом. — Промолвил Древомир с состраданием смотря на Пелагею.

— Спасибо за понимание, бревно бородатое? — усмехнулась Пелагея посмотрев на мастера.

Древомир дёрнулся, будто его ткнули ножом, и багровая краска залила его лицо от подбородка до корней седых волос.

— На здоровье, карга старая. — Буркнул Древомир, но уголки его губ поползли вверх.

Повисло неловкое молчание. Древомир смотрел на Пелагею, а она на него. Прошла минута, может больше, после чего Пелагея спросила:

— Спина-то как?

— Лучше чем когда-либо, — буркнул Древомир. — Благодаря дубку и этому дубине. — Он кивнул сперва в сторону ростка, а потом в мою сторону. — И за обоих я глотку любому порву, хоть старосте, хоть лешему.

— Мастер, вы ранили меня в самое сердечко. Не думал что вы так тепло ко мне относи… — Усмехнулся я, но договорить не успел.

— Ярик, закрой рот, пока палкой по маковке не получил. — Рыкнул Древомир не сводя взгляда с Пелагеи.

Пелагея заливисто рассмеялась и её смех действительно был похож на ручей бегущий по камням.

— Может, чаю? — предложил Древомир.

— Не откажу… — Прощебетала Пелагея и тут раздался оглушительный грохот.

Не стук в дверь, а именно грохот, будто кто-то саданул по крыльцу кувалдой.